Полкомнаты

Генрих неловко сжимал в руке букет слегка поникших тюльпанов, а с запястья другой свисал пластиковый пакет из супермаркета.
«Наверное, волновался, заранее купил», – подумала Ева, и от этой мысли стало тепло.
– Я свои запасные тапочки принёс. Куда можно поставить? – спросил он с нерешительной улыбкой.
– Полполочки тебе освобожу, – лукаво прищурилась Ева и, увидев его обескураженное лицо, прыснула, как девчонка. – Да брось! Видишь, я специально большую тумбу для обуви купила. Всем места хватит. А понадобится – вторую купим. Проходи на кухню. Поставлю цветы, будем чай пить. Я твою любимую шарлотку испекла.

А началась их история почти два года назад.
Бывшей учительнице Еве стукнуло шестьдесят семь. Разведена она была двенадцать лет и три месяца. Не то чтобы считала.
Однажды муж вернулся с работы и, пока Ева мирно гладила бельё, выложил всё сразу: и неземную любовь к новой молодой сотруднице, и зреющий плод этой любви – вполне, как выяснилось, земной, и требование развода. Заодно предложил выкупить её половину дома. Она теперь одна, а растущему семейству надо где-то жить.
Какое-то время Ева чувствовала себя так, будто случайно попала в чужой кошмар и никак не могла проснуться. Потом ей предложили место в гимназии в небольшом городке Целле, в Нижней Саксонии. Она согласилась почти сразу: здесь всё напоминало о жизни, которая закончилась без её ведома.
Постепенно жизнь вошла в колею. После работы Ева занималась репетиторством – больше для того, чтобы занять вечера, чем ради денег. Покупать жильё не стала, сняла двухкомнатную квартирку возле парка и со временем обставила её по своему вкусу. Мягкий диван с большими подушками, кресло и торшер, который можно было согнуть так, чтобы свет падал прямо на книгу. Круглый стол, вышитая собственными руками скатерть.
Близких друзей она не завела, но появились приятельницы с работы и из пешеходного клуба, с которыми по выходным выбиралась на прогулки. По праздникам и на каникулах навещала дочь с внуками. Иногда приезжала Нелли – давняя любимая подруга, временами раздражавшая до чёртиков.
Счастливая в браке с двадцати лет, Нелли никак не могла смириться с личной жизнью Евы. Вернее, с тем, что та считала личной жизнью чтение, прогулки и поездки к внукам. После выхода Евы на пенсию подруга взялась за неё всерьёз.
– Так и будешь куковать в одиночестве? Посмотри на себя: вид вполне товарный, хозяйка ты – супер. У меня две приятельницы – смотреть не на что, а замуж выскочили и довольны.
– Может, они хорошие люди, – предположила Ева.
– Ты тоже хороший человек. Поэтому давай тебя зарегистрируем.
– Куда?
– На сайте знакомств. Я у них уже всё расспросила. Вот увидишь, будешь нарасхват.
И ведь зарегистрировала, настырная такая, несмотря на все Евины возражения.
Первый опыт только укрепил Еву во мнении, что одной лучше: один собеседник сразу начал называть её «зайкой», другой долго перечислял свои болячки, а третий подробно объяснял, чем плохи женщины старше пятидесяти, но для неё готов был сделать исключение.
Потом написал Генрих.
Ей понравилось, что о себе он рассказал коротко и понятно, без всяких выкрутасов, стихов и обращений вроде «прекрасная незнакомка» – помилуйте, в их-то возрасте. Бывший инженер, на пенсии, вдовец. Уже шесть лет живёт один в Ганновере. Самостоятелен, с бытом справляется, ищет подругу, с которой можно разговаривать, путешествовать и просто быть вместе.
И на фотографии такое приятное, открытое лицо.
Она ответила.
Переписывались они недели три. Обсуждали детей, фильмы, еду, смешные немецкие привычки. Он запомнил, что она не любит сладкое вино. Она – что он после смерти жены впервые подумывает куда-нибудь поехать не с сыном.
Не без колебаний Ева согласилась встретиться.
В первый раз Генрих приехал в Целле. Они погуляли по центру, выпили кофе со штруделем в маленьком симпатичном кафе. Генрих не расхваливал себя и не сравнивал Еву с покойной женой. Расспрашивал её о жизни, шутил, проводил до дома, галантно предложив руку.
Уже зайдя в квартиру, Ева поймала себя на том, что улыбается. Встреча ей понравилась. И хотелось следующей.
Так они встречались около года. Между Целле и Ганновером – чуть больше сорока километров. Генрих обычно выбирал поезд: сел, почитал полчасика – и на месте. Ева предпочитала машину: бросила сумку в багажник и отправилась на выходные.
У Евы Генрих был внимательным гостем: хвалил её стряпню, после ужина убирал со стола, мыл посуду и спрашивал, куда поставить чистые чашки. Она показывала, а он ставил. Никаких затруднений.
У него Ева тоже чувствовала себя прекрасно. На два дня можно обойтись без любимого кресла, а косметичку пристроить на стиральной машине. Генрих покупал к её приезду бутылку хорошего сухого вина и тот сыр, который она однажды похвалила. Сам он вставал рано, но старался не шуметь на кухне, пока она сладко досыпала. Весной они съездили на несколько дней в Брюгге, ели вафли, со смехом прятались от дождя и однажды даже заблудились, не поссорившись, – серьёзная проверка отношений, по мнению Нелли.
– Ну и чего вы ждёте? – спросила та, разглядывая фотографии. – Пока из вас труха начнёт сыпаться?
Ева отмахнулась, но сама всё чаще думала о том же. Возвращаться в воскресенье в пустую квартиру уже не хотелось. Особенно когда Генрих стоял у машины и уговаривал:
– Может, до завтра останешься? Тебе же теперь на работу не надо.
Как это часто бывает, решиться помогли обстоятельства. Ева достала из почтового ящика конверт от управляющей компании и почувствовала, как тревожно забилось сердце: ничего хорошего она от них не ждала. И была права – в письме сообщалось о повышении платы за квартиру. Не катастрофическом, но ощутимом.
– Зачем нам содержать две квартиры? Ты всё равно половину времени здесь, – убеждал её Генрих, узнав о письме.
Он был прав: Ева легче срывалась с места, охотнее садилась за руль и приезжала чаще. А у него – собственное жильё, лифт, магазины рядом. Переезд выглядел разумным.
Ева колебалась из-за своей уже устроенной и привычной жизни. Но сказать: «Я не могу оставить диван и кафешку на углу» – как-то неловко, когда тебе предлагают себя и любовь.
– А мои вещи? – всё-таки решила уточнить она.
– Господи, Ева, у меня две с половиной комнаты. Уж как-нибудь разместимся!
– Ну хорошо, – наконец уступила она. – Но повседневные расходы делим пополам.
На том и порешили.
На сборы и освобождение квартиры ушло ещё несколько месяцев. Часть мебели удалось продать, часть Ева раздала соседям или отдала на благотворительность. До последнего собиралась забрать три вещи: кресло с откидной спинкой и подставкой для ног, подаренное дочерью на шестидесятилетие, гибкий торшер и картину, которую одна из учениц написала ей в подарок к выходу на пенсию.
В день отъезда Ева немного постояла в дверях, оглядывая пустую, уже какую-то чужую квартиру. Сняла с ключа свой брелок и положила ключ на подоконник. Потом вышла, в последний раз захлопнула дверь и зачем-то ещё раз нажала на ручку.
Генрих тоже волновался и старательно готовился к её переезду: поменял матрас в спальне, купил для неё удобную подушку «с памятью», приготовил второй комплект ключей.
– Чувствуй себя как дома, – торжественно сказал он, распахивая дверцы шкафа.
Для неё освободили ровно половину. Левую. Две полки в ванной тоже оказались левыми и очень аккуратными: он даже протёр их влажной салфеткой. Это было так трогательно, что Ева дала себе слово не расстраиваться из-за того, что на них помещается полтора её крема.
Квартира из двух с половиной комнат – гостиной, спальни и маленького кабинета – была заставлена его мебелью и оказалась не такой просторной, как ей представлялось во время коротких приездов. Кабинет, по правде, был даже не полной комнатой, а чем-то вроде «полкомнаты»: стол, шкаф с папками и окно, в которое можно было смотреть, только повернувшись боком.
С креслом пришлось расстаться ещё перед переездом. Генрих тогда искренне удивился:
– Зачем нам два? У меня же хорошее, почти новое.
Возразить было нечего. Его кресло действительно было хорошим. Только её кнопки под подлокотником у него не было.
Торшер привезли, но пока отнесли в подвал – «потом придумаем куда». Для картины место нашлось в закутке возле туалета.
Ева отошла на шаг, посмотрела. У неё картина висела над обеденным столом.
– Здесь освещение хорошее, – сказал Генрих.
Она молча кивнула.

Первые дни пролетели в приятных хлопотах. Ева разбирала вещи, Генрих помогал, уносил пустые коробки в подвал, показывал, как включать стиральную машину и где стоит пылесос. Вечером они вместе готовили ужин, пили вино, обсуждали, куда поедут летом. Ева понемногу переставала спрашивать разрешения взять чистое полотенце.
На кухне она освоилась быстро. Только столовые приборы лежали неудобно – в дальнем от плиты ящике. Ева всё время открывала не тот ящик и в конце концов поменяла их местами с прихватками и всякой кухонной мелочью.
Утром ложки вернулись обратно.
– Ты переложил приборы? – спросила она, разыскивая чайную ложку.
– Да. Я сначала даже не понял, куда они делись.
– Но ведь возле плиты удобнее.
– Люся всегда держала здесь. Я привык.
При упоминании умершей жены Ева замолчала. В конце концов, не из-за ложек же спорить. Тем более Генрих уже заботливо налил ей кофе и поставил на стол тёплую булочку.

Через несколько дней позвонила Нелли.
– Ну, докладывай, как семейная жизнь?
Ева устроилась на диване, поджав ноги. Генрих смотрел телевизор. Шла передача про раскопки в Египте. Пока она рассказывала о переезде, он прибавил звук. Она тоже заговорила громче, потом поймала его взгляд и ушла на кухню.
– Ты чего шепчешь? – удивилась Нелли.
– Генрих телевизор смотрит.
– И что?
– Ничего. Рассказывай, как вы съездили.
Она прикрыла дверь и присела у стола. Нелли как раз добралась до ссоры с мужем из-за навигатора, когда вошёл Генрих. Открыл шкафчик, достал чашку, включил чайник.
– Ты надолго? – негромко спросил он.
Ева прикрыла телефон ладонью:
– А что?
– Я хотел с тобой чай попить.
– Сейчас закончу.
– Да я не тороплю. Разговаривайте.
Он улыбнулся и вышел, оставив дверь открытой.
– Ладно, Нелли, потом договорим, – сказала Ева.
– Да подожди, я ж только начала, и ты мне ещё рецепт этого лосося обещала продиктовать…
– Да-да, обязательно. Давай завтра.
За чаем Генрих рассказывал о гробницах из передачи. Ева рассеянно слушала, кивала и почему-то вспоминала, как дома могла проговорить с Нелли целый час. Иногда даже уставала от неё и сама придумывала повод закончить разговор.
Здесь повод придумывать не понадобилось.

В спортстудию Ева записалась через пару недель после переезда. Выбрала занятия для укрепления спины, хотя после первого раза обнаружила, что теперь болит гораздо больше мест. Там познакомилась с Карин – ровесницей, тоже разведённой, с короткой стрижкой и привычкой с юмором комментировать упражнения вполголоса. Пару раз они так хихикали, что тренер чуть не выгнал их с занятий.
Однажды Ева предложила:
– Пойдём ко мне кофе выпьем? Я тут совсем рядом.
Генрих открыл дверь в домашних брюках и старом свитере. При виде незнакомой женщины одёрнул свитер и выпрямился.
– Очень приятно, – сказал он и пошёл переодеваться.
Потом немного посидел с ними, извинился и ушёл в кабинет. Включил телевизор, но за их разговором почти ничего не было слышно. Через несколько минут выключил.
Когда за Карин закрылась дверь, Ева с улыбкой спросила:
– Правда, приятная?
– Приятная. Только ты в следующий раз предупреждай, пожалуйста.
– О чём?
– Что у нас будут гости.
– Мы после занятий решили кофе выпить. Мне надо было позвонить и спросить разрешения?
– Предупредить, Ева. Я бы хотя бы оделся. И у меня были свои планы на день.
Она хотела возразить, но вспомнила, как он стоял в дверях, одёргивая старый свитер. Пожалуй, здесь он был прав.
– Хорошо. В следующий раз позвоню.
С Карин она после этого встречалась в кафе. Так было проще.

Недели через две Генрих поехал на несколько дней к сыну. Звал Еву с собой, но у внука был день рождения и собиралась большая компания подростков.
– Поезжай один, – мягко отказалась она. – Побудешь со своими, а я тут найду чем заняться.
Проводив его, Ева вернулась в квартиру и сначала растерялась. Без Генриха было непривычно тихо и странно.
«Ты дома. Теперь ты здесь живёшь», – снова и снова мысленно повторяла она.
Потом сварила кофе и села с книгой в кресло. Свет из окна падал сбоку, приходилось поворачивать книгу. Ева встала, осмотрела комнату и передвинула кресло поближе к окну. Потом принесла из подвала свой торшер. Протёрла, включила, согнула, как ей было удобно.
Вот теперь хорошо.
Вечером позвонила Нелли. Ева разговаривала с ней прямо из кресла, потом пошла на кухню, поставила телефон на громкую связь и, пока подруга рассказывала новости, приготовила себе омлет.
Есть села поздно, когда проголодалась. Чашку оставила на столе – уберёт утром. Перед сном открыла окно в спальне и ещё немного почитала, наслаждаясь свежим воздухом.
Проснулась, когда в комнате уже было светло. Несколько секунд лежала, прислушиваясь: не шумит ли вода, не звякают ли чашки на кухне. Потом вспомнила, что Генрих у сына, перевернула подушку прохладной стороной и снова уснула.
За завтраком он позвонил. Рассказал про внука, пожаловался, что мальчишки до ночи грохотали по лестнице.
– А ты как спала?
– Хорошо, – улыбнулась Ева. – Очень хорошо.
И почему-то почувствовала себя виноватой.
К его возвращению она купила любимую рыбу, приготовила ужин. Соскучилась: хотелось и про занятия рассказать, и послушать, как прошли эти дни у сына.
Генрих вошёл, поставил сумку, обнял её. Потом прошёл в гостиную и остановился.
– А зачем ты кресло передвинула?
– Здесь читать удобнее. И посмотри, как хорошо мой торшер встал.
– Ева, ну тут же теперь к балкону не пройти.
Пройти было можно. Она сама ходила утром поливать цветы.
Генрих взялся за спинку кресла и привычным движением отодвинул его на прежнее место. Торшер оказался посреди комнаты.
Ева смотрела на него, не зная, куда теперь его поставить. Потом подхватила и молча унесла обратно в подвал.
За ужином Генрих с увлечением рассказывал о поездке, показывал фотографии. Ева внимательно слушала, улыбалась, задавала вопросы. Рыба удалась, он попросил добавки. Потом они вместе убрали со стола.
Генрих был с ней ласков, заботлив. Она по-прежнему радовалась, когда он её обнимал, и оттого чувствовала себя ещё виноватее. Встретить хорошего человека в их возрасте – большая удача, и она это понимала. И придраться было, в сущности, не к чему.
Однажды Генрих задремал перед телевизором, а Ева открыла на планшете объявления о сдаче квартир.
После занятий в спортстудии она стала ходить на просмотры. Первые две квартиры не понравились, третья оказалась слишком дорогой. А потом нашлась небольшая двухкомнатная, на той же улице, через два дома. Ева вошла в гостиную и сразу увидела, куда поставит торшер.
Вечером она решилась.
– Генрих, я хочу снять квартиру. Здесь, совсем рядом.
Он медленно положил вилку на стол и посмотрел на неё.
– То есть ты от меня уходишь?
– Я хочу жить отдельно. Но я хочу быть с тобой.
– Как удобно, – криво усмехнулся он. – И ты свободна, и я при тебе.
– Мне здесь тесно, понимаешь? Я всё время стараюсь тебе не помешать.
– Я тебе хоть раз что-нибудь запретил?
– Нет. Но всё уже устроено так, как удобно тебе. А я то ложки не туда положу, то кресло не так поставлю.
– Могла бы сказать.
Ева вздохнула:
– Я говорила.
Несколько дней Генрих был молчалив и подчёркнуто вежлив. После ужина уходил в кабинет, в свои полкомнаты, и закрывал дверь. Ева пару раз пыталась заговорить, но он отвечал коротко, и она замолкала.
Однажды, вернувшись из спортстудии, она открыла ящик с приборами. Ложки лежали на новом месте, возле плиты. Рядом, на бумажке, торопливым почерком: «Чтобы тебе не искать».
Ева долго стояла с чайной ложкой в руке. Потом убрала бумажку в карман. Выбрасывать не стала.
А за завтраком Генрих вдруг спросил:
– Там хоть лифт есть?
– Есть, – осторожно ответила Ева.
– Это хорошо. Мы же не молодеем.
Она посмотрела на него. Он намазывал хлеб маслом, старательно разравнивая края.
– И с переездом надо решить, – добавил он. – Тебе же мебель нужна помимо твоего торшера.
И Ева облегчённо рассмеялась.
* * *
Генрих аккуратно поставил туфли в новую тумбу, надел тапочки и прошёл за Евой на кухню.
Шарлотка ещё была тёплой. Он съел один кусок, второй, потом потянулся за третьим.
– Всё-таки замечательно ты печёшь. И картина здесь хорошо смотрится.
Ева подвинула к нему блюдо.
Она смотрела, как он с аппетитом ест, и радовалась, что завтра он снова придёт… Или она к нему.
Оказалось, до счастья от неё всего два дома.