Глава 11. Кружка с котами

В субботу Вера не выходила из дома.

Она проснулась в десять, хотя обычно вставала в семь. Гоголь спал рядом, на подушке Артёма, и его чёрная шерсть осталась на наволочке — тонкий слой, который она не стала убирать. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже вентилятор в ванной, который обычно гудел, казался громче обычного.

Она сварила кофе в турке — на две чашки, по привычке, — и только потом поняла, что вторая чашка никому не нужна. Она поставила её на стол, посмотрела, как оседает пенка, и вылила в раковину. Потом села на табуретку и уставилась в стену.

В полдень пришло сообщение от Артёма: «Я буду в два. Заберу вещи. Если ты не против».

Вера посмотрела на экран. Вещи. Посмотрела на кота. Гоголь был её котом — она взяла его из приюта на Фермском шоссе три года назад, ещё до того, как встретила Артёма. Он жил с ней в этой квартире, спал на её подушке, ел из её миски. Артём был здесь гостем. Гость уходит — кот остаётся.

Она набрала ответ: «Приходи. Я оставлю дверь открытой».

Она не хотела присутствовать. Не потому, что ненавидела его, — наоборот, потому, что боялась, что если увидит его на пороге, с сумкой и коробками, то не сможет его отпустить. А отпустить было нужно. Им обоим.

В два часа дня она вышла из квартиры. Надела пальто, шапку, взяла сумку и спустилась по лестнице. Гоголь остался дома — он сидел на подоконнике и смотрел ей вслед жёлтыми глазами, будто понимал, что происходит что-то важное, но не понимал, что именно.

Во дворе было холодно, ветер гнал по асфальту обёртки и окурки. Собака с ободранным ухом сидела у мусорных баков и смотрела на неё с сочувствием.

Вера дошла до набережной Карповки, села на мокрую скамейку и просидела там два часа. Мимо проходили люди с собаками, женщины с колясками, старик с удочкой, который смотрел на неё с пониманием. Вера не замечала их. Она думала о том, что в её жизни было три вещи, которые она считала настоящими: роман, Артём и Гоголь. Романа не было. Артёма не было. Оставался только кот. Её кот. Тот, которого она не отдаст.

Вернулась она к вечеру. В квартире пахло по-другому — не табаком и кофе, а пустотой. Гоголь встретил её в коридоре, мяукая громче обычного, будто спрашивал, куда все делись. Его миска была на месте. Переноска, которую Артём купил в прошлом месяце, стояла в углу — он её не забрал. Кот остался. Кот всегда был её.

В комнате шкаф был приоткрыт, полки наполовину пусты. Его книги исчезли — все, кроме одного томика Стивена Кинга, который он, видимо, забыл или оставил намеренно. В ванной не было его зубной щётки, его дезодоранта, его полотенца. На полу у дивана остался след от его ботинок — мокрый, уже подсохший, — и Вера почему-то не стала его вытирать.

На столе лежала записка, написанная от руки — коряво, с помарками, не таким почерком, как в её памяти. «Спасибо за всё. Я не хотел, чтобы так вышло. Артём».

Вера взяла записку, прочитала её три раза, потом сложила вчетверо и убрала в карман пальто. Потом прошла в комнату и села на подоконник с сигаретой — в форточку, как всегда.

А на полке, рядом с её «Домом на краю тумана», стояла кружка с котами. Та самая. С трещиной на ободке. Он её не забрал. Он оставил её ей — то ли забыл, то ли нарочно.

Вера взяла кружку в руки. Она была пустой и холодной. Она вспомнила, как Артём держал её по утрам, как грел о неё ладони, как говорил, что чай из этой кружки всегда кажется вкуснее. Она вспомнила, как он забыл её в спешке, как она заметила это и промолчала.

Она поставила кружку на место. Потом села на пол, прислонилась к дивану и закрыла глаза. Гоголь пришёл, лёг рядом, положил голову на её колено. В комнате было тихо — так тихо, как бывает только в квартирах, где кто-то умер.

Она заснула на полу, не раздеваясь. Гоголь спал рядом, свернувшись клубком у её ног. За окном шёл снег — мокрый, тяжёлый, последний снег этой зимы, которая никак не хотела заканчиваться.