Первый роман Гюго - аналог Капитанской дочки

 «Бюг-Жаргаль», история восстания негров-рабов на Гаити в начале 1790-х,  считается первым романом Виктора Гюго. Но есть важная деталь: сам автор начал работать над ним очень рано.

По свидетельству из авторского предисловия 1826 года, первоначальный набросок появился ещё в 1818 году — тогда Гюго было всего 16 лет. Есть даже версия, что он написал этот текст на спор за пару недель. Позже, в 1820 году, короткий вариант даже напечатали и разослали в узком кругу (в журнале братьев Гюго Le Conservateur litt;raire).

А вот в полноценный роман история превратилась позже. Примерно через пять лет после первых набросков Гюго серьёзно переработал текст: расширил, углубил сюжет и характеры. И уже после этой переработки книгу издали — первая публикация состоялась в 1826 году.

«Капитанская дочка» была написана Александром Сергеевичем Пушкиным в 1836 году.

При этом работа над произведением шла несколько лет — Пушкин начал собирать материалы и обдумывать замысел ещё в 1833 году, параллельно занимаясь исследованием Пугачёвского бунта (так появилась его «История Пугачёвского бунта»). В «Капитанской дочке» писатель соединил документальную основу с художественной историей Петра Гринёва — и завершил роман как раз в 1836-м; тогда же повесть и опубликовали.

В судьбах Петра Гринёва из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина и Леопольда д’Овернэ из романа В. Гюго «Бюг-Жаргаль» прослеживается глубокая внутренняя перекличка, словно два разных писателя независимо друг от друга нащупали один и тот же нравственный сюжет — историю взросления человека в горниле бунта. Оба героя вступают в повествование юными, ещё не осознавшими всей тяжести ответственности, и поначалу опираются на привычные представления о чести и порядке, которые очень скоро оказываются слишком хрупкими перед лицом настоящего исторического потрясения. Гринёв, уезжая из отчего дома, несёт с собой отцовский завет «береги честь смолоду», и поначалу эта формула кажется ему универсальным ключом к правильным поступкам; д’Овернэ тоже движим благородными, но абстрактными идеалами, в которых ещё много юношеской самоуверенности и предрассудков.

Их пути разворачиваются на фоне масштабных восстаний — у Пушкина это пугачёвщина, у Гюго — восстание рабов, и в обоих случаях стихия бунта не просто меняет ход событий, но и испытывает самих героев на прочность. И Гринёв, и д’Овернэ оказываются в непосредственной близости к вождям мятежа: первый невольно сближается с Пугачёвым, второй — с Бюг-Жаргалем, и эти встречи становятся для них поворотными. Примечательно, что в обоих романах огромную роль играет мотив благодарности, возникающей из простого человеческого поступка: Гринёв в метель дарит случайному попутчику тулуп, и этот жест доброты впоследствии спасает ему жизнь; д’Овернэ не раз выручает Бюг-Жаргаля, и тот отвечает ему великодушием, демонстрируя, что подлинное благородство не знает границ сословий и лагерей. Так авторы показывают, как в хаосе войны и насилия могут проступать островки человечности, способные удержать героя от падения.

Постепенно оба персонажа учатся видеть мир сложнее, чем прежде: они сталкиваются с растерянностью властей, с противоречивыми приказами, с тем, что привычные моральные категории перестают работать в экстремальных условиях. Гринёв убеждается, что верность присяге не всегда сводится к слепому послушанию, а д’Овернэ понимает, что нельзя судить о человеке по его положению или цвету кожи. Их нравственное взросление происходит не в тихих размышлениях, а в поступках, когда приходится выбирать между личной безопасностью и верностью своим принципам. И тот, и другой в решающие моменты готовы рискнуть собой: Гринёв не присягает самозванцу, хотя это грозит ему смертью, д’Овернэ бросается на выручку товарищам, повторяя тем самым тот самый благородный жест, который когда;то был сделан по отношению к нему.

При этом различия между произведениями ничуть не менее важны: Пушкин стремится к сдержанной достоверности и психологической точности, Гюго тяготеет к контрастным образам и драматическим эффектам, да и сами исторические контексты совершенно разные. Но именно на этом контрастном фоне особенно заметно, как универсальна сама идея испытания: в любую эпоху и в любой стране молодой человек, оказавшийся посреди бушующего мира, раскрывается по-настоящему только тогда, когда находит в себе силы остаться верным не внешней форме, а внутреннему нравственному закону. В этом и заключается главное сходство Гринёва и д’Овернэ — они оба проходят сквозь огонь и выходят из него не прежними, а повзрослевшими, научившись отличать подлинную честь от показной и видеть в каждом человеке личность, достойную уважения.