Поэма о пулемёте Максим

Поэма
В тени американских дубов, где гремел Спрингфилд старый,
Где дым от мушкетных стволов застилал горизонт,
Южанин-стрелок, не боявшийся строгой опалы,
Хайрему Максиму зажег орудийную искру.
Отдача ударила в грудь, как толчок паровоза,
И мысль осенила: «Зачем пропадает ноздря?
Пусть пушка сама, без команды, без ручного заноса,
Загоняет в свой зев раскаленный патрон!»
Он бросил науку Эдисона, искры и вольты,
Сказал инженерам: «Я вам подарю сатану».
И в Лондоне, в дыме, на чертовой дюжине вольной,
Выпустил в мир огненную саранчу.
Король датский хмыкнул: «Бессмысленно тратить патроны!»,
Но Ротшильд, банкир, оценил этот смертельный размах.
Так в восемьдесят третьем, презрев мировые законы,
Родился «Максим» в дрожащих от ужаса руках.
Он шел по саваннам, косил матабеле в Родезии,
Где пять тысяч копий разбились о пять пулеметов.
Он стал властелином стали и огня,
Стирая с земли племена, как следы непогоды.
Но русская вьюга ждала его в сумрачных далях,
Где стук сапогов и трехлинейный стальной патрон.
Восьмого марта, в имперском холодном металле,
Сам царь Александр нажимал на гашетку.
Тульский завод в девятьсот пятом ковал стремена,
Скрипел шестернями, рождая стального коня.
Нелегкий, не быстрый, на лафете своем угловатом,
Он был надежней и крепче любого огня.
Рифленый кожух, где плескалась холодная влага,
И щит, что спасал от осколков свинцовую грудь.
Вы стали легендой, вы стали советским стягом,
Опорой, когда преграждался к победе наш путь.
Вы помните Мукден и окопы гнилого Мазурья,
Где ленты текли, как река из латуни и слез.
Вы пели свою песню, свинцовую, злую,
Считая тела наступавших врагов.
В Гражданскую степь вы влетели на лихой тачанке,
Под гиканье хлопцев и посвист казацких клинков.
Вы стали нарицательным в этой кровавой гулянке,
Где смерть оседлала степных скакунов.
А после — Великая, страшная, в сороковые,
Когда вы, старик, на зенитной тумбе вставали.
Четыре ствола, как артерии огненно-злые,
Встречали «Юнкерсов» в небо летящим металлом.
Вода замерзала? В кожух наваливали солдаты снега,
Ленту сушили на теле, под грязной шинелью своей.
И не было в мире надежней стального ковчега
Для наших пехотных, измученных долгом людей.
Вы щелкаете лентой. Вода в кожухе булькает глухо.
Ваш щит изувечен, пробит, но остался стоять.
Вы — памятник стали, вы — мертвая, страшная мука,
Что так и не выучилась отступать.
Сменили вас Горюновы, новые эры,
Ушла матерчатая лента в музейную тишь.
Но в памяти нашей, средь пороха, крови и веры,
 Вы, старый «Максим», —
Герой Гражданской войны.