София Прегель

Она говорила, что память — это не архив, а живая комната, где прошлое продолжает дышать. София Юльевна Прегель знала это не понаслышке. В её жизни было столько перемещений и утрат, что сама она стала похожа на старый дом, который перевозят с места на место, но в котором всё равно хранят любимые вещи.

Родилась она в Одессе, в самом конце прошлого века, в семье, где музыку любили так же естественно, как дышали. Её мать была пианисткой и певицей, и девочку отдали учиться пению — сначала в Одесскую театральную студию, а потом и в Петроградскую консерваторию. Революция оборвала всё это на полуслове. В мае восемнадцатого она вернулась в Одессу, а в двадцать втором навсегда покинула Россию. Константинополь, Берлин, Париж — эти города стали вехами её изгнания. Она писала стихи, выпускала книги — «Разговор с памятью», «Солнечный произвол», «Полдень», — и её голос в эмигрантской поэзии звучал самостоятельно и чисто.

Но настоящим её делом стала не поэзия, а то, что она назвала «Новосельем». В феврале сорок второго, в Нью-Йорке, куда она бежала от нацистов, вышел первый номер толстого литературного журнала, который она основала и редактировала почти десять лет. Это было не просто издание — это был ковчег. В годы войны и сразу после неё «Новоселье» поддерживало физическое существование писателей, платило гонорары, давало им возможность печататься, когда вокруг закрывались последние двери. На его страницах публиковались Тэффи, Адамович, Ремизов — и Иван Алексеевич Бунин.

С Буниным её связывали не просто деловые отношения. Она была из того близкого круга, где его любили, но не боготворили слепо, где видели его живым, усталым, капризным, гениальным. В её воспоминаниях он остался не памятником, а человеком, способным меняться на глазах. «Меня поражала способность Ивана Алексеевича преображаться, — писала она. — Вспоминаю Beausoleil над Монте-Карло, где незадолго до Второй мировой войны жили Бунины. Пасхальный стол с недоеденным куличом и обезглавленной сырной пасхой… За столом Бунин в каком-то странном одеянии говорит со мной об Одессе. Дальше всё, как во сне: Бунин уходит к себе, мы остаёмся, продолжаем домашний разговор, и вот, неожиданно для всех, появляется Иван Алексеевич. Он в светло-сером костюме, в петлице у него белая гвоздика. Морщин как не бывало. Он полон неистребимой молодости».

В этих словах — весь её взгляд на него: восхищение художником, который даже в изгнании, даже в старости умел встряхнуться и стать моложе. Она помнила его разным, и этот дар памяти был для неё главным. Не случайно её мемуары о Бунине, написанные уже в конце жизни, для «Литературного наследства», проникнуты не академической сухостью, а тихой любовью — «любовью к великому писателю», как заметил один из исследователей её наследия.

Она пережила его на двадцать лет и умерла в Париже в семьдесят втором, оставив после себя стихи, журнал и эту живую комнату памяти, куда всё ещё можно войти — и увидеть человека в светло-сером костюме с белой гвоздикой в петлице, полного неистребимой молодости.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ