Посёлок городского типа. Глава 1 - жёлтые носки
О, у Августа там было не просто шило. Там был целый якорь. Судовой, адмиральского образца, с такой тяжёлой лапой, что любой взрослый якорный мастер позавидовал бы. Этот якорь не давал ему стоять на месте ни секунды. Он бегал, кричал, лазал, копал, задавал вопросы и всячески активничал с такой интенсивностью, что соседская собака Шарик, видевшая за свою жизнь всё — от петард до приезда газовщиков, — при его приближении демонстративно уходила в будку и делала вид, что её там нет.
Впрочем, было у этого явления и обратное свойство, известное каждой семье с подобным ребёнком: если Август вдруг затихал — жди беды. Тишина в его исполнении была не отдыхом, а предупреждением. Тишина означала, что где-то в квартире сейчас откручивается то, что откручивать нельзя, или красится то, что красить не планировалось. Родители выучили этот закон, как таблицу умножения. Мая выучила его раньше всех.
Лет ему было восемь — самый активный период детей, если верить каким-нибудь умным книжкам по возрастной психологии, которые Мае, собственно, и было читать. Восемь лет — это миллион вопросов в день, миллион увлечений в месяц и ни одной свободной минуты у окружающих.
Помнится, осенью он увлёкся динозаврами. Увлёкся по-настоящему, тотально, с полной отдачей. Он просил игрушечных тираннозавров, вымогал энциклопедии, рисовал птеродактилей на полях тетради по математике, на обоях, на заборе и однажды — на Мае;вой сданной контрольной, за что оба попали под раздачу. Все уши в семье прожужжал своим «Юрским периодом». Он мог на одном дыхании, минуты три, объяснять за ужином, чем цератозавр отличается от аллозавра, и обижался, если кто-то пытался в этот момент доесть котлету.
Ближе к зиме динозавры отцвели. На их место пришли машины. С машинами случилась та же история: два месяца он ходил и определял на глаз марки автомобилей, к вящему восторгу папы, который наконец-то нашёл собеседника, и к полному отчаянию Маи, которая в эти два месяца выучила наизусть всё, что она никогда не хотела знать про карбюратор.
Сейчас же, в мае, Август внезапно увлёкся мистикой и детективами. Призраки, загадки, шифровки, тайные знаки, сгоревшие особняки и загадочные старухи — всё это мгновенно вытеснило из его головки и тираннозавров, и карбюраторы. Он читал тонкие книжки с чёрными обложками, смотрел мультики про сыщиков и завёл в тетради в клетку «Журнал наблюдений за паранормальными явлениями», где пока значились: соседский кот (подозрительно смотрит), бабушка Зина с третьего этажа (всегда знает, кто чем занимался, — вероятно, экстрасенс) и облако в форме лица (видел два раза, не совпадает с картой ветров, проверено).
Кстати, о Мае. Так звали его сестру.
Смешно и в то же время иронично, что их обоих назвали в честь месяцев — в семье явно экономили на фантазии, зато компенсировали это последовательностью. Но если у Августа был характер, как у месяца мая — грозы, ливни, жара, расцвет, всё растёт и рвётся вверх без спроса, — то у Маи был как раз спокойный августовский характер. Тёплый, ровный, устоявшийся. Дождь, если и случался, то тихий и по расписанию.
Она была намного старше — училась в девятом классе, носила телефон, наушники и важный вид человека, который всё про жизнь понял. Внешне она была как танк: спокойный, надёжный, неубиваемый. Правда, чуть тревожный танк. Внутри брони у неё жили те же самые страхи, что и у всех девятиклассников: контрольные, взаимоотношения, будущее и вопрос «а я нормально выгляжу?». Впрочем, все мы в этом возрасте были тревожны — некоторые просто научились это прятать за бронёй.
Естественно, так как она была старше, ей постоянно вменялось в обязанность присматривать за братом. «Мая, посмотри за Августом», — говорила мама. «Мая, ты же взяла его с собой», — говорила мама потом, другим тоном. Мая любила брата. Любила по-настоящему, глубоко и без условий. Но иногда тот её порядком выбешивал — своей гиперактивностью, вечными вопросами «а почему», «а зачем», «а что будет, если», и выходками, о которых лучше не вспоминать при свидетелях.
Одна из таких происходила сегодня.
Был вечер. Тёплый, майский, тот самый час, когда солнце уже почти легло за крыши, а небо ещё держит свет — апельсиновый на западе, синеватый на востоке, и между ними тонкая розовая полоса, как будто кто-то провёл по небу мелком. Пахло сиренью, нагретой за день пылью и откуда-то со стороны частных домов — жареной картошкой.
Они гуляли по маленькому своему посёлку городского типа.
Именно посёлку городского типа — так официально называют населённые пункты, которые слишком крупны для села, но слишком мелки для города. Две улицы с магазином, три улицы с домами культуры имени чего-то советского, одна школа, один вокзал, на котором останавливается не поезд, а электричка, и бесконечное количество таксофонных разговоров в духе: «Да, тут живём. Ну как — тут. Между лесом и речкой».
Посёлок к вечеру пустел. Дворники убирали шлангами лужи у ДК, ребятишки помладше уже были утащены домой ужинать, а старшая детвора собиралась стайками у магазина, потому что идти домой в восемь вечера в мае — преступление против детства. Мая с Августом гуляли довольно поздно. Позже, чем обычно договаривались с мамой, но раньше, чем начали бы звонить. Такие вот минуты затишья, когда можно просто идти рядом и молчать, бывают между братом и сестрой нечасто, и Мая их берегла.
— Мая, а ты веришь в призраков? — спросил Август. Он шёл впереди, по бордюру, как по канату, раскинув руки.
— Нет, — сказала Мая.
— А чё это «нет»? Ты подумала сначала?
— Август, я подумала в том смысле, в котором люди думают о Нью-Йорке. Слышала, что он есть, но не видела.
— Значит, может быть! — торжествующе сказал Август и чуть не упал с бордюра. — Сыщик не должен отбрасывать версии. Я в книжке прочитал.
— В книжке про сыщиков, — уточнила Мая, — или про динозавров?
— Одинаково работает, — с непоколебимой уверенностью восьмилетнего философа ответил Август.
Мая хотела ответить что-нибудь веское, взрослое и неотразимое — что-то вроде «существование духов не является научно доказанным фактом», — но договорить не успела.
Из кустов у забора заброшенной школы вышел человек.
Он появился так внезапно и так бесшумно, что даже Шарик бы ахнул, если бы присутствовал. Высокий, нескладный, в длинном засаленном пальто, которое когда-то, возможно, было плащом, а ещё раньше — мечтой о море. Борода — серая, всклокоченная, до середины груди. Волосы такой длины, что в них, кажется, могли бы зимовать птицы. Одежда — оборванная, многослойная, не по сезону и не по размеру. И — Мая поняла это сразу, по особой плавающей походке, — вероятно, пьяный.
Человек поднял руку и сказал громко, почти нараспев:
— Стойте, братья! Я духовный страж этой территории! Сюда вам нельзя!
«Братья», судя по интонации, распространялось на обоих, включая Маю, но она решила не уточнять.
— А почему? — немедленно спросил Август. Вопрос вырвался из него с той скоростью, с которой из подбитого чайника вылетает пар. В глазах загорелся тот самый огонёк. Мая знала этот огонёк. Этот огонёк обходился семье дороже любого пожара.
— Август, пойдём отсюда, — шепнула Мая и нащупала в кармане ключи. Ключи она сжала так, чтобы острые зубцы торчали между пальцами. Ещё со школы им рассказывали про самооборону: когда идёшь вечером — держи ключи вот так. Тогда это звучало как-то абстрактно, про какую-то другую, взрослую жизнь. Сейчас абстракция обрела форму бороды, пальто и блуждающего взгляда.
— Это проклятое место, мальчик, — сказал человек, наклонившись к Августу, и Мае почудился запах старого спирта и ещё более старой жизни. — Нельзя сюды!
— А мы и не собирались сюда, — вежливо и твёрдо ответила Мая, делая шаг вперёд, между братом и собеседником. — Мы уже идём назад. Домой. Ужинать.
— Проклятое? — переспросил Август с блеском в глазах, который у Мая внутри отозвался коротким холодком.
— Да! — выдохнул человек, и голос его стал заговорщически-тихим, почти священным. — Здесь живёт опасный дух. Призрак заброшенной школы. Я называю её Таня ОдинНосок.
Вторая часть фразы была произнесена так весомо, так значимо, с такой паузой перед фамилией, будто он оглашал древнее пророчество.
— Август, — шепнула Мая, — пойдём…
Но Август не двинулся с места. Более того, он сделал шаг вперёд — навстречу. Мая почувствовала, как внутри у неё медленно, с металлическим скрипом, опускается что-то тяжёлое. Внутренний танк разворачивался башней и целился в собственное сердце.
Бомж между тем набрал воздуха и продолжил — уже тоном летописца:
— Когда-то давно она умерла тут.Школу закрыли. Но дух её остался. Ходит. Бродит. Воет. Мучает людей. Я в своё время решился покончить с этим. Сходил к шаманке — из тех, что за ЖЭКом живут, в бывшей коммуналке, — и узнал я от неё: изгнать её из нашего мира можно лишь одним способом. Сжечь её жёлтые носки. Которые она всегда носила на себе. При жизни — всегда, понимаешь? Ни разу без них. Шаманка сказала: в них вся её сила, вся её печаль и вся её память.
Он выдержал паузу, приличествующую хорошему рассказчику, и понизил голос до шёпота:
— Мне удалось снять с неё и сжечь лишь один носок. Она была сильна. Крайне сильна. Она боролась. Я — видел. Второй до сих пор на ней. И пока он на ней — она здесь. За это сожжение я поплатился самым дорогим в своей жизни…
Бомж всплакнул. Не сказал «я всплакнул», не изобразил — просто в один момент лицо его сморщилось, борода задрожала, и из глаз, таких обыкновенных, красноватых и усталых, покатились слёзы.
— Вау! — восхищённо сказал Август. — Неужели вы лишились девушки?! Как Добрый Ник из книги «Злые приведения»?! Он тоже разменял любовь на охоту за привидениями и потом всю жизнь один ходил!
— Хуже, — глухо сказал бомж, вытирая бороду рукавом.
Мая уже начинала догадываться. Она знала эту интонацию. С такой интонацией в этом посёлке рассказывали про тотализатор, про продажу гаража и про развод.
— Я лишился бутылки шотландского виски, — произнёс бомж со скорбным достоинством древнегреческого героя, — который украл из бара.
И разрыдался. По-настоящему, взахлёб, всем телом, качаясь из стороны в сторону, как берёза на ветру.
Секунду Август смотрел на него с непередаваемым выражением — смесью разочарования, сочувствия и позднего узнавания. А потом Мая, воспользовавшись случаем и полным моральным банкротством собеседника брата, ухватила Августа поперёк туловища — буквально вцепившись, как в спасательный круг — и потащила в сторону дома.
— До свидания! — вежливо крикнула она через плечо. — Здоровья вам! Берегите себя!
— МАЯ! — орал Август, болтая ногами в воздухе. — Мая, ты не понимаешь! Это же свидетель! Очный свидетель! Он видел призрака! Мая, мы сможем его найти! Мы найдём Таню! МАЯ!!!
Домой они дошли за пять минут, хотя идти было семь. Мая тащила, толкала и уворачивалась от вопросов, как от брошенных камней.
Дома, на кухне, случился диалог.
Мама была на смене, окно выходило в сад, за окном занимались сумерки, на столе стоял чайник — и вся сцена выглядела бы почти идиллией, если бы не Август, который сидел на табуретке, положив перед собой ладони, как следователь перед картотекой.
— Он не сумасшедший, — заявил Август.
— Август, — сказала Мая, наливая себе чай, потому что руки требовали дела. — Он пьяный бомж, который сторожит заброшенную школу и придумал призраку имя из-за носка.
— Он ДУХОВНЫЙ СТРАЖ. Он сам сказал.
— Он сказал, что лишился виски. Самое проклятое место в этой истории — то, где и как он этот виски взял.
Август помолчал, обдумывая довод, и отбросил его с лёгкостью, с которой взрослые отбрасывают чужие аргументы:
— Это деталь. Тест на честность. Он честно признался про виски — значит, про носок тоже правда!
— Август, это не работает так.
— Работает. В детективе так и есть: если подозреваемый признаётся в мелочи, значит, в главном он не врёт.
— В детективе, — сказала Мая, — если подозреваемый признаётся в мелочи, значит, следователь плохо работает.
Август невозмутимо кивнул, словно записал это в копилку методов, и продолжил:
— Мая, ну подумай сама. Он знал имя. Таня. ОдинНосок. Ты можешь такое выдумать?
— Могу. Ты можешь. Вся наша школа может.
— Но он НЕ выдумал! Он плакал! Ты видела? Он плакал из-за виски так, как я никогда не видел, чтобы взрослые плакали. Значит, виски для него был не просто виски. Значит, там что-то ещё. Так бывает в историях: самое важное всегда спрятано за самой глупой мелочью!
Мая поставила кружку. Посмотрела на брата — растрёпанного, горящего, с этими своими абсолютно несерьёзными и абсолютно непробиваемыми глазами — и почувствовала то, что чувствовала всю жизнь: он ей страшно нравился, этот человечек. И страшно беспокоил.
— Август, — сказала она уже мягче. — Слушай меня внимательно. Люди, которые пьют, иногда рассказывают истории. Красивые, страшные, длинные. Не потому, что они злые. Просто им так легче. Иногда — чтобы спросить на чай. Иногда — чтобы было с кем поговорить. Он не плохой. Он, скорее всего, несчастный. Но он не страж и не шаманский заказчик. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Август. — Ты считаешь, что он сумасшедший.
— Я считаю, что он напугал тебя возле заброшки, где — заметь — нам вообще делать нечего после девяти, и сказал пугалку, которую дети в этом посёлке рассказывают друг другу лет сорок. Я в третьем классе слышала эту же байку, только призрака звали Ленка Со Скалкой.
Август восторженно выдохнул:
— Со Скалкой?! А он сказал — ОдинНосок! Значит, их ДВЕ! Мая, это же система! Это не один призрак, это семейство!
— О боже.
— Ник! — Август вскочил с табуретки и забегал по кухне, как по оперативному штабу. — Мая, нам нужен Ник! Ну, Добрый Ник! Из книжки! Он всегда говорит: свидетель, который выглядит ненадёжно, — самый ценный свидетель, потому что все его проверили, а ты — нет!
— Он же выдуманный. Ник. Персонаж.
— Первый шаг любого сыщика, — назидательно сказал Август, останавливаясь, — это проверить, существует ли объект. Мы пойдём и проверим. Завтра. Днём. При всех. А потом — место, где она умерла. Заброшенная школа. Там должна быть страница в журнале «Знаменательные события», я проверял, школа закрыта с двухтысяч… какого-то года.
— С двухтысяч восьмого, — машинально поправила Мая и тут же поняла, что совершила ошибку, потому что Август просиял, как лампочка в сто ватт.
— Ты ЗНАЕШЬ год закрытия. Значит, тебе тоже интересно!
— Нет. Я просто много знаю — сказала Мая — Поздно уже, спать пора. Забудь ты про эту школу.
Но юного Августа не оставляла мысль о призраке, живущем в коридорах заброшенной школы.
Таня ОдинНосок поселилась в его голове прочно, как заноза. Он думал о ней за завтраком, рисовал её на полях тетрадки (призрак получался кривоватый, зато с очень выразительным носком), думал о ней под душем, пока мыл голову, и думал о ней перед сном — в тот самый момент, когда полагается думать о ней ровно до тех пор, пока не станет страшно, а потом с головой завернуться в одеяло.
В своих мечтах он был героем. Тем самым, который избавит мир от злого духа. В мечтах всё выходило гладко: он входит в школу, призрак вылетает из классной доски, Август невозмутимо достаёт зажигалку, о Мая стоит в стороне и охает от восхищения. Иногда в мечтах прилетал ещё и вертолёт, но это уже были детали.
Он много читал книг про привидений. Настолько много, что родители начали волноваться — не про призраков, а про здоровье, потому что он мог зачитаться до такой степени, что не спал всю ночь. Фонарик под одеялом, книжка с чёрной обложкой, счётчик электричества дремлет — а Август не дремлет. Утром он выходил из комнаты с кругами под глазами, но с огнём внутри, что было куда хуже, чем просто круги.
В итоге, хорошо всё обдумав — а обдумывал он целых два вечера, что для него было примерно как для других научный совет, — он подошёл к Мае рассказать свои планы.
Та хоть и не верила в призраков, но брата выслушивала. Такова была её роль старшей сестры: катить глазами, но слушать.
Август вытащил стул на кухню, взобрался на него с ногами и положил перед собой тетрадь в клетку — ту самую, «Журнал наблюдений за паранормальными явлениями». Загнутый уголок, рисунок молнии на обложке, всё серьёзно.
— Итак, — начал он с умным видом, откашлявшись, как его дедушка перед рассказом про войну. — Начнём нашу лекцию с того, что определим: что же такое призрак. Вы знаете, Мая Павловна?
— Да это и так понятно, — сказала Мая, не отрываясь от нарезки яблок на подоконнике. — Души неупокоенных людей с какими-то незаконченными целями. Ну, или просто злые.
— Чтож, — важно продолжал Август с видом учёного, чья докладpendry была заслушана трижды, — определение фактически верное. Твёрдая четвёрка с плюсом. Но! — он поднял палец. — У призраков, как и у любых других сверхъестественных существ, есть классификация. Я взял за основу классификацию из книги «Очень страшные призраки».
— Книга, значит, — протянула Мая. — Дай угадаю. Книга про то, где группа подростков расследует «мистическое» дело. Они приезжают в старый дом, заходят внутрь, потом разделяются — и каждого по очереди пугают в тёмном коридоре.
— Да! — перебил её Август с восторгом человека, у которого только что угадали любимый фильм. — Откуда ты знаешь?!
— Да потому что все эти книги с одним и тем же клишированным сюжетом, — усмехнулась Мая. — Сто подростков, сто книг, один сценарий. И всегда: «Не разделяйтесь!» — «Давай разделимся!»
— Неправда! — чуть обиженно надулся Август. — В этой книге присутствует уникальная классификация призраков! — он раскрыл тетрадь и повёл пальцем по нацарапанному столбику. — Так. Первый класс: полупрозрачные, не опасны, пугают только тех, кто сам хочет напугаться. Второй: умеют передвигать мелкие предметы — чашки, ключи, тапки. Третий: говорят. Четвёртый: снимаются на фотокамеры. Высший класс… — он сделал драматическую паузу, — высший класс: материальны. Могут влиять на вещи путём телепатии. И даже способны чувствовать боль. И в нашем случае, ОдинНосок относится именно к высшему классу.
— И ты предлагаешь её завалить? — усмехнулась Мая.
— Да! — твёрдо сказал Август. — Но не так, как ты думаешь. Не битой. Не лампой. Надо сжечь её носок. Второй носок. Потому что, как я тебе уже говорил, в носке содержится…
Дальше началось самое трудное.
Мая часа два слушала объяснения Августа про души, мир мёртвых, переход между мирами, шаманские ритуалы, «проводники силы», узы, привязанности и почему именно жёлтый. Он размахивал руками, стучал карандашом по тетради, рисовал схемы со стрелками и один раз так рьяно изобразил духа, что опрокинул солонку. Соль, к слову, тут же была задействована в объяснениях — «она же отпугивает, значит, материя духов восприимчива к кристаллической решётке».
Под конец Мая почти заснула. Глаза её закрывались сами, голова кивала, и где-то на этапе «восьми уровней загробного мира по версии шаманки с ЖЭКа». Она уже слышала голос Августа как из-под воды.
— Поняла? — закончил Август, довольно оглядывая слушательницу.
— Да-да, поняла, — сказала Мая сквозь сон. — Я правильно поняла, что ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? Ладно, так уж и быть, схожу.
Август торжествующе ударил ладонью по тетради. Сделка века.
Она любила брата. Любила и такие его мелкие, глупые прихоти — пойти на заброшку искать призраков, надевать шапку в апреле, выращивать в банке «кристалл ужаса» из солёной воды. Каждая из этих причуд стоила ей нервов, но отказать она не могла. Тем более что на каникулах делать было нечего: все друзья разъехались, телефонный интернет лежал, а сериалы кончились.
Договорились пойти с утра, в понедельник. Именно с утра — «чтобы не так страшно», как выразился Август, и Мая втайне была с ним согласна: при свете дня даже заброшка казалась всего лишь заброшкой.
У Мая, впрочем, нашёлся в этой авантюре и свой личный интерес: повод разношить новые сандали, купленные ещё на прошлой неделе, но доселе не используемые — повода-то не было. В посёлке, где по праздникам проходит «одно мероприятие», ходить в новых сандалиях просто так означало прослыть выскочкой. А так — экспедиция. Сандалии получают право на существование, Август — свою сказку, все довольны.
И вот, в понедельник утром, они стоят напротив заброшенной школы.
Солнце уже поднялось над крышами, воробьи вовсю скандалили на проводах, где-то гавкала собака — самый обычный, безопасный день. И всё-таки Мая, глядя на серые стены с облупившейся штукатуркой, почувствовала лёгкий холодок под рёбрами.
Бомжа на посту не оказалось. Кусты у забора стояли тихие и безучастные, будто и не было в них вчера никакого Стража. От этого почему-то стало не легче, а чуть-чуть тревожнее: как будто декорации убрали, а спектакль, возможно, продолжается.
— Итак, старший помощник Мая, — сказал Август голосом детектива, скрестив руки на груди. — Вы помните план?
— Помню, помню, — отозвалась Мая, глядя на криво висящую дверь. — Растягиваем верёвки в дверных проёмах. Она спотыкается. Ты быстро снимаешь носок и сжигаешь с помощью папиной горелки, которую я несу в своих руках — во избежание того, чтобы ты поджёг что-то не то.
— Совершенно верно! — продолжал отыгрывать роль детектива Август и даже поправил несуществующие очки. — Пройдёмте.
Они вошли внутрь.
Внутри пахло пылью, старой побелкой и почему-то — оставленной навсегда переменой. Свет пробивался сквозь разбитые окна и ложился на пол косыми жёлтыми полосами, в которых медленно кружилась пыль. Вдоль стен стояли распухшие от сырости шкафы, с них свисали лохмотья краски. Классная доска держалась на честном слове; на ней ещё угадывались полустёртые буквы, что-то вроде «повторить пройденное». Парта лежала на боку, как упавшая лошадь, и Август уважительно обошёл её стороной.
Расставлять ловушки они начали с первого этажа. Август серьёзно относился к задаче: верёвки он вязал тем же узлом, каким недавно учился завязывать шнурки, и от этого ловушки выходили скорее декоративными — но от декоративных ловушек гопники и призраки обычно не страдают.
— Может, разделимся? — предложил Август на четвёртом повороте. — Я — налево, ты — направо. Так быстрее. Так всегда делают в книгах.
— Не разделимся, — отрезала Мая, не отрываясь от стены, к которой тянула верёвку. Ей не хотелось оставлять его одного — боялась. Не призраков, конечно. Стеклянных осколков, провалившихся половиц, крыс и ещё двадцати вещей, которые в заброшке ходят по пятам за детьми. Просто призраки в этом списке числились последними.
— Так неэффективно…
— Идём вместе, Август.
— Все сыщики разделяются…
— Все сыщики, которые разделяются, в книжках умирают первыми.
Август поразмыслил и был вынужден признать логику.
Они дошли до конца коридора, где начинался лабиринт из дверей. Одна вела в бывший класс, вторая — куда-то в темноту, третья была заколочена крест-накрест.
— Пойдём в эту комнату, — говорила Мая, показывая на обычную дверь с облупившейся ручкой. — Расставим ловушки, и если призрак не явится — уйдём. Может, у неё выходной.
— Нет! — Август вскинул руки, как будто та дверь была минным полем. — В эту комнату нельзя! Там живут потусторонние духи пропавших тут без вести… — он наклонился к сестре и прошептал с придыханием: — Призраки-щекотунчики!
Мая нечаянно усмехнулась. Усмехнулась так, что пришлось отвернуться к стене.
— Зря ты так, — с укором сказал Август. — Они довольно опасны. — Он вошёл в позу лектора. — Они чуят страх. Подкрадываются сзади. Никогда не знают, откуда ждать. Взрослые их не видят — думают, что просто что-то щекотное на спине. А это ОНИ.
— Август…
— Да.
— Ты выдумал их минуту назад.
— Неправда!
Мая вздохнула. Вздрогнула от того, как в тишине школы эхом отозвался этот вздох.
— Август, — обратилась она к нему, и голос её уже звенел. — Мы уже полдня тут ходим — и никого нет! Возвращаемся! Когда ты уже поймёшь: призраков не существует! Их нет. Вообще. Нигде. И не было никогда!
Она развернулась, решительно открыла дверь в «запретную» комнату, шагнула внутрь и развела руками, показывая: вот, смотри, тут никого нет. Голая комната, сломанный шкаф, окно, в котором вместо стекла — рама и птицы за ней.
— Слушай, — спокойно сказал Август за её спиной. — А ты не пробовала думать нестандартно? Не как все?
Мая застыла.
— Я вот так думаю, — продолжал он, и в голосе его не было ни капли насмешки — только спокойная, почти взрослая убеждённость. — Кто-то видит школу — и видит ржавчину и мусор. А я вижу дом с привидениями. Это же одно и то же место, но смотрим мы по-разному. И я уверен, они тут есть. Нужно просто верить в это.
Мая опять тяжко вздохнула. Что-то в ней сорвалось — не от злости даже, а от усталости: от двух недель разговоров о призраках, от фонарика под одеялом, от схемы в тетради со стрелками.
— Прости, я немного сорвалась, — тихо прошептала она. — Просто…
Договорить она не успела.
Тут сзади неё появился странный маленький синий силуэт.
Он не вылетел — он именно что появился, как будто кто-то плавно вытянул его из воздуха. Маленький. Чуть больше ладони. Миленький, прямо детский: округлое тело, крошечные ручки-плавнички, большие тёмные глаза-пуговки, в которых таилось что-то среднее между любопытством и озорством. Вся эта кроха светилась мягким голубым светом и слегка подрагивала, как марево над асфальтом в жару.
Мая обернулась и вскрикнула. Так вскрикнула, что где-то на улице вспорхнули воробьи.
Призрак замер — а потом пошёл за ней. Спокойно, неторопливо, покачиваясь в воздухе, как воздушный шарик на лёгком ветерке. И это неспешное приближение было страшнее любого рывка.
— Ч-что это такое? — сказала Мая и отползла в угол, упёршись спиной в холодную стену. — Уйди! Уйди, я сказала!
Она сорвала с ноги новый шлёпанец и кинула в него. Призрак довольно быстро уклонился: качнулся вбок, как лист под дождём, и шлёпанец со звоном ударился о стену. Беда была ещё и в том, что сандалии были новыми, и жертва теперь оказалась вдвойне.
— Стой! Не бойся его! — кричал ей Август, зачем-то встав между сестрой и существом и раскинув руки. — Он чует страх! Не бойся его, а не то…
— А не то что?! — кричала Мая, сжавшись в комок.
Призрак подлетел к ней. Осторожно, как пчела к цветку. И своими маленькими ручками начал щекотать ей пятку.
— Ха-ха-ха, — засмеялась Мая, вжимаясь в стену. — Что он делает?! Хватит, прекрати! Я боюсь щекотки… Ха-ха-ха, серьёзно, хватит!
— Я же говорил, — торжественно сказал Август, не переставая смотреть на сестру с видом «я вам всё это ещё утром объяснял». — Это призрак-щекотунчик. И их тут много.
Как по команде, из стен — прямо сквозь побелку — вылетели такие же существа. Пять, семь, десять. Они кружили под потолком, светились в полутьме и со всех сторон стекались к Мае, как котята к миске.
— К счастью, их можно отпугнуть солью, — продолжал Август, невозмутимо роясь в рюкзаке, — которую я как раз взял на такой случай.
— Быстрее! Ха-ха-ха! — вопила Мая, дёргая ногами. — Отгони их! Я признаюсь, что зря тебе не верила! Ха-ха-ха! Они защекочат меня до смерти!
Август взял в руки пакет с солью — тот самый, где мама хранила запасы для засолки — и рассыпал её вокруг сестры щедрой дугой, как магический круг, о котором читал в книжках.
Эффект превзошёл ожидания. Существа шарахнулись в стороны, засвистели тоненько, будто сдуло десяток воздушных шариков, и разлетелись по углам, а затем — одно за другим — растворились в стенах. В комнате стало тихо. Только пыль ещё кружилась в полосе света.
— Ух, — выдохнула Мая, и, немного помолчал, сказала — Ну что, найдём их главаря?
Она говорила это с сарказмом. Но внутри — внутри у неё уже что-то дрогнуло и пересобралось. Оно не превратилось в веру, но в «никогда не было» уже не помещалось.
— Вообще, я вижу, как тебе страшно, — сказал Август вдруг совсем не детективным, а просто детским голосом. — Поэтому давай уйдём. Не хочу, чтобы тебе было плохо.
Мая посмотрела на брата. На этих восьмилетнего размера плеч, на испачканные пылью коленки, на серьёзное лицо человека, который только что спас её соленой засолочной смесью. И почувствовала, как что-то горячее подступает к горлу — от нежности, от стыда, от всего сразу.
— Август, — сказала она тихо. — Я не боюсь.
— Чувствую же, как ты боишься.
— Я не боюсь. Я просто… — Мая подобрала шлёпанец и посмотрела на него, как на дорогую подругу. — Я просто никогда в жизни не думала, что мне будет щекотно от призрака. Это не страх, это… шок.
— Это страх, — спокойно ответил Август. — Я в книжке прочитал: признак настоящего страха — когда человек начинает всё отрицать. «Не боюсь. Это не страшно. Это шутка». Так написано в главе «Как отличить труса от храбреца». Храбрец скажет: «Страшно, но я иду». А ты пока не идёшь.
Мая открыла рот. Закрыла. Внутренний танк заржал и поехал куда-то в сторону, стыдливо пряча башню.
— Слушай, ты… — начала она и не нашлась. — Откуда ты всё это знаешь?
— Читал, — скромно пожал плечами Август и тут же просиял. — Но главное — ты призналась! Ты сказала «зря не верила»! Это же официальное заявление!
— Это было под пытками щекоткой! Такие заявления не имеют силы!
— Имеют. В журнале наблюдений уже записал.
— Август!
— Мая, — он подошёл ближе и посмотрел ей прямо в глаза. Внизу, в глубине этих глаз, не было ни капли хитрости — только настоящая, взрослая серьёзность, непонятно откуда взявшаяся у восьмилетнего. — Слушай. Если тебе правда страшно, мы пойдём домой. Я не в обиде. Никогда. Мы можем попробовать в другой день, или вообще не пробовать. Честно.
Мая молчала. За окном кружили воробьи. Где-то наверху, в тёмных коридорах, еле слышно звякнуло что-то металлическое — может, ветром качнуло дверь, а может, и не дверью.
Она выпрямилась. Подтянула сандалию, ту единственную, что осталась. И сказала твёрдо:
— Страшно. Но я иду.
Август расплылся в улыбке. Достал из кармана тетрадь — он везде таскал её с собой — и что-то быстро записал, водя языком по уголку рта.
— Что пишешь? — подозрительно спросила Мая.
— «Старший помощник признана храбрецом», — сообщил он. — Двойным подчёркиванием.
— Так. А до этого что писал?
— «Щекотунчики повержены». Не переживай, это рабочие пометки.
— Август…
— Но ты — храбрец. Это важнее.
И они пошли дальше — вглубь школы, туда, где коридоры становились темнее, а ступеньки на лестнице вели на второй этаж, которого Август в своих схемах почему-то обозначил жирной стрелкой и словом «ЗОНА».
Они долго бродили по школе.
Второй этаж встретил их гулким эхом и линолеумом, который волнами отходил от пола, как язык старой рыбы. Здесь было светлее — окна были больше, — но от этого почему-то не менее жутко: когда в заброшенном доме светло, страшно уже не от темноты, а от того, что всё видно.
Они миновали кабинет химии, где на столах до сих пор стояли склянки с непонятной мёртвой жидкостью (Мая запретила Августу даже нюхать), миновали учительскую с раскиданными стульями и одиноким календарём на стене, где улыбчивая девочка-месяц рекламировала какой-то двухтысячный год.
И наткнулись на странный зал.
Это был как бы актовый зал со сценой. Двери в него были высокими, двустворчатыми, над ними — полустёртая надпись, выведенная белой краской по тёмному дереву:
«Театр марионеток имени Т.»
Внутри зал был просторный, но тесный одновременно: ряды деревянных скамеек, потемневших от десятилетий детских ладоней, уходили амфитеатром к сцене. Сцена — глубокая, с тяжёлым бархатным занавесом. Бархат когда-то был бордовым, а теперь стал цвета запёкшейся крови; местами он выцвел пятнами, как старый ковёр на даче. Над сценой висела звезда на верёвке — жестяная, с одной погнутой лучиной, и она тихонько поворачивалась от сквозняка, хотя никакого сквозняка в зале не было. На стенах — облупившиеся афиши: «День пионерии», «Осенний бал», «Спектакль для родителей 2 „Б“ класса». На заднике сцены, за занавесом, угадывались декорации — что-то нарисованное гуашью, горы и башни, цвета непонятного.
Пахло пылью, старым бархатом и — слабо, но отчётливо — чем-то нафталиновым, как из бабушкиного шкафа.
— Вау, — говорил Август, поворачивая голову по сторонам, как радар. — Целый театр! Даже у нас такого нет в современной школе! У нас — актовый зал, и в нём днём с огнём… то есть без сцен и ничего.
— И не говори, — отвечала Мая, но говорила она тихо, потому что в этом зале почему-то не хотелось говорить громко.
Тут прозвучал звонок.
Как звонок в театре — их было три: дзынь, дзынь, дзынь. Мягкий, бронзовый, вежливый. Из тех, что звучат где-то глубоко в старом здании, из недр, где этот механизм уже не существовать не может — но звучит.
Мая вздрогнула. Август просиял.
Голос из-за кулис объявил — низкий, наставительный, с той особой театральной вытяжкой, с которой объявляют ещё в доживающих свой век ДК:
— Представление начинается. Просим выключить мобильные устройства. Просим воздержаться от разговоров и фотографирования. Приятного вам вечера.
— Садись, скоро начнётся, — сказал Август и плюхнулся на первую скамейку, вытерев её рукавом
Мая стояла посреди зала, и под рёбрами у неё делалось всё холоднее и холоднее. Быть напуганной — не страшно. Страшно было то, что она понимала: сцена на создании декораций не остановилась, что в заброшенной школе, где никто не убирался пятнадцать лет, кто-то натянул бархатный занавес, отрепетировал голос и три раза позвонил в звонок.
— Тебе не кажется странным, что театр работает? — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы даже билеты не купили.
А тот ей только:
— Цыц! Сейчас начнётся!
Кулисы поднялись.
За ними стояла марионетка-кукла принцессы в старом оборванном розовом платье. Платье помнило лучшие времена: когда-то к нему, наверное, пришивали блёстки, а теперь они осыпались, и ткань держала форму только благодаря многолетней пыли. Кукла была сделана мастерски — деревянные шарниры, тонко выписанное лицо, жёлтые, почти золотистые косички. Но глазам её недоставало чего-то живого, и от этого недостающего она казалась то ли спящей, то ли умершей.
Декорации на фоне напоминали средневековый город: картонные башни, нарисованные крепостные стены, флаги с гербами, у которых геральдические звери были похожи одновременно на льва, собаку и морковку. Кто-то рисовал это с любовью. Давно.
Кукла запела.
Точнее, пела не она, а кто-то за кулисами. Тот, кто управлял ею. Голос был тонкий, девичий, с фальшивкой в верхних нотах — так поют, когда поют не для публики, а для себя, и плевать на всех.
Мая пригляделась. Ниток не было.
То есть вообще. Ни одной. Ни сверху, ни сбоку. Кукла двигалась сама — и двигалась плохо, рывками, как будто ею управляли через старый телефонный провод, а руки-ноги слушались неохотно. Деревянные локти сгибались под странными углами, голова кивала не в такт словам, а в такт каким-то своим, внутренним мыслям.
Принцесса пела:
А в королевстве тишь да гладь,
Просто Божия благодать.
Никто не разрушит этот час,
Никто и ничто не расстроит нас!
Пела она паршиво. Движения были жуткими: то деревянные руки вскидывались к небу, то голова заваливалась набок, как будто принцесса теряла сознание от собственного счастья.
Мае становилось всё страшнее. А Август, наоборот, устраивался поудобнее — он был в ожидании сюжета, как в кино перед вторым актом, и даже шепнул: «Началось!» — так, как обычно шепчут «началось!» в реальном кинотеатре перед началом, и это было, пожалуй, самым пугающим звуком за весь вечер.
Из-за кулис выбежала кукла бандита.
Это был деревянный человечек в чёрной маске, с ножом — явно из фанеры, — в ворованном камзоле, скроенном из мешковины, и с одним-единственным зубом, нарисованным художником так художественно, что даже сейчас, через пятнадцать лет заброшенности, этот зуб выглядел недоброжелательно. Кукла дёргалась ещё сильнее, чем принцесса, — видно было, что управляют ею вдвоём или управляли кое-как.
Она — точнее, снова тот, кто был за кулисами, — пропела саксофонным басом, которого у тонкого девичьего голоса быть не могло:
Я у-жас-ней-ший злодей!
По-жи-ра-ю я людей!
«Принцесса» подхватила — и эта партия по звуку была ещё более противной: тонко, истерично, с надрывом, как будто принцесса уже в седьмой раз за репетицию проговаривала эти строчки и в седьмой раз не могла попасть в ноты:
Ой беда, ой-ой, беда!
Кто ж народ спасёт тогда?
Август, кажется, этого не слышал. Он смотрел с блеском в глазах, и Мая догадывалась: где-то в его голове уже открывался «Журнал наблюдений» и писалось: «Второй класс опасности. Материальные куклы. Требуется помощь».
И вдруг — из-за кулис вышел человек.
Самый настоящий человек.
Он был одет как скоморох или бард: колпак с бубенцами, застиранная рубаха с расшитым воротом, сверху — поддёвка, у которой пуговицы застёгивались не в те петли. В руках он держал старую советскую гитару — семиструнку с облупившимся лаком и одной струной, натянутой вместо второй, — судя по всему, леской. Человек был высокий, нескладный, с седеющей бородой до середины груди и с волосами, в которых могли бы зимовать птицы. Походка у него была плавающая, размашистая.
Лицо его было довольно знакомо…
— Смотри, — испуганно шепнула Мая. — Это же бомж-стражник!
Действительно, это был он. Их вчерашний знакомец. Духовный страж этой территории, рассказчик про шаманку и носки, потерявший самый дорогой в жизни — бутылку шотландского виски.
Он стоял на сцене, опустив гитару, и испуганным взглядом смотрел на публику — то есть на них, на Мая и Августа, сидевших в первом ряду среди пустых скамеек. Глаза его бегали: от сцены — к залу, от зала — к выходу. Руки дрожали. Он то открывал рот, чтобы что-то сказать, то закрывал. Колени его подгибались, он ловил равновесие, как человек, который стоит на краю крыши и уже понял, что шутки кончились. Он был пьян — но пьян так, как пьянеют не от радости, а от ужаса: пьяный, но трезво напуганный.
Из-за кулис чья-то рука ударила его по затылку. Бойко, профессионально, без замаха. И из-за той же кулисы донёсся шёпот — тот самый тонкий, девичий голос, но теперь без наигранности, с неприкрытой злостью:
— Твоя партия, идиот! Играй. Импровизируй.
Бомжа передёрнуло. Видно было — он боялся человека за ширмой. Боялся по-настоящему, как боятся не привидений, а живых, которые могут на самом деле сделать с тобой что-то плохое. Он поднял гитару, взял неумелый аккорд, соскользнул, взял снова — и заиграл.
Рифф вышел звонкий и лихой. Руки, оказывается, помнили: где-то когда-то он умел играть — на дискотеках, на вечеринках, на чём-то, о чём теперь стыдно было вспоминать. Он начал качать головой, бубенцы на колпаке звякали, и он запел — пьяно, хрипло, с неподдельным азартом:
Я герой! Да, я герой!
Панки, панки, панки-хой!
Прихожу я во дворец,
Во дворце совсем…
Не успел он допеть, как губы его сжала какая-то летающая леска. Она вылетела из-за кулис — тонкая, прозрачная, натянутая, как гитарная струна, — обвила его рот крест-накрест, затем молниеносно прошлась по рукам и ногам, стянула его, как муху в паутине, и уложила на сцену. Бомж упал плашмя, бубенцы звякнули в последний раз, и гитара жалобно загудела, ударившись о доски.
Из-за ширмы вышла зловещая фигура.
Бледная девушка лет пятнадцати. В ночной пижаме с однотонным, по-детски нарисованным узором. На левая нога — босая. На правой — один жёлтый носок. Длинные чёрные волосы ниспадали до пояса; они были идеальными — слишком гладкие, слишком чёрные, как будто причёсанные с той тщательностью, с которой причёсываются на похороны. Кожа — белая, до синевы. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с той особой пронзительностью, какая бывает только у тех, кто слишком долго смотрел на что-то одно. Вид её был грозен: она не кричала и не делала пугающих жестов — она просто стояла, и от этой неподвижности хотелось бежать без оглядки.
Это была она.
— Опять ты всё запорол! — крикнула она, и голос её, ещё секунду назад музыкальный, стал скрипучим и злым. — Опять, опять, опять! Пьяная туша! Ко мне за столько лет пришли новые куклы — новые, понимаешь?! — а ты смеешь меня позорить! Отстой!
Хоть она и была сравнительно взрослой — пятнадцать, шестнадцать, — в ней явно прослеживалась какая-то нотка детского истеризма. Топнула ногой. Причёсанные волосы качнулись. Она выглядела как самая грозная девочка из девятого класса, которую только что не позвали на день рождения.
Самый грозный призрак — истеричка. Мая отметила это почти профессионально, где-то в той части головы, которая отвечала за классификацию происходящего: так, значит, призрак. Значит, реальный. Значит, та самая. Значит, тот носок.
Август, до этого момента прибывавший в спокойствии, застыл с ужасом на лице. Впервые за две недели его детективный аппарат дал осечку: перед ним была не книжка, не схема, не «высший класс» — перед ним была она. Живая. Мёртвая. Настоящая.
Мая так вообще сбежала бы прочь, если бы не брат, которого надо охранять. Ноги уже сами разворачивались к выходу, и Мае понадобились все силы, чтобы развернуть их обратно и встать между Августом и сценой.
— Ты — Таня, не так ли? — сказал Август с неким пафосом, к которому он был явно не готов, но который был записан в его голове в списке обязательных фраз детектива. — Не с тем посёлком городского типа ты связалась!
Таня усмехнулась.
Усмехнулась она тем самым умением, которое есть у некоторых старших сестёр и младших сестёр на свете: не улыбкой, а изгибом губ, который говорит больше, чем целая речь.
— Какие интересные куклы, — сказала она, и голос её вернулся к тонкому, музыкальному. — Живые. Неигранные. — Она сделала шаг вперёд, и сандалии Маи затрещали от попытки вжаться в пол. — Если бы вы знали мою предысторию, вы бы точно не полезли сюда. А я ведь умерла в страшных муках… после одного инцидента.
Бомж, которому каким-то чудом удалось порвать леску — он трепыхался на сцене всё это время, как рыба на льду, и наконец одна петля лопнула, — закричал с пола:
— Не верьте ей! Эта дура двадцать лет назад натянула себе носок на голову для школьного маскарада и задохнулась!
Стало очень тихо.
ОдинНосок в ярости заткнула ему рот куском какой-то ткани со сцены — метнулась, схватила обрывок занавеса и заткнула, как заткнут протекающий кран.
Мая смотрела на это действо с ужасом. Страх её был особый, многослойный: сверху — «мы заперты в зале с призраком», ниже — «призрак движется без ниток», ещё ниже — «она умерла от носка на голове», а на самом дне — «мой младший брат, восемь лет, стоит между мной и этой фигурой и улыбается». Тело Маи сделало всё, что могло: вжалось в спинку скамейки, затаило дыхание и приготовилось в случае чего схватить брата и бежать, невзирая на кирпичи.
С большим ужасом она смотрела только на одно: как Август пытался сдержать смех. Плечи его дрожали. Лицо пошло пятнами. Уголки рта ползли вверх с упорством, достойным лучшего применения.
— Ах-ха-ха! — не выдержал он. — Носок. На голову.
— Тише! — ткнула его в бок Мая. — Не смешно!
— Но это же… — Август всхлипнул от смеха, вытер глаз. — Это же как в какой-то комедии…
— Август! Она нас убьёт!
— Но носок же! На голову!
Он смеялся. Бомж плакал — по-настоящему, всхлипывая сквозь ткань. А Таня смотрела на них всех с такой ненавистью в глазах, с какой, казалось бы, ни один призрак в мистическом романе не смотрел. Это была ненависть не древняя, не выстраданная, не была — это была ненависть пятнадцатилетней девочки-призрака, над которой посмеялись. И это было страшнее всего.
Таня взвизгнула — тонко, как рвущаяся струна, — и стена за ней, точнее, занавес, дрогнул, а потом полетел на них. Рухнул порывом ветра, как будто кто-то открыл все окна в зале одновременно, и вместе с ним на них полетели куклы — принцесса, бандит, ещё какие-то, вылетавшие из-за кулис, как из рога изобилия, деревянные, звякающие, с развевающимися лохмотьями.
Они побежали.
Бежали через зал, через двойные двери, по коридору второго этажа. За спиной хлопали двери, сверху доносился скрип деревянных ножек — погоня. Таня не бежала сама — она неслась по коридору, как марионетка на невидимых нитях, рывками, подскоками, с нереальной скоростью и с истерическим визгом:
— Куда?! КУДА?! От меня не убежать даже мёртвым!
Август визжал не от страха, а от восторга — от чистого, первобытного восторга погони, который может испытывать только восьмилетний, у которого впервые в жизни совпали книжка и реальность:
— Мая! Бежим! Это же ПОГОНЯ!
— Я. ВИЖУ! — орала Мая, перепрыгивая через лужу с потолка.
Они петляли по коридорам. Поворачивали за углы. Пролетали мимо кабинетов, мимо разбитых окон, мимо спортзала, где на канате, свисавшем с потолка, качалась тень, похожая на Таню (а может, и не тень). У Мая в груди стучало так, что стук этот заглушал и шаги, и крики, и собственный голос.
И вот — они вошли в комнату с натянутой верёвкой.
Та самая. Их ловушка. Верёвка была натянута между ножками сломанного стола и дверной ручкой — криво, детским узлом, декоративная ловушка.
Таня забежала следом — слишком быстро, слишком уверенно, не глядя под ноги — и споткнулась.
Август рванулся вперёд. Быстро, как учил его брат («быстро — значит быстро», потом он повторял это всем подряд), он скользнул к Тане и стянул с её ноги носок — жёлтый, потрёпанный, всё ещё тёплый. Мая, не размышляя ни секунды, достала из кармана папину горелку — та всё это время висела у неё в кармане куртки, где-то между ключами от дома и наушниками, — щёлкнула, поднесла.
Носок занялся. Маленьким весёлым пламенем, как капля масла на сковороде.
Всё шло по плану.
Вот только Таня всё не умирала.
Она поднялась с пола — медленно, вытягиваясь, как тесто, — и посмотрела на них. Горящий носок лежал на полу, занимаясь всё сильнее, а Таня стояла над ним — и была цела, невредима, и даже тапочка на левой ноге не слезла.
— Как же так? — шепнула с ужасом Мая.
— Вы наверняка такого не ожидали, — злобно прошептала Таня, и улыбка её расползалась по бледному лицу. — Но я открою вам секрет…
Она открыла шкаф, стоящий рядом. Тот самый старый шкаф, к которому Август всю дорогу тянулся, а Мая не разрешала.
Из него вывалилась гора жёлтых носков.
Десятки. Сотни. Они посыпались на пол жёлтым водопадом, падали друг на друга, расползались по классу, как лавина, как наводнение, как извержение вулкана из детской сказки. Жёлтые. Все. Одинаковые. Каждый — по отдельности — тот самый носок.
— Она и правда носила их всегда, — прошептал Август с благоговением человека, который только что понял, что ему открылась тайна вселенной. — Мая. Их же… МНОГО.
— БЕГИМ! — рявкнула Мая.
И они побежали без слов и принялись бежать — через класс, через коридор, вниз по лестнице, перепрыгивая через расстелённые на ступеньках носки. Носки ползли за ними по полу, один за другим, как растянувшаяся жёлтая гусеница.
И вот их загнали в угол. В тупик. В кабинет.
Самый дальний кабинет на первом этаже — с единственным окном, заколоченным крест-накрест, с облупленными стенами и со шкафом в углу. Выход был один — за спиной, где уже стояла Таня.
Мая была в ужасе. Это был уже не многослойный страх из зала, это был простой, честный, конечный страх: конца. Она прижалась к стене, за спиной почувствовала холод побелки и поняла, что дальше отступать некуда.
Август сказал ей:
— Успокойся.
— Как мне успокоиться? — спросила Мая, и голос её сорвался. — Мы в углу. Это конец.
— Верь мне, — сказал Август, и в его голосе не было ни капли детского азарта — только та самая непонятная взрослая уверенность. — Просто успокойся. Насколько это возможно.
Мая посмотрела на него. На эти детские, запылённые, совершенно серьёзные глаза.
И, кажется, поняла.
Она начала глубоко дышать. Вдох — на четыре счёта. Выдох — на шесть. Так её учили перед контрольными. Вдох. Выдох. Страх никуда не делся — но он перестал командовать телом.
Тем временем их в угол кабинета загнала Таня. Она подошла вплотную, скрестила руки на груди и — засмеялась. Хохотала, злорадствовала, наклонялась вперёд, и жёлтые носки подползали к ним по полу со всех сторон, как жёлтое море, доходящее до колен.
— Теперь-то вам точно конец! — кричала она, и в голосе её звенело то самое, из детства, из школьного двора, из чьих-то воспоминаний. — Из вас получатся хорошие куклы! Я вас наряжу! В платье! И в носки!
— Не тут-то было, — сказал с пафосом Август, и Мая впервые заметила, что пафос этот не наигранный, а настоящий — так, наверно, говорят герои в старых фильмах. — Не узнаёшь это место? Это же дом тех, кого ты мучила и губила!
И вправду.
Это была комната призраков-щекотунчиков.
Мая подняла глаза — и увидела их. Они висели под потолком, сидели на шкафу, выглядывали из-за полки, из щели в плинтусе, из вентиляционной решётки. Десятки маленьких синих силуэтов. Большие тёмные глаза-пуговки смотрели на Таню, и в этих глазах читалось нечто, чего Мая вполне ожидала от призраков: недружелюбие. Хозяйское недружелюбие по отношению к чужой, которая зашла на их территорию.
— Слушайте меня, призраки! — говорил Август, будто обращался к целому народу, к трём поколениям, к вечности. — Я привёл вам вашего злейшего врага! Она мучила вас, она забирала ваши комнаты, она занимала ваш шкаф жёлтыми носками! Она смеялась над вами, над вашим домом, над вашим существованием! Сегодня у вас есть шанс! Судьба сама привела её сюда! Один раз в жизни такое случается — не упустите! В атаку!
Призраки вылезали из всех щелей — но не спешили атаковать.
Они кружили, перемигивались, что-то обсуждали между собой — на своём языке, который звучал как писк воздушных шариков. Один из них — самый крупный, с рваным ушком — даже подлетел к Тане, осмотрел её с ног до головы и отлетел обратно, как покупатель, который не уверен, стоит ли товар своих денег.
— Они не посмеют меня тронуть! — усмехнулась Таня, но усмешка вышла кривой. — Тем более они чуят страх и питаются исключительно им! А я не боюсь! Я — высший класс!
— А мы и не боимся! — с гордостью сказала Мая. И это была правда — впервые за весь день. — А вот ты — да! По глазам видно, как ты боишься щекотки!
И она это увидела.
Хоть это и были слова, брошенные наугад, Таня испугалась. Глаза её расширились и быстро-быстро обвели потолок, где уже собиралась стая.
— Что? — прошептала она. — Откуда… откуда вы знаете?..
Призраки потихоньку забивали её в угол.
Сначала — с флангов, по одному, осторожно, как котята, окружающие чужого пса. Потом — смелее, наперерез. Таня отступала, зажимая уши, поджимая ноги, отмахиваясь руками, но стены позади неё кончились.
— В-вы не посмеете! — кричала она призракам, и голос её дрожал уже открытым, детским плачем. — Прошу! Не надо! Я боюсь щекотки! Я всегда боялась! С детства! Не надо!!
Но призраки уже почувствовали её страх — и всей толпой полетели её щекотать.
Маленькие синие ручки-плавнички нырнули под пижаму, за подмышки, к пяткам, к шее. Таня завизжала — но не тем зловещим визгом, что раньше, а настоящим, детским, смеховым:
— Ха-ха! Не надо! Хватит! Отстаньте! Ха-ха-ха!
Мая и Август наблюдали за всем этим около минуты.
Стояли бок о бок среди жёлтых носков, в полутьме дальнего кабинета, и смотрели, как самый грозный призрак посёлка городского типа, смерть двадцатилетней давности, источник всех баек от ЖЭКа до магазина, лежит на полу, бьётся в смеху и умоляет пощады у армады призраков-щекотунчиков.
— Ну что, идём? — сказала Мая Августу.
Их взгляд встретился. В нём не осталось ничего от страха — только что-то тёплое, усталое и родное.
— Нельзя её так оставить, — опять с пафосом проговорил Август. — Никто не достоин такой участи. Даже она.
Он шагнул вперёд, встал между Таней и стайкой щекотунчиков — как будто вставал между ней и целой армией — и обратился к ней:
— Обещаешь ли ты больше не трогать никого? Ни детей, ни взрослых, ни бомжей, ни кукол? Не мучить ни живых, ни мёртвых?
Таня взмолилась — сквозь хохот, сквозь слёзы, сквозь маленькие синие ручки:
— Да! Да! Ха-ха-ха! Обещаю! Только уберите их, прошу! Я очень боюсь щекотки! Ха-ха-ха! Честное слово!
Мая и Август отогнали щекотунчиков солью. Август работал пакетом с солонкой как метлой, Мая рассыпала соль широкими взмахами, и призраки отлетали, свистели и разлетались по щелям.
Таня поднялась с пола. Оглядела себя — пижама, одна тапочка, волосы, которые наконец-то чуть растрепались. Больше в ней не было ни грозности, ни зловещести. Только что-то мелкое, давнее, застарелое — как будто из неё вынули главный стержень, на котором всё это двадцать лет держалось.
И молча ушла.
Прошла через класс, сквозь рассыпанные носки, сквозь лужу света от заколоченного окна, и растворилась в стене — тихо, без скрипа, без рывка. Просто исчезла. Как будто её никогда и не было.
Её призрачная честь была позорно растоптана щекоткой.
Август потом долго думал об этом — на обратном пути, за ужином, перед сном. Он думал о том, что честь — штука странная. У взрослых она измеряется подвигами, словами, вот этим всем высоким. А у призраков, оказывается, всё проще: пока тебя боятся — ты кто. Как только кто-то узнал, что ты боишься щекотки, — всё, стержня больше нет, можно уходить в стену. И Август не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, победа. С другой — как-то жалко её стало. Пятнадцать лет. Носок на голове. Целый театр в заброшенной школе, построенный из одиночества.
«Может быть, — подумал он, засыпая, — самые страшные призраки — это просто очень одинокие люди, которые умерли, не попрощавшись».
Вечером, дома, за чаем, состоялся диалог.
— Слушай, — сказала Мая, размешивая сахар. — А ведь Страж говорил «за столько лет». И школа закрыта в двухтысяч восьмом. И афиши на стенах — от двухтысячного. А Таня вообще сказала — двадцать лет назад. Это же не сходится.
— Несходится, — согласился Август, не отрываясь от журнала наблюдений.
— И ещё. Почему Страж стоит у школы каждый вечер и сторожит её? Не от бездомности же. И почему шаманка за ЖЭКом знает про носки? И почему в шкафу их была гора — откуда у духа гора носков?
— Мая, — сказал Август, поднимая голову от тетради с видом человека, который всё это время держал главный козырь, — а ты уверена, что в нашем посёлке вообще что-то происходит случайно?
Мая посмотрела на него. Потом — в окно, за которым, за огородами, в темноте угадывались серые стены заброшенной школы. На втором этаже, в одном из окон, что-то тускло блеснуло. Может, стекло. Может, звезда над сценой.
- Чтож. Пора спать - размышляла она - Глава закрыта. Открыта новая. Одну загадку мы раскрыли. А посёлок - это самый большой театр марионеток. Ты просто ещё не видел, кто за кулисами.
Мая хмыкнула. В эту ночь она спала плохо.
Свидетельство о публикации №226102401923