Болеть тобой N5. 4

— Александр Владимирович, здравствуйте, — голос у неё был странный, напряжённый. — Надо поговорить.

— Марин, я сейчас занят.

— Это важно. Я беременна.

Комната сделала резкий кульбит, и Саша понял, что стоит не на полу, а на палубе корабля в сильный шторм. Он посмотрел на Таню, которая мирно спала в спальне, и вышел во двор.

— Ты уверена?

— Тест показал. Александр Владимирович, я не знаю, что делать. Я не готова быть матерью-одиночкой.

— Подожди, — я пытался собраться с мыслями. — Мы же аккуратно…

— Аккуратно не получилось, — перебила она. — Приезжайте, поговорим.

Я вышел на крыльцо. Достал сигарету, хотя бросил год назад. Пальцы выбивали дробь по подоконнику — морзянку, которую никто не расшифрует.

«Я люблю Таню, — думал я. — Я всегда любил только её. Но ребёнок… Это же мой ребёнок. Я не могу его бросить. Не могу сделать так, как сделал со мной отец».

Я затянулся, закашлялся. Выбросил сигарету в лужу.

Я вспомнил своё детство. Отца, который ушёл, когда мне было десять. Мать, которая плакала по ночам, думая, что я не слышу. Я поклялся тогда, что никогда не брошу своего ребёнка. Никогда.

Я поехал. Весь день метался между чувством вины перед Таней и ужасом перед возможным отцовством. Марина встретила меня заплаканная, с тестами в руках. Мы сидели в её квартире на кухне и не знали, что сказать друг другу. Её мать несколько раз проходила мимо, бросая исподлобья взгляды. Она сказала лишь два слова: «Здравствуйте», когда я вошёл, и «До свидания», когда уходил.

— Александр Владимирович, я не буду делать аборт, — сказала Марина твёрдо. — Если вы не хотите — я сама выращу. Но вы должны знать.

Я ушёл от неё в полночь. В голове каша, в душе пустота. Как сказать Тане? Что делать? Я любил одну, а теперь оказался связан с другой.

Дома Таня не спала. Сидела на кухне, смотрела в окно на дождь.

— Где был? — спросила тихо.

— Марина звонила, — выдохнул я. — Она беременна.

Таня побледнела. Посмотрела на меня так, будто я её ударил.

—
— Ты спал с ней?

— Это было всего один раз, когда мы очень сильно поругались, и ты сказала мне, что не хочешь меня видеть. Чтобы я проваливал. Я понял, что не могу без тебя, и всё закончилось, так и не начавшись. Но, видимо, не совсем.

Таня молчала минуту, две. Потом встала, подошла к окну.

— Ты будешь с ней?

— Нет! — я вскочил. — Тань, я люблю тебя. Я не хочу никого, кроме тебя. Но это мой ребёнок. Я не могу просто отвернуться.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу быть с тобой. И хочу помогать ребёнку. Если она захочет оставить.

Таня повернулась. В глазах слёзы, но голос твёрдый. «Господи, я что, всерьёз собираюсь ревновать его к Маринке? Ладно, Маринка — это ещё цветочки. Ягодки будут, когда начну проверять, не изменил ли он с пылесосом», — подумала она.

— Хорошо. Помогай. Но знай: если ты хоть раз посмотришь на неё иначе, чем на мать своего ребёнка, я уйду. Навсегда.

— Спасибо, — шепнул я. — Спасибо, что понимаешь.

— Не понимаю, — ответила она. — Но люблю.

«А что, если я посмотрю? Что, если почувствую что-то?» — подумал я. Я не хотел. Я не знал, смогу ли не хотеть.

Я выбрал. Не головой — сердцем. Я подошёл, обнял Таню.

— Прости, — прошептал. — Я постараюсь