Глава 17. Сосна Плиния, или полдела сделано

Глава 17. Сосна Плиния, или полдела сделано

Тётя Маня достала из кармана передника старинные карманные часы на цепочке, которыми пользовались её бабушки. Стрелки показывали без четверти семь. Она внимательно посмотрела на циферблат, потом подняла глаза к узкому окну каморки, где в просвете между крышами уже проступала бледная  Луна.

И вдруг произнесла странную, почти бессвязную фразу, от которой у Любови Ивановны по спине пробежала дрожь:

— Сосна поднялась. Юпитер пал. Ректина ждёт.

Лариса испуганно посмотрела на подругу, но та лишь покачала головой — она тоже не понимала. Тётя Маня не стала ничего объяснять. Она лишь махнула рукой, призывая их за собой, и направилась в самый тёмный угол каморки, где за стопками старых холстов, подрамников и свитков гравюр, казалось, не было ничего, кроме глухой стены.

Но тётя Маня уверенно отодвинула тяжёлый холст с каким-то мрачным пейзажем, и женщины ахнули. В стене за картиной оказалась маленькая дубовая дверца, окованная потемневшими железными полосами. Тётя Маня нажала на незаметный выступ в косяке, и дверца со скрипом отворилась, открыв узкий, тёмный проём.

— Проходите, — прошептала она, с трудом протискиваясь первой. - Быстрее, девочки, время не ждёт.

За дверцей оказался тесный запасник, забитый до отказа старыми рамами, свёрнутыми коврами, гипсовыми слепками. Пахло здесь ещё сильнее — смесью лака, олифой, сухой травой и чем-то древним. В самом дальнем углу, на мольберте, стояла картина.

Тётя Маня зажгла ещё одну свечу, и пламя выхватило из темноты полотно.

Любовь Ивановна ахнула и отступила на шаг.

Перед ней была картина, которую она видела десятки раз в альбомах по искусству, в документальных фильмах, однажды — в оригинале, в Лондоне, в галерее Тейт. «Помпеи и Геркуланум». Знаменитое полотно, изображающее последний день двух городов у подножия Везувия. Но это... это было не то полотно, что висело в Лондоне. Это было другое. Или то же самое, но иное?

— Откуда... — начала было Люба, но тётя Маня резко обернулась и приложила палец к губам.

— Тихо! - сказала она так, что Люба замолчала. — Внимательно смотрите. Ни слова. Ни звука. Люба, достань свой медальон.

Любовь Ивановна дрожащими пальцами расстегнула ворот платья и вытащила цепочку. Гранат в пламени свечи вспыхнул тёмно-красным, почти кровавым огнём.

— Слушай меня, — тихо, но отчётливо произнесла тётя Маня, не сводя глаз с картины. — Как только начнётся извержение Везувия, и лава потечёт рекой, ты должна будешь трижды окунуть этот медальон в лаву. А на третий раз — отпустить его туда. Совсем. Поняла?

Люба хотела возразить, спросить, как это возможно, но слова застряли в горле. Потому что картина начала меняться.

— Люба, вставай у самой кромки, — продолжала тётя Маня, подталкивая её к полотну. — Лара, крепко держи её за правую руку. Не отпускай. Что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ты ни увидела.

Лариса, бледная как полотно, шагнула вперёд и вцепилась в руку подруги. Её пальцы были холодными и влажными.

И тут началось.

Сначала полотно словно затянуло дымкой. Краски на глазах поплыли, смешались, и вдруг из центра картины, из жерла нарисованного вулкана, начал подниматься столб. Он рос, расширялся, и Люба с ужасом узнала его форму. Это была сосна — гигантское, неестественное дерево из пепла и дыма, с тонким стволом и широкой, раскидистой кроной, уходящей в самое небо. Точно такое, как описывал Плиний Младший в своих знаменитых письмах к Тациту.

«Сосна поднялась», — пронеслось в голове у Любови Ивановны.

Затем из-под кроны этого дымного дерева потекли ручейки. Сначала тонкие, медленные, оранжево-красные, они извивались по склону, как живые змеи. Но с каждой секундой их становилось больше, они сливались, утолщались, набирали скорость. И вот уже по склону Везувия текла настоящая река раскалённой лавы, освещая багровым светом ночное небо.

Жар.

Любовь Ивановна почувствовала его кожей. Настоящий, физический жар, от которого начали сохнуть губы и щипать глаза. Лариса вскрикнула и ещё крепче вцепилась в её руку, но не отпустила. Тётя Маня стояла неподвижно, её глаза горели странным, торжествующим огнём.

На переднем плане картины, у самого подножия вулкана, появилась группа людей. Мужчины в странных одеждах, не то римляне, не то учёные восемнадцатого века, с сачками и стеклянными колбами в руках. Они собирали пепел и камешки, которые были выброшены из жерла вулкана.  Вопреки всякому здравому смыслу учёные оставались у подножия извергающейся горы. Исследователи. Те самые, что первыми пришли на руины Помпей.

Они уже собирались уходить, но сквозь рёв вулкана раздался тонкий, отчаянный женский крик.

Молодая женщина в светлой тунике лежала на земле, держась за лодыжку. Она подвернула ногу и не могла бежать. Лава уже подбиралась к ней, оставляя за собой чёрный, обугленный след.

Один из мужчин, высокий, в тёмной одежде, с решительным лицом, бросил свои приборы и ринулся к ней. Он схватил женщину на руки, но в этот момент вулкан словно взбесился. Жерло разверзлось шире, и оттуда с рёвом, от которого закладывало уши, хлынула новая волна лавы, смешанная с пеплом и раскалёнными камнями.

— Сейчас, Люба! Сейчас! — прошипела тётя Маня.

Полотно больше не было плоским, оно стало порталом, окном в тот страшный день 79 года. Жар обжигал лицо, пепел сыпался на волосы. Она протянула руку с медальоном.

Первое погружение.

Гранат коснулся лавы, и Люба вскрикнула от боли. Металл раскалился мгновенно, но она не отпустила. Её пальцы покраснели, кожа вздулась, но она сжала цепочку медальона крепче.

Второе погружение.

Опять жар, опять боль, уже невыносимая. Лариса плакала от страха, но держала любину руку мёртвой хваткой. Тётя Маня шептала что-то на латыни, и слова её терялись в рёве вулкана.

Третье погружение.

Люба разжала пальцы. Медальон, раскалённый докрасна, соскользнул в лаву. И в тот же миг всё исчезло.

Рёв стих. Жар пропал. Пепел растаял в воздухе.

Любовь Ивановна стояла, дрожа, перед обычным, плоским полотном. На картине, если приглядеться, в нижнем правом углу, среди обломков камней, можно было разглядеть странный кусочек застывшей лавы. Он имел форму медальона, и в центре его тускло поблёскивал красный, огненный камень.

Жара не было, как и медальона в руке у Любы.

Лариса тихо всхлипывала, прижимаясь к подруге. Её рука всё ещё сжимала любину ладонь, а на коже виднелись красные следы от ногтей.

— Быстро уходим, — прошептала тётя Маня.

Её лицо было мокрым от пота, глаза блестели. Она с силой вытолкала ошалевших женщин из запасника, и они, спотыкаясь, вывалились обратно в каморку.

Тётя Маня захлопнула дверцу. И тут же на глазах у изумлённых подруг дверца исчезла. На её месте снова оказалась глухая стена, завешенная холстом.

— Садитесь, девочки, — тяжело дыша, произнесла тётя Маня, опускаясь на стул. — Сейчас всё объясню.

Она помолчала, глядя на их побледневшие, ошеломлённые лица. Потом медленно, с расстановкой, произнесла фразу:

— Полдела сделано!