Мир глазами детей

Взрослые говорят: «до войны», «во время войны», «после войны». Будто война — это время, как лето или зима, и у неё есть начало и конец. Мы не знаем таких слов. Мы знаем другое: когда можно гулять и когда нельзя, когда светло в подвале и когда темно, когда мама улыбается и когда её лицо становится как стена.

Мне семь. Я не помню «до». Говорят, было. Я верю, но не вижу — как не вижу воздуха, которым дышу.

В нашем дворе было правило, которое придумали мы сами, без взрослых. Называлось оно: «кто первый увидел — тот и позвал». Это значило: если ты первым заметил что-то интересное — облако в форме слона, кошку с котятами под лестницей, бабушку с корзиной яблок — ты обязан позвать всех. Нельзя было смотреть одному. Одному было нельзя.

Я не помню, кто это придумал. Кажется, Аня из второго подъезда. Она была старше нас всех, ей было девять, и она всё придумывала: как делить хлеб, чтобы никому не было обидно, как играть в прятки в подвале, чтобы никто не боялся темноты — она говорила, что в темноте мы все одинаковые, и поэтому там бояться нечего, там все свои.

Странно, что я помню это лучше всего. Не взрывы. Не серые лица. А Анины правила.

Однажды во двор приехал грузовик, и из него вышли другие дети. Взрослые сказали: «беженцы». Мы не знали, что это слово значит. Мы решили, что это те, кто бежал, — и стали с ними играть в догонялки, потому что если человек бежал, значит, он умеет бегать, а это здорово.

Среди них был мальчик. Он не бегал. Он стоял у машины и держал в руках что-то маленькое, зажатое в кулаке, и не разжимал.

Я подошёл. Сказал: «Как тебя зовут?» Он не ответил. Я сказал: «У меня есть камешек, который блестит, если на него посмотреть на солнце. Хочешь?» Он посмотрел на меня. Долго. Потом разжал кулак — а там был оловянный солдатик без штыка, стёртый до блеска.

Он сказал одно слово. Я не понял его — оно было на другом языке. Но я понял другое: он показывает мне самое главное, что у него есть. Так делают, когда хотят дружить. Это не надо переводить.

Я достал свой камешек. Мы обменялись. И побежали. Он, оказывается, умел бегать. Просто сначала ему было страшно.

Потом взрослые стали говорить слово «нельзя». Нельзя гулять за воротами. Нельзя подходить к окнам. Нельзя громко кричать. Нельзя спрашивать, где папа.

Мы придумали новую игру — «тихо-тихо». Надо было двигаться так, чтобы тебя никто не услышал, и при этом успеть сделать что-то хорошее: принести воды бабушке из третьего подъезда, спрятать в сарай кошку с котятами, положить под дверь соседу, который не выходит, кусок хлеба. Кто сделал больше хорошего и его никто не услышал — тот выиграл. Приз был — сидеть вечером у окна и смотреть на небо, на самое красивое место, которое все вместе выберем.

Ночью небо было не таким, как днём. Иногда по нему шли полосы, и тогда взрослые забирали нас в подвал. Мы сидели в темноте, в тесноте, и Аня говорила: «В темноте мы все одинаковые. Здесь все свои». И мы держались за руки, и я знал: слева — Аня, справа — мальчик с солдатиком, и мы все вместе, и поэтому не страшно.

Однажды полосы шли долго. Мальчик с солдатиком заплакал. Я не знал, что сказать, — я не знал его языка. Тогда я просто взял его за руку и сжал. Как Аня нас учила. Он перестал плакать. Он понял.

Вот и всё. Больше ничего не надо было переводить.

Взрослые думают, что мы не понимаем. Они говорят: «дети не поймут», «пусть хоть они не знают». А мы понимаем больше, потому что мы не спорим. Мы видим: когда человеку больно — ему больно, неважно, на каком языке он говорит и в каком доме родился. Когда человеку страшно — он хочет, чтобы кто-то взял его за руку. Когда человек голодный — он хочет хлеба, а не объяснений, кто прав.

Мы не делим людей на «наших» и «не наших». Мы делим их на тех, кто делится, и тех, кто ещё не научился. Вторых мы жалеем, потому что они, наверное, никогда не играли в «кто первый увидел — тот и позвал».

Прошло… я не знаю сколько. Время в войне идёт странно: иногда день как год, иногда год как день. Мальчик с солдатиком теперь мой друг. Он выучил мои слова, я выучил его. Мы до сих пор меняемся мелочами: он мне — стёртого солдатика (подержать), я ему — блестящий камешек. Мы договорились: когда вырастем, соберём все такие солдатики и камешки и сделаем из них большую-большую мозаику, и повесим её в центре города, и все будут приходить и смотреть, и никто не будет ссориться, потому что каждый увидит в ней своё.

Это глупо? Может быть. Взрослые говорят — так не бывает. А мы говорим — бывает, если начать.

Мне сказали написать, «что я думаю о войне». Я не знаю, что такое война. Я знаю, что такое, когда нельзя гулять, когда мама делает лицо как стена, когда папы долго нет, когда полосы в небе и надо держаться за руки в темноте. Взрослые называют это войной. Мы называем это «когда нельзя».

А мир — это когда можно. Можно смотреть на облако в форме слона и позвать всех. Можно обменяться с незнакомцем самым главным. Можно услышать, что кто-то плачет, и не спросить, откуда он, а просто взять за руку.

Мы не знаем слов «национальность», «вероисповедание», «цвет кожи». Мы знаем слова «свой», «страшно», «вместе». Игра «тихо-тихо» научила нас главному: хорошее не надо объявлять, его надо делать. Тихо. Чтобы никто не слышал. Кроме того, кому стало легче.

Взрослые исправят свои войны, когда закончатся их слова. А пока — мы держимся за руки в темноте. Нас много. В темноте мы все одинаковые. В темноте все свои.

И если вы, взрослые, читаете это, — запомните наше правило, самое первое: кто первый увидел — тот и позвал. Увидели, что кому-то плохо — позовите всех. Не смотрите одному. Одному нельзя.

Слова записаны со слов детей. Имена изменены. Год не указан — он здесь ни при чём.