Хорезмский синдром. Глава 4. Келифский капкан

По станции Амударья меняли всё: и направление, и локомотив, и бригаду.

Со стороны Туркменабата дальше на восток без смены направления было не уехать. Отработавший плечо локомотив отправлялся на отдых вместе с бригадой, а с противоположной стороны под состав подавали другую машину. Хвост становился головой, голова — хвостом, и вёл дальше уже другой человек.

Мурад сказал ему об этом на перегоне Керки — Амударья, коротко и без выражения: по станции меняем направление. Объяснять дальше не потребовалось. Меняют направление — значит, перестановка. Перестановка — значит, заряжать магистраль по всей длине и опробовать тормоза, а это осмотрщик, время и отметка в справке. Час, если гладко. Час, в течение которого кабины под ним не будет.

Считал он это уже на мосту.

Внизу открылась Амударья — широкая, мутная, жёлтая от глины, с длинными песчаными косами и с тем величественным видом, который бывает только у очень большой воды. Рельсы под составом стучали громко и ровно. В кабине на минуту стало светлее.
Андрей смотрел вниз и думал, что он единственный человек на этом мосту, которого здесь быть не должно.

Мурад посмотрел туда же и сказал:
— В кабине тебе дальше не ехать. Машина уйдёт без тебя.
— И что делать?
— Идти.

Он достал из-за сиденья свёрнутую оранжевую жилетку и бросил ему на колени.

— Надень. И возьми вот это.

«Это» оказалось масляной ветошью и разводным ключом.

— По станции идут двое в жилетках, один несёт ключ. На таких не смотрят вообще, — сказал Мурад. — Главное, не оглядывайся и не торопись. Торопятся только те, кому надо.

* * *

Они шли вдоль состава минут семь, и это были самые длинные семь минут в жизни Андрея — длиннее, чем вся ночь на насыпи. Мимо прошёл осмотрщик с молотком и кивнул Мураду. Мурад кивнул в ответ. Под сорок второй цистерной кто-то лежал с фонарём и ругался на двух языках сразу. Составитель проехал мимо на подножке маневрового и что-то крикнул; Мурад махнул рукой, не оборачиваясь.
Никто не посмотрел на Андрея ни разу.

Он нёс чужой ключ, смотрел в затылок идущему впереди человеку и думал, что вот так, оказывается, и выглядит невидимость: не в том, чтобы спрятаться, а в том, чтобы быть в правильной одежде и идти в правильную сторону.

* * *

Новая машина стояла в голове состава — той самой, которая час назад была хвостом.
Машинист был лет сорока, сухой, коротко стриженый, в чистой форменной рубашке с закатанными рукавами.

— Сердар, — сказал Мурад. — Дальше он.

Сердар посмотрел на Андрея сверху вниз и ничего не сказал. Мурад протянул ему тёмно-синюю книжечку.
Тот раскрыл её обеими руками — так же, как Бахтияр в Газоджаке, — и Андрей вдруг понял, что видит это уже в третий раз за сутки и что все трое делают это одинаково.

— Октябрьская, — сказал Сердар.
— Да.
— У меня дядька в Ленинграде учился. В институте инженеров транспорта.
Он закрыл книжечку и вернул.
— Жилетку не снимай. И сиди.

Мурад не попрощался. Он развернулся и пошёл обратно вдоль состава, к своей машине, которую уже должны были увезти на ПТО, и ни разу не обернулся.

* * *

Локомотив ревел на подъёме, вытягивая за собой бесконечную змею состава. Пустыня отступила. Пошли выжженные рыжие увалы, за ними на востоке поднялась серая гряда, а слева по ходу, за колючей проволокой в четыре ряда и распаханной контрольно-следовой полосой, мутным жёлтым потоком шла Амударья.

На том берегу был Афганистан.

Андрей сидел на полу кабины и разглядывал белые разводы соды на джинсах. Мысль, крутившаяся с самого Туркменабата вхолостую, вдруг зацепилась. Он вспомнил торец цистерны. Мел, чужая рука, код назначения. И трафарет грузоотправителя — Мары.
Из Мары. Мимо Мары. Мимо Туркменабата. Мимо всего.

Андрей знал, что уксусный ангидрид в текстиле бывает — из него делают ацетатное волокно. Придраться к самому веществу было нельзя. Но ацетатное волокно делают на комбинате, а комбинат стоит там, где стоит, и цистерна к нему едет по путям, а не от него.

Эти ехали на юго-восток. К реке. К границе.

— Сердар, — тихо сказал он, поднимаясь к лобовому стеклу. — Те три цистерны, которые латали утром в Туркменабате. Они куда идут?
— В Келиф, — не поворачивая головы, ответил машинист. — Там тупиковая ветка на терминал. Перевалка удобрений.
— Удобрений.
— Так в накладной.

Сердар сказал это ровно тем голосом, каким люди говорят вещи, в которые не верят и не собираются проверять. И больше ничего не добавил.

Андрей сел обратно на пол.

Он думал о том, что латал эту цистерну голыми руками при двух десятках свидетелей. Что дежурный по станции убрал блокнот быстрее, чем достал. Что «зелёная улица до самого Термеза» была выдана человеку без документов за пятнадцать минут, и никто не задал ни одного вопроса.

Ему стало по-настоящему холодно — впервые с той минуты на насыпи.

* * *

Келиф встретил их тишиной и белым, плоским, уже полуденным светом. Это была не станция, а периметр. Вышки, прожекторы, бетонные блоки поперёк подъездов, люди в камуфляже, стоящие не там, где удобно, а там, где положено. Состав ещё катился, а вдоль него уже шли двое с собакой.

Дверь кабины открылась без стука. Внутрь поднялся молодой капитан — аккуратный, в идеально сидящей форме, с тем спокойным цепким взглядом, который вырабатывается не званием, а количеством проверенных людей.
— Бригада. Документы.

Сердар протянул маршрутный лист. Капитан читал его медленно, строчку за строчкой, и только потом поднял глаза на Андрея.

— Кто?
— Железнодорожник, товарищ капитан, — быстро сказал Сердар. — Проводник из России, от поезда отстал. До Термеза везём. Дежурный по Туркменабату разрешил.

Тёмно-синяя книжечка перешла из рук в руки.

Капитан раскрыл её и повернул к свету. Посмотрел на фотографию девятнадцатилетнего мальчика с чубом. Посмотрел на сорокалетнего мужчину в очках, сидящего на полу его кабины. Прочитал фамилию. Прочитал должность. Опустил взгляд ниже, к нижней строке.

— Срок действия истёк в две тысячи восьмом.
— Студентом работал, — сказал Андрей.
— Восемнадцать лет назад.
— Да.

Капитан не закрыл книжечку. Он держал её раскрытой, как держат вещь, которую собираются кому-то показать. Капитан не стал ничего спрашивать про это. Он наклонился ближе и коротко втянул воздух.

— Чем от вас пахнет?

Собака внизу, у подножки, вдруг мотнула головой и отошла на два шага, упираясь и разворачивая морду в сторону. Кинолог дёрнул поводок, посмотрел на собаку, потом наверх, в проём двери.

— Выходите, — сказал капитан. — Оба.

* * *

На перроне было жарко и очень тихо. Их не толкали и не кричали. Просто двое встали за спиной, и стало ясно, что уйти нельзя. Сердар стоял прямо, глядя в одну точку перед собой, и Андрей вдруг с ужасной ясностью понял, что у этого человека тоже есть ведомственная квартира и сын в институте, и что он не получал за эту поездку вообще ничего — его даже не просили, ему просто передали чужого человека на станции Амударья, и он не стал спрашивать.

Из пристанционного здания неторопливо вышел человек в штатском. Тёмный костюм, белая рубашка, начищенные туфли — среди пыли, щебня и брезента всё это выглядело дико и оттого страшно. Лет пятьдесят с небольшим. Он не спешил и, кажется, вообще никогда никуда не спешил.

Он подошёл, посмотрел на Андрея без всякого выражения и протянул руку — не для пожатия, а ладонью вверх.

Капитан вложил в неё раскрытое удостоверение.

Человек читал долго. Гораздо дольше, чем требуется, чтобы прочитать четыре строчки. Один раз провёл большим пальцем по тиснению на обложке — коротко, машинально, как проверяют на ощупь качество вещи.

— Воронцов, — сказал он наконец. — Андрей Николаевич.

Андрей молчал.

— Химик.

Этого в книжечке не было.

— На станции Туркменабат сегодня в шесть утра работал специалист по химическим грузам. — Голос был мягкий, почти скучающий. — Дежурный по станции утверждает, что человек представился спецконтролем. Фамилию не записал. Я спросил его, почему не записал. Он не смог объяснить.

Он вернул корочку капитану, не глядя.

— Скажите, — обратился он к Андрею тем же тоном, каким спрашивают, где здесь можно попить чаю, — как вы определили, что в цистерне?

И вот тут Андрею стало ясно всё. Правильный ответ был: «Никак. Я испугался, что аммиак, и орал что попало». Правильный ответ был: «Я проводник, я в химии не понимаю, мне сказали — я побежал». Правильный ответ был тупым, и он лежал на поверхности, и любой нормальный человек его бы дал.

За три дня Андрея дважды спасло то, что его узнавали как специалиста. Корочка проводника открыла дверь кабины. Голос, поставленный на лекциях, остановил пожарных с брандспойтом. Всю дорогу его вытаскивало из беды одно и то же — то, что он умеет и что это видно.

Теперь надо было перестать уметь.

— По запаху, — услышал Андрей собственный голос. — Аммиак пахнет иначе. Там был уксус с примесью, и щипало глаза. Это ангидрид.

Пауза длилась, наверное, секунды две.

— По запаху, — повторил человек в костюме.

Он повернул голову и посмотрел куда-то вдоль состава, в сторону хвоста, где на тупиковой ветке уже стояли, отцепленные, три цистерны с трафаретом «Мары». Потом снова посмотрел на Андрея — и в первый раз за разговор улыбнулся. Коротко и вполне доброжелательно.

— Пойдёмте в помещение, — сказал он. — Здесь жарко.

Он не сказал ни слова про Афганистан, про груз, про то, кто он сам и от какой службы. Он вообще ничего не объяснил.

Автоматчики за спиной не шевельнулись — просто оказались чуть ближе. Сердара увели в другую сторону.