Штосс... в симбиозе с Джемини Канвасом

(Ну, что-с  - еще одна попытка продолжить Штосс, теперь уже в соавторстве или точнее в симбиозе с  Джемини...)

...И он решился.

Глава IV

Путь его лежал к Минской. В её гостиной, наполненной привычным и равнодушным шумом светского говора, Лугин явился в состоянии крайнего, лихорадочного возбуждения. Молодая женщина, заметив его желтое, осунувшееся лицо и дикий, блуждающий взор, отложила лорнет. Он подошел к ней крупными шагами и тихо, но решительно произнес:

— Мне нужна ставка. Последняя ставка, которая решит мою участь. Будьте моею ставкой в сегодняшней игре.
— Но где же?.. — спросила Минская, испуганная его лихорадочным видом.
— Там, в Столярном переулке, у Кокушкина моста, в доме титулярного советника Штосса, в номере двадцать семь, старик будет в полночь метать банк — и я буду понтировать.

Минская вздрогнула. В свете уже давно поговаривали о странном недуге Лугина. Вглядываясь в его искаженные черты, она мгновенно поняла, что рассудок несчастного художника колеблется под ударами безумия. Желая успокоить его, а быть может, из тайного женского любопытства, она слегка улыбнулась и отвечала:

— Хорошо, Лугин, я согласна. Нынешним вечером я буду у вас.

Едва за ним закрылась дверь, Минская тотчас послала записку к известному доктору Б., человеку ума холодного, скептического и строго научного, прося его непременно приехать к ней к одиннадцати часам вечера.

Глава V

Возвратясь в свою мрачную квартиру в Столярном переулке, Лугин осмотрел её с каким-то затаенным чувством страха. Запустение и пыль царили в его комнате, где на стене по-прежнему властвовал роковой портрет.

— Никита! — позвал он старого слугу,  — Прибери здесь как можно лучше. Вытри пыль, расставь стулья и зажги свечи. У нас будет гостья.

Старый слуга, удивленный этой внезапной переменой, молча принялся за работу. Всё задвигалось в полумраке; тяжелые слои петербургской пыли взвились в воздух. Наконец, вооружившись влажной ветошью, Никита приблизился к портрету старика в бухарском халате. Но едва тряпка коснулась потемневшего холста, как слуга отпрянул и судорожно закрестился. Ему показалось, — и в этом он не мог сомневаться, — что сухие губы на картине шевельнулись в едва заметной усмешке, а мертвые зрачки медленно повернулись в глазницах, следуя за его движениями с каким-то живым, торжествующим любопытством.

— Господи Иисусе, оборони... — шептал старик, пятясь к дверям. Но Лугин, занятый своими картами, ничего не заметил.

Глава VI

Серый день незаметно перерос в холодный, промозглый вечер, наступивший по-зимнему рано. Лугин заново оделся во фрак — тот самый, в котором еще днем наносил визит Минской, но теперь он застегивал его с особенным тщанием, как одеваются люди перед дуэлью или кончиной. Туго застегнутый суконный фрак и ослепительно белая рубашка придавали его облику нечто строгое и торжественное. Он мерными шагами ходил по комнате, прислушиваясь к завыванию ветра в трубе и шорохам старой лестницы.

Наконец у подъезда раздался стук кареты. В передней приехавших встретил старый камердинер Никита; со свечою в руке он безмолвно повел гостей через анфиладу пустых, пахнущих сыростью покоев. Минская, укутанная в богатый бархатный салоп на собольем меху, взволнованно шла следом, а за нею, стараясь оставаться незамеченным, следовал доктор Б. Старый слуга оставил их в пустой гостиной, отделенной от спальни Лугина лишь тонкими дверями.

— Умоляю вас, оставайтесь здесь, — шепнула она доктору. — Если я позову вас или что-нибудь громко уроню — входите немедленно. Рассудок его в опасности.

Доктор Б. бесстрастно кивнул, поправил свои круглые очки, молча сжал в кармане флакон с каплями и опустился в старое кресло, стоявшее у самой стены.

Глава VII

В спальне Лугина горела одна лишь свеча, бросая длинные, качающиеся тени на голые стены. На зеленом сукне стола покоилась нераспечатанная колода. Ровно в полночь воздух в комнате сделался невыносимо холоден. Из темного угла медленно отделилась знакомая фигура старика в бухарском халате и красной шапочке.

Минская, сидевшая на диване чуть поодаль, не видела ничего, кроме внезапного испуга, исказившего черты художника.

Началась игра. Старик, как и всегда, распечатал колоду и принялся бесстрастно метать банк; пальцы его двигались с пугающей механической уверенностью. Лугин, играя против него, дрожащей рукой ставил свой куш, лицо его покрылось каплями холодного пота. Он то и дело бросал на Минскую быстрые, полные отчаяния взгляды.

Светская дама сохраняла поразительное хладнокровие, хотя сердце её сжималось от тайного ужаса: она видела, как Лугин ставит карты против пустоты, спорит с безмолвием и отвечает на неслышимые ей реплики.

— Взгляни на неё, старик! — закричал вдруг Лугин с лихорадочным, безумным восторгом, указывая дрожащей рукой на ошеломленную гостью. — Какая ставка! Какая живая, чистая душа против твоего мертвеческого банка! Я ставлю всю её судьбу на этот куш! Мечи же, мечи скорее! Моя карта не ляжет направо, этот ангел принесет мне выигрыш леворучь!

Поняв, что припадок художника достиг крайней степени, Минская решила прервать это зрелище. Она громко уронила свой веер на паркет и крикнула:

— Доктор, войдите же наконец!

Дверь пустой гостиной со скрипом отворилась. Но вместо доктора в покой медленно вошел тот самый старик, что был изображен на роковом холсте — в бухарском халате, с колодой карт в костлявой руке. Желтоватые, горящие мрачным огнем глаза он устремил прямо на окоченевшую от ужаса Минскую.

Глава VIII

То было странное, безмолвное зрелище, исполненное того тяжелого, абсурдного ужаса, который доступен лишь воспаленному ночному сознанию. В тесной спальне Лугина теперь находились две пары.

У стола по-прежнему шла игра: старичок в бухарском халате монотонно метал банк, а художник исступленно понтировал, удваивая ставки, не замечая ничего вокруг.

Но возле дивана, где в полном оцепенении замерла Минская, стояла другая, тождественная фигура. Второй старик, во всем подобный первому, устремил свой мертвенный взгляд прямо в её лицо.

Каждый из них был поглощен своим собственным призраком и точно не ведал о присутствии другого.

Светское хладнокровие окончательно покинуло Минскую; она не могла ни пошевелиться, ни отвести глаз от явившегося ей страшного видения. Мысли её смешались, и только побелевшие губы безотчетно повторяли:

— Доктор... доктор...

Лугин на мгновение поднял глаза от карт. Он увидел, что Минская задыхается, казалось, жизнь едва теплится в ней. Воздух в комнате сделался невыносимо плотным, пахнущим сыростью и вековой пылью. Ей явно нечем было дышать.

— Никита! Никита, сюда! — вскричал Лугин сухим, изменившимся голосом.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался старый слуга.

— Выбей окошко! Живее! Ей душно! — скомандовал художник.

Никита, совершенно потеряв рассудок от страха, подбежал к стене, схватил стоявшее там тяжелое курульное кресло старинной резной работы и изо всей силы швырнул его в оконную раму. Раздался треск, тяжелые осколки разбитого стекла со звоном посыпались вниз, во двор, и в душный покой хлынул сырой, леденящий ветер.

Прежде чем броситься вон, Никита на долю секунды оглянулся на своего барина и гостью. Новый ужас заставил его сердце остановиться. В неверном свете оплывающей свечи их лица показались ему чужими; ему почудилось, что их глаза — неподвижные, налитые тусклой желтизной — стали точно такими же, как у старика на проклятом портрете. Никита судорожно закрестился и, чуть не споткнувшись о ноги похрапывающего в кресле доктора, с диким воплем побежал прочь по темным, пустым комнатам, спасаясь от этого проклятого места.

Послесловие

Прошло несколько месяцев. В гостиных графа В. долго и с невольным удовольствием пересуживали странное исчезновение Минской. Поговаривали, будто она поспешно уехала в Италию, увозя с собою безумного художника. Свет, впрочем, вскоре нашел другие предметы для разговоров, и это загадочное происшествие было забыто.

След Никиты затерялся вовсе. Кто-то уверял, будто старик сошел с ума и кончил дни в Обуховской больнице, другие видели его нищим близ Сенной; как бы то ни было, его участь никого не заботила.

Квартальный надзиратель, явившийся описать и опечатать опустевшие покои, остался крайне недоволен: он долго ворчал, что наниматели двадцать седьмого номера имеют роковое обыкновение доставлять властям одни хлопоты, то разоряясь, то внезапно умирая, а теперь и вовсе исчезая безвестно, не расплатившись за постой, что приносит казне и дому лишь чистые убытки.

Впрочем, одна торговка рассказывала у ворот дворнику, будто видела ночью двух господ, пролетавших над самым домом. Барин был щегольски одет во фрак, а барыня — в нарядном черном платье, а бархатный салоп на соболях она тянула по воздуху вслед за собою, подобно темному крылу. Взявшись за руки, они легко пронеслись над крышами к Кокушкину мосту и скрылись в небесной мгле. Дворник, разумеется, сплюнул и пригрозил ей будочником.

Роковой же портрет в бухарском халате исчез из пустой квартиры совершенно бесследно.