Хоть бы

«Хоть бы...»

Тихая арифметика надежды.

Утро в изоляторе начинается не с рассвета, а с лязга. Сначала — металлического, где-то в коридоре, потом — внутреннего, когда просыпаешься и первым делом считаешь: сколько осталось. Хоть бы сегодня смена была нормальная. В этих словах нет мольбы о чуде — только трезвый расчёт человека, который знает цену спокойному дню. А если и будут бить, то хоть бы не так сильно, чтобы можно было потом сесть, не морщась, и чтобы рёбра помнили о себе только на глубоком вдохе.

Двор для прогулки — тесный, как клетка, обнесённый со всех сторон, с бетонным полом, который никогда не просыхает. «Шуба» — так называют этот пятачок, и в самом слове слышится что-то от зимней одежды, от тепла, которого здесь нет. Но и тут есть своя лотерея: хоть бы нашлись бычки. Кто-то из предыдущих, более удачливый или более безразличный к запретам, мог обронить окурок. Тогда — целая наука: выпотрошить его, ссыпать остатки табака на газетный лоскут, свернуть неровную самокрутку. Дым, горький и злой, на минуту становится единственным собеседником.

Десять суток. Эта цифра живёт в тебе, как метроном. Хоть бы скорее они закончились, чтобы вернуться в барак, где есть сушилка. Там пахнет мокрой шерстью и человеческим потом, но там тепло. Там можно сесть у стены и просто отогреться, чувствуя, как отходит онемевшая спина.

А потом — баландер. Если попадётся знакомый, можно разживиться парой черпаков тёплой перловки. Перловка — это не еда, это субстанция, которая держит тебя на ногах. Шайба маргарина, жёлтая и скользкая, плавится в каше, и на секунду кажется, что жизнь налаживается. А вдруг — гороховая? Это уже почти праздник, почти воспоминание о доме. И совсем невероятное, на грани фантастики: кусок тушёнки. Если повезёт… Хоть бы.

Письмо. После ШИЗО. Это не просто бумага, это окно, которое открывается на несколько минут. От Лены. Или от Насти. А может, и сразу обе напишут — и тогда конверт будет тяжелее, и ты будешь читать медленно, смакуя каждую строчку, каждый изгиб почерка, каждое слово, которое пахнет другой жизнью. Хоть бы.

Мама. После химиотерапии. Ты не знаешь, как она выглядит сейчас, но представляешь: бледная, с повязанным платком, с руками, которые всегда были тёплыми, а теперь стали тонкими и сухими. Хоть бы ей было не так плохо. Эта мысль приходит не ночью, когда не спится, а среди дня, внезапно, как удар под дых. Ты стоишь, смотришь в стену и думаешь: пусть будет не так плохо. Пусть.

Дочка. Она ещё не умеет писать, но уже учится. Ты представляешь, как она выводит буквы, высунув язык, как старается. И однажды придёт конверт, на котором корявыми, но такими родными буквами будет выведено: «Здравствуй, папа! А ты скоро приедешь?» И ты будешь читать эту строчку снова и снова, пока она не сотрётся в памяти до сладкой боли. Хоть бы.

Хоть бы. Это не молитва. Это не просьба. Это тихая арифметика надежды, где каждый день складывается из маленьких, почти незаметных желаний. И если их сложить вместе — окурки, перловка, письмо, мама, дочка, — получается жизнь. Хрупкая, как папиросная бумага, но всё-таки жизнь. И её хватает, чтобы дышать.