***

День был по-осеннему тёплый. В такие дни кажется, что лето вернулось за какой-нибудь забытой вещью и теперь стоит в прихожей, не решаясь снова снять пальто.

 
Меня вывезли в тыл на несколько суток перед сменой позиции. Предполагалось, что я помоюсь, постираю одежду и приведу себя в порядок. Последнее звучало несколько самонадеянно. В порядок можно привести документы, иногда — склад. С человеком всё чутка сложнее. Но я начал с носков.

 
Утром зашёл водитель.

 
- Прокатишься со мной? Надо кое-что забрать. По одному ездить нельзя. Запрет.

 
Это прозвучало почти как предложение составить компанию на рыбалке.

 
Я согласился. В тылу свободное время почему-то проходило медленнее. На позиции я мечтал выспаться, а здесь просыпался до рассвета и лежал, читал книги с телефона, играл в шахматы. Потом вставал и долго искал занятие, которое нельзя было бы отложить.

 
Надел бронежилет. После бани он показался особенно грязным, словно всё время моего отсутствия занимался чем-то совсем уж предосудительным.

 
Водителя звали Саша. Он умел молчать за рулём, и это было одним из главных его достоинств. Другим являлась способность находить нужный поворот среди одинаковых заборов.

 
- Далеко? — спросил я.

 
- Туда и обратно.

 
Точнее в наших обстоятельствах ответить было трудно.

 
По дороге работала печка. Мы открыли окна, но выключать её Саша отказался.

 
- Потом не включится.

 
Со всем что имеет двигатель и кардан у него были панибратские отношения. В этом я ему завидовал.

 
За окном тянулись деревья, магазины, дворы. На балконе сушилось постельное бельё. Возле ворот мужчина подметал листья, перекладывая их с одного участка земли на другой. Ветер терпеливо исправлял его работу.

 
После позиции всё это казалось удивительно подробным. Там местность состояла из укрытий, лесополок и мест, где лучше не останавливаться. Здесь у домов обнаруживались занавески. У людей — покупки, собаки, разговоры по мобильному.

 
Мне хотелось смотреть на них подольше.

 
В Донецке мы остановились возле невысокого здания. Саша заглушил двигатель, достал телефон, сверился с сообщением.

 
- Я быстро.

 
Я некоторое время сидел в машине. Потом стало жарко. Бронежилет давил на плечи; под ним успела вспотеть чистая футболка. Я выбрался наружу, закрыл дверь и закурил.

 
Пахло нагретой пылью, листвой и чем-то съедобным. Неподалёку женщина несла пакет, из которого торчал длинный батон. Она придерживала его локтем, разговаривая по телефону.

 
Чуть дальше, возле скамейки, сидели дети.

 
Трое мальчишек и девочка. Лет двенадцати-тринадцати. Один держал телефон, остальные заглядывали ему через плечо и бурно спорили.

 
- Да ты не так снять должен был!

 
-Да нормально я снял!.

 
- Ты поздно нажал.

 
- Ты вообще молчи.

 
Девочка отняла телефон.

 
- Дайте сюда. Сейчас покажу.

 
Они теснее сдвинулись на скамейке, заглядывая в камеру телефона, и она начала что-то быстро говорить, жеманничая и кривляясь.

 
Я стоял метрах в десяти, в форме, в бронежилете. Один из мальчишек мельком посмотрел на меня и сразу отвернулся.

 
Ему было неинтересно.

 
Сначала я почему-то почувствовал себя глупо. Как человек, который явился на праздник в парадном костюме и обнаружил, что все остальные одеты правильно, а он - нет.

 
Потом понял.

 
Если бы я в свои двенадцать лет увидел такого человека, я бы обязательно остановился.

 
Рассмотрел бы броню. Попытался бы прочесть нашивку. Следил бы, как он открывает пачку сигарет, как поправляет ремень, как садится в машину. Дома рассказал бы об этом, а на следующий день добавил бы несколько подробностей для убедительности. Например о том, что он мне подарил настоящий патрон.

 
В моём детстве военный с оружием принадлежал к событиям. Его появление требовало объяснения.

 
Этим детям объяснять было нечего.

 
Я был человеком возле машины. Немного мешал пройти, курил, ждал кого-то. Во мне не было ничего, чего они не видели прежде.

 
Они снова засмеялись. Мальчик в расстёгнутой куртке запрокинул голову, и я увидел у него на шее обычную детскую грязную полоску. Вероятно, утром он умывался торопливо и ограничился той частью лица, которую можно было предъявить взрослым.

 
Эта полоска почему-то задела меня сильнее, чем бронежилет, в котором я стоял посреди тёплого города.

 
Мне вдруг очень захотелось, чтобы всё остальное у него тоже было обыкновенным.

 
Вдалеке раздался глухой звук.

 
Я повернул голову раньше, чем успел подумать.

 
Мальчик с краю на секунду поднял глаза. Прислушался. Остальные даже не прервали разговора. Потом он опять повернулся к телефону.

 
Я не знал, что именно он услышал. Не мог знать, что происходило у него внутри. Возможно, он просто повторил движение взрослых, которое видел сотни раз.

 
Но движение было знакомым.

 
Короткая пауза, оценка расстояния, возвращение к занятию.

 
Так не прислушиваются к незнакомому шуму. Так проверяют давно известное.

 
Я стряхнул пепел и обнаружил, что сигарета почти закончилась.

 
В моём детстве по звуку определяли совсем иное: во дворе различали голоса матерей, скрип качелей, мяч, попавший в железную дверь гаража.

 
У этих детей среди знакомых звуков были другие.

 
Они получили это знание не потому, что интересовались военным делом. Оно досталось им вместе с адресом, школой и дорогой до магазина. Кто-то из взрослых, наверное, объяснял им, почему нужно отойти от окна. Кто-то звал в коридор. Кто-то уверял, что далеко, и по его лицу они учились понимать, насколько можно верить словам.

 
Я подумал, как часто мы хвалим детей за то, что они быстро всё понимают.

 
И как редко спрашиваем себя, следовало ли им это понимать.

 
У мальчика в расстёгнутой куртке развязался шнурок. Девочка указала на него ногой. Он нехотя встал, поставил ботинок на край скамейки и стал завязывать, продолжая спорить.

 
Я вспомнил себя примерно в том же возрасте.

 
Меня занимали вещи чрезвычайной важности: кто с кем дружит, почему меня не взяли в команду по футболу, можно ли починить сломанный магнитофон так, чтобы родители не заметили. Я был уверен, что взрослые располагают ответами почти на все вопросы, но из воспитательных соображений скрывают их от детей.

 
Позже выяснилось, что ответы они тоже ищут. Иногда не там. Иногда уже после того, как всё сделали.

 
Для нас война находилась внутри рассказов старших, внутри игр в “войнушку”, в фильмах по телевизору.

 
Здесь она стояла рядом со скамейкой в моём лице.

 
Я достал вторую сигарету, посмотрел на неё и убрал обратно.

 
Саша всё не выходил.

 
Из здания появился мужчина с коробкой, поставил её на ступеньку, вытер лоб и вернулся внутрь. Где-то хлопнула дверь. Женщина с батоном прошла обратно — теперь без телефона у уха, сосредоточенная и сердитая.

 
Дети уже обсуждали учительницу.

 
Оказалось, она задала слишком много. В этом вопросе между ними установилось полное согласие. Даже мальчик с телефоном, прежде сопротивлявшийся всем доводам, признал несправедливость задания.

 
Я слушал и испытывал благодарность к незнакомой женщине за её непомерные требования.

 
Пускай ругают учительницу, подумал я. Пускай забывают тетради, обманывают насчёт уроков, мучительно выбирают, поставить или нет лайк под фотографией. Пускай однажды считают самым большим несчастьем то, что их не пригласили на день рождения.

 
Потом мне стало стыдно за это «пускай», словно я имел право определять чужое детство.

 
Они и без моего разрешения жили. Смеялись не для того, чтобы показать нам стойкость. Не собирались становиться чьим-нибудь примером.

 
Девочка удачно пошутила. Я не расслышал слов. Один мальчишка согнулся пополам от смеха и чуть не уронил телефон.

 
Я тоже улыбнулся.

 
Мы часто говорим о детях так, словно они должны придать смысл тому, что делаем мы.

 
Ради них терпим, ради них воюем, ради них принимаем решения, после которых им приходится спускаться в подвал.

 
Сами они при этом редко присутствуют при разговоре. У них школа.

 
Я не знал, кто эти четверо. Где их родители, целы ли их дома, чего им пришлось бояться. У меня не было права придумывать им биографии только потому, что я стою в этом городе около этой скамейки.

 
Но кое-что я всё-таки знал.

 
Ни один из них не принимал решений, из-за которых я оказался здесь. Никто не спрашивал их согласия на такую жизнь.

 
Всё это устроили мы - взрослые.

 
Конечно, у каждого взрослого нашлось бы уточнение. И у меня тоже. Мы умеем подробно объяснять, почему лично от нас зависело мало. В этих объяснениях бывает много правды. Но от их количества ребёнку не становится тише ночью.

 
Ответственность не у всех одинакова. Один отдавал приказы, другой выполнял, третий убеждал, четвёртый предпочитал не замечать. Я не собирался уравнивать их, стоя возле машины.

 
Просто впервые за долгое время подумал не о том, что скажу в своё оправдание.

 
А о том, что останется после нас.

 
Из здания вышел Саша. В руках у него был небольшой свёрток, совершенно не соответствовавший времени ожидания.

 
- Заждался?

 
- Немного.

 
Он открыл багажник, переложил какие-то вещи, устроил свёрток так бережно, будто тот мог обидеться на соседство.

 
Мы сели в машину. Перед тем как тронуться, Саша достал из кармана конфету и кинул ее в рот. Он бросал курить.

 
Оставшуюся дорогу я думал о времени.

 
Не о том, сколько осталось до возвращения, - это я и так постоянно считал. О времени, которого сам, возможно, уже не увижу.

 
Эти дети вырастут. И даже если всё закончится скоро, они будут помнить. У одного останется в памяти определённый звук, у другого - лестница, по которой ночью спускались без света. Какой-нибудь запах неожиданно вернёт их комнату, где взрослые говорили шёпотом.

 
Нельзя будет потом выдать им другое детство. Даже если очень захотеть, даже если построить всё заново.

 
Но у них могут появиться дети, которым не придётся этого знать.

 
Ребёнок услышит шум за окном и продолжит спать. Беспилотник будет словом из книги или названием игрушки, а не причиной вслушиваться в небо.

 
Я пытался представить такую сцену и вдруг понял, насколько мало в ней необычного.

 
В ней почти ничего не происходило.

 
Взрослый укладывал ребёнка. На кухне оставалась немытая чашка. Завтра нужно было рано вставать.

 
И всё.

 
Потом пройдёт ещё время.

 
Разрушенные здания разберут или восстановят. У дома, где сохранилась половина стены, появятся новые окна. Рабочий будет ругаться с заказчиком, а заказчик с рабочим - ведь окна планировалось поставить другие.

 
Следы осколков закроют штукатуркой. Не сразу, не везде, но когда-нибудь и до них дойдут руки. Ребёнок прижмёт ладонь к ровной стене и не почувствует ничего, кроме нагретой солнцем краски.

 
В школе откроют учебник на странице об этой войне.

 
Учитель назовёт даты. Кто-нибудь у окна будет считать минуты до перемены. Другой перепутает ответ. Девочка на последней парте получит записку и спрячет её под тетрадь.

 
Им объяснят, что это было страшное время. Они постараются представить. У них получится не вполне.

 
Раньше я, наверное, огорчился бы такой неспособности понять.

 
Теперь мне казалось, что именно ради неё и стоило что-то делать.

 
На светофоре Саша включил радио. Поймал музыку, убавил.

 
- О чём задумался?

 
- Да так.

 
Он не стал расспрашивать. За это я был ему благодарен.

 
Я вспомнил мальчишку, который посмотрел на меня и отвернулся. Ему незачем было запоминать моё лицо. Военных он видел достаточно.

 
Когда-нибудь другой мальчик увидит человека в форме и остановится. Примется разглядывать, задаст матери вопрос, потянет её за рукав.

 
Хотелось бы дожить хотя бы до этого.

 
Светофор переключился. Саша повёл машину дальше. На остановке смеялись две женщины, у одной порвался пакет, и они пытались переложить продукты в сумку, мужчина у магазина жадно пил пиво - поправлялся после вчерашнего.

 
Я поправил лямку бронежилета, давившую на плечо.