Екатерина Великая

Поэма
Над Штеттином, над башнями седыми,
Где ветер прусский холоден и сух,
Не снилось Фике, девочке с иными
Прядями кос, что станет русской императрицей.
Дочь генерала, книжная девица,
Французских истин юная сестра,
Она не знала, как преобразится
Её судьба от росчерка пера.
Но голос крови, властный и незримый,
Шептал сквозь карты, атласы, тома:
Тебе владеть империей.
В санях скрипучих, в снежной круговерти,
Спешит в Россию юная княжна.
Здесь правит Елисавета.
Здесь жизнь причудливо смешна.
София-Фредерика. Крещенье.
Екатерина. Ледяной обряд.
Здесь началось великое ученье —
 Смотреть вперед, не пятиться назад.
Уродливый, инфант супруг-наследник,
Любовь, интриги, скучный бал.
Но в тиши своих покоев,
Она читала всё, что Монтескьё писал.
Она чертила вечные чертежи,
Чтоб империю превратить в часы,
Где бьют века, где ржавчина не знала
Ни шестеренок, ни святой росы.
Июньский полдень. Ораниенбаум.
Инфант играет в оловянных солдат.
А за спиной уже рокочет, словно пламя,
Гвардейский полк. Нет отступать назад.
 Орловы, Дашкова, решимость и отвага.
«Я или он. Империя, держись!»
Над Петербургом реет вольно шпага,
Перерубая мертвенную жизнь.
Пётр свергнут. В Ропше — тень и бремя.
История не терпит пустоты. Она взошла.
И утвердилось время несокрушимой, женской правоты.
Она берет не скипетр — стальное перо.
«Наказ» летит сквозь тысячи умов,
Комиссия гудит в столичных залах.
О равенстве, о строгости основ,
О вольности в непаханых наделах.
Но Пугачев, как огненная язва,
Вспорол Урал, спалил казацкий стан.
И поняла властительница сразу:
Просвещенье — для тех, кто не тиран.
Закон — для всех. Но власть — одна, как море.
И бунта чернь усмирена в крови.
Григорий. Свет. Таврида. Южный зной.
Фельдмаршал, друг, любовник и мучитель.
Он держит ключ, играя с сатаной,
Чтоб видел Крым заморский небожитель.
Он воздвигал не призрак деревень —
Верфи, порты и новые станицы.
И лег у ног Таврида, словно тень,
Сложив у ног империи границы. Разделы Польши.
Гибель Речи Посполитой. Суворов, Рымник,
Измаил, снега. Она кладет державу на плечи,
И та легка, как в небе облака.
Она привьет себе коровью Оспу,
чтоб страх развеять над страной.
И смерть, играя с царской кровью,
Обходит трон по тропке ледяной.
Двенадцать лет, двенадцать разных судеб,
Двенадцать именитых верных слуг.
Народ их любит, судит и осудит,
Но каждый — больше, чем сердечный друг.
Орлов, Ланской, Васильчиков и Мамонов,
И Зубов, юный баловень судьбы...
Она прощала их, не строила капканов,
Не зная в страсти яростной борьбы.
А ночью, сбросив пудру и алмазы,
Она писала пьесы и стихи.
Ее ума причудливые стразы
Сверкали всеми гранями.
В тиши ночной, в кругу Вольтера и Дидро,
Она вела неспешные беседы.
И для России, вставшей на крыло,
Сулила только новые победы.
Не снилось Фике, девочке упрямой,
Что станет в тридцать три полубогиней,
Сжимая скипетр опытною дланью
Над северной твердыней. Она одна.
Вокруг — лишь маски, льды,
Гримасы сына,
Павла, за портьерой.
Она прощала. И врагов, и слабость
Свою, и старость, что брала свое.
Она вдыхала золотую сладость
И одиночество —
Проклятье бытия.
Она не ждала тени за спиною —
Той тени, что оставил Петр-властитель.
Она сама была стальной волною,
Просвещена, но власти злой ревнитель.
 Она писала правила сама,
Но для крестьян не отменила рабства.
Ее тюрьма — не стены, не тюрьма,
А старость, скука и пустое царство.
Она боялась сына. И не зря.
Павел смотрел на мать с немой угрозой.
Тридцать четыре года. Кончен век.
Она, устав от власти и от славы,
Смотрела, как ложится первый снег
На мраморные львы и переправы.
Она хотела тишины. Заснуть.
Оставить внукам — Александру,
Константину — Державу, выбравшую верный путь,
И не вдаваться в горькую судьбину.
Но в спальне старой, в утреннем дыму,
Где тень Петра мерещилась у двери,
Удар прервал великую чуму
Ее страстей, ее ума и веры. И замер век.
И золотой туман
Окутал трон, оставив нам в наследство
Ее «Фелицу», южных стран дурман
И бедное, но подлинное детство.
Она легла. И кончен маскарад.
 Но Россия до сих пор помнит великую императрицу.