Глава 18. Тайна уборщицы, или Камень вернулся домо

Глава 18. Тайна уборщицы, или Камень вернулся домой

Женщины молча уселись за стол. Тётя Маня ловко разлила остаток чая по чашкам, пододвинула тарелки с пирогами, и на мгновение повисла тишина, в которой только и слышно было, как дрожит фарфор в руках Ларисы.

Но сколько ни старайся, а сделать вид, что ничего не произошло, было невозможно. Лариса так и не отпустила свою чашку.  Пальцы её побелели от напряжения, а плечи мелко подрагивали, словно от озноба. Тётя Маня, ещё минуту назад такая решительная и властная, теперь сидела неестественно прямо, и лицо её было белее скатерти. А Любовь Ивановна, опустив руки на колени, смотрела на свои подушечки пальцев — красные, припухшие, всё ещё пульсирующие тупой болью, словно они помнили жар Везувия.

— Тётя Маня, —  всхлипнула Лариса. — Рассказывайте уже. Не томите. Что это было? Что мы видели?

Любовь Ивановна посмотрела на хозяйку каморки и у нее вдруг будто пелена спала с глаз.

Вот это платье, тёмно-вишнёвое, с тонкой вышивкой по вороту, ткань переливается в свете свечей, словно живая. Такие не продают в обычных магазинах. Это ручная работа, старинный крой, дорогие материалы. И кулон на шее, не бижутерия, а что-то древнее, с непонятными символами.

А ещё тётя Маня вовсе не выглядела старушкой. Морщины на лице, конечно, были, но кожа под ними — упругая, глаза — ясные, глубокие, с тем особенным блеском, который бывает у людей, знающих слишком много. Раньше, в своём сером служебном халате, с ведром и шваброй, она казалась сгорбленной, невзрачной старухой. А сейчас...

— Тётя Маня, — осторожно начала Люба, стараясь, чтобы голос не звучал обвинительно. — Вы только не обижайтесь, пожалуйста. Но... уборщицы так не одеваются. Это же дорогущее платье. И вообще... — она запнулась, подбирая слова. — Вы вовсе не похожи на старушку. Раньше, когда вы в халате ходили, с ведром этим... вы казались...

— Старой каргой? — усмехнулась тётя Маня, и в её усмешке не было обиды. — Ну что ж, справедливое замечание.

Она отпила глоток чая, поставила чашку и посмотрела на них.

— Девочки мои, — тихо произнесла она. — Я могу рассказать вам только то, что можно рассказывать простым людям. Остальное вам знать рано. Может быть, когда-нибудь. А может быть, и никогда. Но то, что нужно, скажу.

Она провела ладонью по столу, словно разглаживая невидимые складки.

— Картина, которую вы сегодня видели в запаснике, — это не оригинал из лондонской галереи Тейт. Оригинал висит в Лондоне, и он там и останется. А у нас её квантовая копия. Фантом. Точное воспроизведение, но созданное не красками, а иным способом. Как она здесь оказалась — это секрет. Не мой даже, а тех, кто выше меня. Но суть не в этом.

Тётя Маня подняла палец.

— Нам необходимо было воссоздать события 79 года нашей эры. Момент извержения Везувия. Понимаете? Та самая фраза, что я произнесла перед дверью... «Сосна поднялась» — это про начало извержения. Плиний Младший, племянник Плиния Старшего, описывал в своих письмах, как столб пепла и дыма, поднимавшийся из жерла вулкана, был похож на гигантскую сосну — с тонким стволом и раскидистой кроной. Вот это и была та самая сосна.

Она сделала паузу, давая им осмыслить.

— «Юпитер пал» — это про разрушение храма Юпитера в Помпеях. Когда лава обрушилась на город, одним из первых пал именно этот храм. А «Ректина ждёт»... — тут голос тёти Мани стал тише, почти благоговейным. — Это про Плиния Старшего. Великого учёного-энциклопедиста, автора «Естественной истории». Он командовал римским флотом в Мизене, когда увидел то самое облако над Везувием. Вместо того чтобы бежать, он приказал приготовить корабли и пошёл ближе к вулкану изучить явление и спасти людей.

Тётя Маня посмотрела в окно, где за стеклом уже вовсю хозяйничала ночь.

— Когда он со своими спутниками готовился отходить, ему принесли срочную просьбу о помощи. Женщина по имени Ректина, богатая римлянка, жила у самого подножия горы. Её вилла была в опасности, и она умоляла о спасении. Плиний изменил курс и пошёл к ней. Он организовал спасательную операцию, отправил часть людей на кораблях, но сам не смог уйти. Вместе с Ректиной и своими спутниками он погиб под пеплом и лавой.

Она помолчала, потом продолжила уже твёрже:

— А камень... тот самый огненный, кроваво-красный камень в твоём медальоне, Люба, — он образовался из лавы. Под воздействием чудовищной температуры лава спрессовалась, застыла, и в ней родился этот кристалл. Каким-то чудом, через много веков, он попал в руки ювелира, тот оправил его в медальон, и с тех пор этот медальон приносил одни несчастья. Всем, кому он был подарен, всем, кто его носил.

Тётя Маня посмотрела Любе прямо в глаза.

— А сегодня, Любаша, ты вернула его на место. Из лавы камень пришёл — в лаву и ушёл. Проклятие снято. Круг замкнулся.

Любовь Ивановна молча кивнула. Она чувствовала, как что-то внутри неё действительно успокаивается, словно натянутая до предела струна наконец-то отпущена.

Лариса, всё ещё дрожа, робко спросила:
— А платье? Откуда у вас такое платье?

Тётя Маня усмехнулась, и в её усмешке мелькнуло что-то древнее, гордое.

— Уборщицы, может быть, и не одеваются так, — медленно произнесла она. — А я — одеваюсь.

И в этом коротком ответе было столько, что Люба поняла: тётя Маня не просто уборщица. Не просто старушка из музея. Она кто-то совсем другой. Кто-то, кто знает больше, чем может рассказать. Кто-то, кто ждал этого дня, может быть, очень долго.

Тётя Маня встала, стряхнула невидимые крошки с платья и посмотрела на женщин с тёплой, почти материнской улыбкой.

— Ну что ж, девочки, — произнесла она. — Полдела сделано. Как только наступит благоприятный момент, нужно будет закончить это дело. Но не сегодня. Сегодня вы и так слишком много пережили.

Она подошла к двери каморки и приоткрыла её.

— А пока пойдёмте в зал. Посмотрим на картину с крепостной актрисой. Той самой Верой, с которой всё началось. Может быть, она тоже хочет вам что-то сказать.

Любовь Ивановна встала, помогла подняться Ларисе, и они, молча держась за руки, последовали за тётей Маней в тёмные коридоры музея, где в свете редких ламп проступали из мрака лица с портретов, лица тех, кто когда-то жил, любил, страдал и кто, возможно, всё ещё ждал, когда их история будет рассказана до конца.