Отдел Инферно

В тот вечер Москва, как это с ней случается в часы особенно сомнительные, казалась не столько городом, сколько огромной, слегка расстроенной канцелярией, в которой кто-то, по недоразумению, открыл окно прямо в преисподнюю. В переулках тянуло сыростью, извозчики и редкие автомобили двигались с таким видом, будто каждому из них был заранее выдан строгий выговор, а над крышами висел тусклый, нервный свет, от которого даже звёзды выглядели не столько небесными светилами, сколько мелкой бухгалтерией вечности.

Карета неслась по булыжной мостовой с тем деловым отчаянием, с каким обычно бегут к пропавшему начальству. Колёса гремели, лошади молчали, а на поворотах их длинные тени вытягивались и путались, как приложенные к делу бумаги. И вдруг — где-то между Сухаревой башней, туманом и ночным сквозняком, который по всем признакам следовало бы немедленно арестовать, — мелькнул фантом. Он был тонок, ловок и до того неприятно уверен в себе, что сразу стало ясно: перед вами не случайное явление природы, а существо с опытом, адресом и, вероятно, протоколом о прежних проделках. Он скользнул над мостовой, будто проверял, хорошо ли уложены камни, ворохнул воздух крылом и, не стесняясь, будто в своём собственном ведомстве, похитил из тёмного неба несколько звёзд, после чего растворился в вышине с той лёгкостью, с какой исчезают иногда особенно дурные намерения.

Однако мистические происшествия, как известно, не любят завершаться на свежем воздухе. Они непременно требуют кабинета, папки, чернильницы и человека с выражением лица, которое можно было бы счесть либо служебным, либо похоронным — смотря по обстоятельствам. Инспектор, человек сухой, с накрахмаленной душой и совершенно не поэтической походкой, тронул магессу за плечо и произнёс с той безжалостной вежливостью, которая бывает только у чиновников и у нечистой силы:

— Отдел Инферно. Ваш черёд.

После этих слов карета, улица, звёзды и даже сама ночь как будто слегка сдали назад, а магессу уже вели под стражей по лестнице, где пахло сургучом, холодным сукном и чем-то ещё — таким, что обычно бывает в учреждениях, где зарегистрировано больше привидений, чем людей. В кабинете её ожидал экзорцист, при кресте, при серьёзном выражении и, судя по виду, при полном отсутствии чувства юмора. На столе перед ним лежали бумаги, аккуратно рассортированные по папкам: «нечисть низшая», «нечисть средняя» и, по неофициальным сведениям, «нечисть, требующая особого внимания». В углу стоял графин, но воду в нём, по-видимому, освятили ещё до обеда, и потому пользоваться им никто не решался.

Началось то, что в делах подобных называется изгнанием, а в житейском смысле — просто досадной задержкой. Экзорцист поднял крест, произнёс положенные слова, и воздух в комнате тотчас сделался тяжёлым, как плохо составленный отчёт. Впрочем, дух оказался не из тех, кто сдаётся с первого раза, а магесса, к изумлению присутствующих, держалась так, словно у неё внутри поселилось не проклятие, а, скажем, лёгкое неудобство, вроде сквозняка или неудачной шляпы. Борьба вышла короткой, но совершенно не по инструкции: фантом, вместо того чтобы быть немедленно и окончательно удалённым, устроился, можно сказать, с комфортом — в самой груди, где, по-видимому, нашёл и тепло, и простор, и даже какое-то странное соответствие своей природе.

Когда всё кончилось, она открыла глаза, чуть побледневшая, с лёгкой головной дрожью и тем выражением лица, какое бывает у человека, только что прочитавшего служебную записку, в которой слишком много правды.

На вопрос, как она себя чувствует, магесса ответила, что, в сущности, могла бы чувствовать себя и хуже, но для этого, по её мнению, требовалась бы уже особая изобретательность. После чего она слегка прикрыла глаза, постояла минуту, как стоят обычно люди, только что вышедшие из довольно неприятного совещания, и добавила, что голова у неё кружится, а есть хочется так, будто она не менее часа простояла на адском ветру, причём без всякой пользы для дела.

Экзорцист, человек суровый, но не лишённый элементарной практичности, взглянул на неё с тем выражением, с каким смотрят на неполадки в отчёте, и осведомился, не болит ли что-нибудь ещё. На это магесса, прищурившись, подняла руку и довольно спокойно сказала, что болит — в известном смысле — всё, кроме, пожалуй, достоинства, которое, к счастью, пока ещё держится.

Тут в комнате произошла та небольшая, но весьма выразительная пауза, в которой обычно и рождаются московские судьбы. Инспектор кашлянул, поправил перчатку и уже было собирался перейти к очередному пункту протокола, как магесса вдруг улыбнулась той странной улыбкой, в которой смешиваются усталость, вызов и нечто такое, от чего у людей служебных делается смутное беспокойство.

— На бал приду, — сказала она.

Сказано это было таким тоном, будто речь шла не о бале, а о каком-то неизбежном и, вероятно, весьма шумном предприятии, к которому следовало подготовить и музыку, и свечи, и, разумеется, буфет. А уж когда магесса, уже отходя к двери, совсем тихо прибавила, что впредь на адском сквозняке стоять не следует, потому что это, как выясняется, вредно и для здоровья, и для репутации, в кабинете сразу стало как-то особенно неуютно.

Экзорцист опустил крест, инспектор сделал вид, что ничего особенного не произошло, а в коридоре, где пахло воском, бумагой и зимней московской пылью, на секунду снова мелькнуло что-то тёмное и шустрое — не то тень, не то напоминание о том, что в столице даже самые строгие учреждения стоят, в сущности, не на земле, а на весьма шаткой договорённости между разумом и бездной.

Магессу вывели во двор, где стоял поздний московский вечер — влажный, жёлтый, с редкими фонарями и таким видом, словно он не вполне уверен, наступил ли уже, и если наступил, то по чьему распоряжению. На мокрой мостовой отражались окна соседних домов, и эти окна, мутные, дрожащие, казались глазами очень старого и очень недовольного города.

У ворот её уже ждал экипаж, притом самый обыкновенный, каких в столице полным-полно, если не вглядываться в детали. Но, как известно, именно в деталях и скрывается вся неурядица мироздания. Лошади были слишком спокойны, кучер — слишком молчалив, а на козлах, где приличному кучеру полагалось бы иметь кнут, сидела прямая, как чернильная линейка, фигура с лицом такого служебного выражения, что даже фонарь у ворот слегка потускнел.

Магесса взглянула на него и сразу поняла, что приключение, если оно и завершилось в кабинете, вовсе не закончилось в жизни. Всё было ещё впереди: и разговоры, от которых пахнет серой и канцелярским клеем, и ночные визиты, после которых в комнате долго остаётся запах чужой воли, и, разумеется, бал, куда, по всей вероятности, съедется такое количество подозрительных лиц, что порядочному человеку и войти-то будет неловко.

— Домой? — спросил инспектор.

— Разумеется, — ответила она. — Если это ещё можно назвать домом.

Инспектор ничего не сказал. Он только посмотрел в сторону, где над крышами, едва заметные в сизой мгле, плыли крыши, трубы, карнизы,
и подумал с той сухой точностью, какая бывает у людей, привыкших не верить ни в чудеса, ни в отчёты: Москва в эту ночь была городом совершенно определённо живым, а потому — крайне опасным.

Над крышами, едва различимые в сизой мгле, плыли крыши, трубы, карнизы, и всё это казалось не городом уже, а каким-то огромным, расчерченным на ведомства механизмом, в котором потайные шестерёнки скрипят не хуже трамвайных колёс, а невидимые служащие снуют по тёмным коридорам, неся в папках не бумаги, а человеческие судьбы. Изредка где-то вдалеке хлопала дверь, и этот звук, сухой и деловой, словно ставил печать на тишину.

Инспектор снова посмотрел на магессу. Она стояла у экипажа, очень прямо, но всё же с тем еле заметным усталым покачиванием, какое бывает у свечи, которую ещё не погасили, хотя фитиль у неё уже, по правде говоря, на исходе. Лицо её было бледно, губы — почти прозрачны, и только глаза смотрели с прежней иронией, будто всё происходящее было не более как неудачной служебной проверкой, в которой, однако, участвует чертовщина, а это всегда придаёт делу некоторую остроту.

— Вам бы, — сказал он наконец, — не следовало сегодня выходить в город.

— В Москве, — ответила магесса, — это, кажется, единственный способ попасть туда, куда тебе действительно надо.

И с этим села в экипаж.

Дверца хлопнула негромко, но так окончательно, словно захлопнули не просто карету, а последнюю страницу чьей-то неловкой, но уже подписанной жизни. Кучер щёлкнул вожжами, лошади тронулись, и экипаж мягко покатил по мокрой мостовой, вдоль домов с тёмными окнами, мимо аптек, лавок, трактиров и тех самых подворотен, из которых в эту минуту, казалось, вот-вот выглянет либо бес, либо обыватель — а порой, что гораздо неприятнее, и то, и другое вместе.

На углу, под вывеской, покосившейся от сырости, стоял мальчишка с газетами. Он взглянул на отъезжающий экипаж, прищурился, как человек, которому почему-то знакомы и гербы, и пассажиры, и что-то насмешливое, мелькнувшее в самой ночи, и крикнул тонким голосом:

— Последний вечерний выпуск! Сенсации! Повышение цен! И, между прочим, нечистая сила по-прежнему без визы!

Инспектор хмыкнул. Это была, пожалуй, первая и последняя шутка, которую Москва позволила себе за этот вечер. Он поднял воротник, постоял ещё немного на ветру, потом повернулся и медленно пошёл обратно к зданию, где за тяжёлыми дверями уже ждали другие дела, другие протоколы и другие, ещё более сомнительные случаи.

А над городом всё так же плыли жёлтые окна, тяжёлый туман и не очень добрые звёзды. И если присмотреться, можно было заметить, что одна из них, самая тусклая и, по всей видимости, служебная, на миг дрогнула, будто кто-то где-то наверху сделал в деле пометку: «Оставить до особого распоряжения».