Рюриковичи 11

 
- Обломали зубы об псковские стены, ляхи! – с глубочайшим удовлетворением воскликнул царь, подробно ознакомившись  с донесением Шуйского и посланием засланного человека в стан Батория.
- Верно мыслишь, сын мой. Пошлю я воевод с войском под Псков.
- Позволь мне и брату моему Ивану возглавить отряды, – попросил Дмитрий.
- Молоды вы ещё воевать, – отрезал царь, недовольно хмуря брови.
- Самому двадесят и два лета было, когда Казань брал, – загорячился царевич Иван.

Дмитрий  поспешил вмешаться, видя, как отец уже  серчает.
- Батюшка, позволь и нам делом доказать, чего мы стоим, – Дмитрий умоляющим взглядом  посмотрел на отца. И так он напомнил ему свою покойную матушку, а его любимую жену Анастасию, что не мог  отказать в просьбе.
- Сговорились все против меня?! – проворчал царь.
- Не все. Я на твоей стороне, – трясясь, как заяц, царевич Фёдор  поспешно отступил от братьев старших. 
Царь лишь вздохнул, глянув на него. Он снисходительно относился к младшенькому, но называл Федора постником и молчальником,  да и разума тот был не большого. А старшими сыновьями он гордился, особенно Дмитрием.
- Кого из людей  с собой возьмёшь?
- Верных опричников твоих, – ответил Дмитрий и стал перечислять их поимённо: князя Петра Барятинского, братьев Антроповых, князя Василия Барбашина, боярина Фёдора Волкова, князя Ивана Засекина, князя Кашина, Елизара Корсакова, Милославского, князя  Трубецкого, Татищева, Степана Тургенева, Салтыкова, князей Пронского, Одоевского и Патрикеева.
- Все они  проверенные воины, – одобрил царь.
- Ты же отменил опричнину, батюшка, – вновь не удержался царевич Иван, а Фёдор перекрестился.
- Опричнину отменил, когда надобность в ней отпала. А люди  верные остались.
Много их в боях с врагами нашими полегло. Дмитрий перечислил тех, кто остался.
- Тебе же, Иван, я сам людей подберу. Богдан Бельский будет твоим главным советником.
Царевич Иван скривил губы, но перечить царю не стал.
- Пригляди, батюшка за моей супругой, пока в походе буду. На сносях она.
- Пригляжу, только вот на твою половину заходить не стану. Грех это.

- Твоя горячность чуть всё дело не погубила! – отчитал брата Дмитрий, когда они вышли от отца. - Предупреждал же тебя, что сам переговоры  вести стану.
 Иван покаянно опустил голову, но тут же, как норовистый конь, вскинул её вновь.
- Прости брат, не сдержался. Царевичи мы, али девицы, чтобы на привязи нас возле трона держать!

Тем временем у короля Сефана Батория появилась новая головная боль – его венгры грызлись с поляками. Ротмистр Жебржидовский привёл своего раненного и избитого  человека и поднял хай, что венгры никому житья не дают.
Пришлось пообещать повесить виновного. А тут ещё кражи участились. Один поручик, некто Пивка, украл у своего ротмистра Вонсовича деньги. Деньги у вора нашли, поручик в краже  признался. Многие возжелали, чтобы его казнили. Это тогда, когда и так людей не хватает.  Попавшийся на воровстве – хороший служака. Сам – не бедный, держал при себе восемь лошадей.  Вынудили поручика Пивка повесить, чтобы угодить большинству. Эти поляки грызутся и между собой. С паном Голковским опять скандал. Во время карточной игры, проигравшись, запустил блюдом в голову пана крайчего Мнишека и ранил того. Поляки разделились. Одни защищают Голковского, что он какие-то кольца проиграл, вот и впал в буйство. Другие – пострадавшего Мнишека. Смотрят друг на друга волками. Того и гляди за сабли начнут хвататься. Об  осаде Пскове забыли, а русские делают вылазки.
Литовские паны, озлившись на гетмана, написали на него пасквиль: «Негодяй стал паном, дьячок – настоятелем, школьник засел судить, сорвиголова управлять, а дьячок командовать». Ксендз Пиотковский тут же  отнёс пасквиль к гетману, а тот взбесился. Орал, «что каждый литвин,  или незаконнорожденный, или вор».
Немцы, так и не дождавшись выплат, просто взяли и молча дезертировали. Три тысячи вояк.
Король понимал, что ситуация становится неуправляемой, Псков ему не взять. Поссевино, на которого он возлагал надежды при переговорах с царём, не приехал. Прислал письмо, где посоветовал королю заключать мир на любых  условиях и возвращаться в Польшу, которую в скором времени ждут большие потрясения.

В Москве  вышел новый печатный листок:
«Армия короля Стефана тает под Псковом. Дезертирство, смерть от болезней и ран косит ряды польских захватчиков и иже с ними. Иные умирают, или попадают в плен от нелепых случайностей.  Лошадь знатного польского пана – князя Чарторыйского споткнулась под ним, отчего сабля выпала из ножен и ранила его в ногу. Сабля эта была напитана ядом.  Адский огонь охватил  рану. Промучившись три дня , пан сей помер.
Вильгельм Кетлер, племянник первого герцога Курляндского Готхарда Кетлера, командовал отрядом немецких наемников, действовавших в составе армии польского короля.
Кетлер лично возглавил атаку немецких пехотинцев и попытался залезть на монастырскую стену. Однако под ним подломилась штурмовая лестница. Кетлер упал с высоты по внутреннюю (русскую) сторону стены прямо в руки защитников монастыря. Сейчас он находится в плену и молится, чтобы его не казнили.
Из-за гордыни король Стефан не снимает осаду Пскова, жертвует людьми, но утратил веру в победу. Все три его драконьих зуба(герб Батория) пошатнулись.
Пришла пора их вырвать".

Вместе с выпуском листа, царевич Дмитрий со своим отрядом выехал из Москвы. Вслед за ним, с  другим отрядом. отправится царевич Иван.
День был пасмурный, зато тёплый. Листва значительно проредела, однако уцелевшие листья  весело качались в такт копыт лошадей. Жёлтая опавшая листва каймой лежала с двух сторон дороги, словно кто-то умышленно расчистил перед всадниками путь.
Поверх кольчуги на Дмитрии был надет  малиновый бархатный кафтан, отделанный соболем. И такая же шапка.
Все его люди были одеты точно также. Чем ближе они подъезжали к Новгороду, тем ощутимо становилось холоднее. Но прохлада лишь радовала Дмитрия. Он чувствовал необычайной прилив сил. Как и Баторий когда-то, так и царевич хотел решить спор одной битвой. Только в отличие от  польского короля, эта шахматная партия была за Дмитрием.
Король с одинокими пешками будет окружён и уничтожен.