Александр Сергеевич

Глава 1
Я гнал по трассе сто двадцать. Стрелка спидометра танцевала на этой отметке уже час, как невеста на чужой свадьбе.

Мысли о самоубийстве у меня не было. Но гнать в такую погоду с такой скоростью — это оно и есть, просто в рассрочку.

Я бежал. От города, от недели, от проблем, которых накопилось на целую анкету. Здравый смысл с заднего сиденья говорил: «Притормози». Я с водительского кресла отвечал: «Потом».

«Потом» — самое лживое слово русского языка. Им пользуются все. Я тоже пользовался. Дважды. Оба раза потом не наступило, зато наступил гаишник.

Притормозил я ближе к селу Широта, и не от мудрости. Голодный гаишник в такую погоду — не вероятность, а закон природы. Заодно выяснилось, что я забыл заправиться. Побег получился таким стремительным, что бензин остался в Новосибирске. Вместе со всем остальным.

Пока колонка отщёлкивала литры и рубли, я пил кофе из автомата и думал про название. Широтой это село не называет никто. Его называют Сиротой. Настоящее имя осталось на указателях, в навигаторе и на официальных бланках, и даже там при каждой печати в нём заводится опечатка.

Народные названия прилипают, как школьные прозвища. Тебе давно сорок, а тебя всё равно зовут Колбасой.

Меня в детстве родители таскали по стране: они искали птицу-удачу. И в каждом городе, где я жил, были места, которым не нужен адрес. Во Владивостоке «Зелёные кирпичики»: дом облицован зелёной плиткой, как его ещё назвать-то? В Хабаровске «Серая лошадь». В пятидесятых в тамошний продуктовый вошла лошадь серой масти, учуяла свежий хлеб и затащила за собой телегу со спящим за рулём старьёвщиком. Чтобы её достать, разобрали стену. Магазин с тех пор переименовывали много раз. Он остался «Серой лошадью».

Новосибирский государственный академический театр горе-маркетологи переименовывают регулярно. Весь город упорно продолжает говорить: «Пойдём в Оперный».

С Сиротой история интереснее. Село стоит на федеральной трассе и живёт относительно неплохо: дальнобойщики, шиномонтаж, мелкий авторемонт, пирожки. Но однажды кому-то пришла в голову гениальная мысль: обдурить государство. Официально в селе трудоустроены глава администрации и десяток людей из управы. Остальные были хронически безработными. А безработные не могут кормить детей. И родители начали от детей отказываться. Массово, дружно, с песней.

Опекунами «осиротевших» немедленно становились бабушки и дедушки. К опекунству прилагалась доплата. Дети жили там же, где и жили. Доплата уходила в придорожные пивнушки.

Когда опека очнулась и перекрыла кран, в селе остались одни сироты, их родители и прародители.

Дальше всё сделал шутник. Шутника звали, кажется, Гена. Или не Гена. Но у него была банка белой краски, полтора метра забора и свободный вечер. Я таких людей уважаю. Они не строят теорий о судьбе России. Они берут кисть и вносят в судьбу России одну букву.

Кофе был отвратительным, но сон прогнал. Небо плевалось крупными каплями и хрипело порывами ветра. Тучи висели так низко, что ранний вечер мог с чистой совестью называться ночью.

Впереди были три выходных, которые подарило трудящемуся народу правительство, щедрое на безделье. Их нужно было куда-то деть.

И тут мне в голову пришла мысль. Шальная, как уличная кошка в городской квартире.

«Буду гадать!»

Как гадают, я понятия не имел. Но на дачах уже второй год работает 4G. Вышка там увешана антеннами всех операторов, и раз в месяц её осматривает бригада в штатском с уверенной строевой выправкой. Значит, интернет есть. А где интернет, там и гадание. Я очень надеялся, что куриные лапки и крысиные хвосты там не потребуются.

Дачей моё место назначения назвал бы только очень вежливый человек. Домик из железнодорожных шпал, обшитый остатками сайдинга: знакомый из магазина стройматериалов отдавал их за бесценок, потому что они никому не нужны в количестве одной упаковки. Я два года собирал их, как марки. Вышло: чёрный, молочный, ядовито-зелёный, кирпичный, горчичный, белый и одна синяя вставка, чтобы никто не заскучал.

Вокруг домика я выложил плитку, тоже разноцветную. Огорода нет. Вместо огорода беседка с мангалом и жалюзи: закроешь три стены, и она из «Входите!» превращается в «Закрыто, никого нет дома». Четвёртая стена всегда нараспашку, потому что там река Уня, сосны и берёзовая роща, и любоваться ими можно бесплатно.

Соседи смотрят на мою плитку так, будто я зарыл под ней покойника. Сотки без картошки причиняют им физическую боль. Счастье у каждого своё: у них оно растёт на грядках, а у меня лежит плиткой. Поливать не надо.

Я затопил печку, вкрутил лампы (включать не стал: хватит ноутбука и керосинки) и сел слушать дождь. Дождь — это язык. Лирики называют его «шумом дождя», физики «капец что творится». Если бы люди умели понимать этот код…

Тут я почувствовал, что не один.

На газоне стоял огромный иссиня-чёрный ворон и смотрел на меня. Как давно, неизвестно.

В округе его знали все. Он жил в лесу за рекой. Родители пугали им детей: «Спи, а то ворон придёт». Собаки его уважали, коты ненавидели, а сам он инспектировал огороды и помойки в поисках пряников, которые любил до дрожи в коленках. В друзья не лез, панибратства не терпел, но обожал смотреть на людей. Садился, склонял голову набок и изредка комментировал увиденное гортанным звуком. Его можно было принять за воркование, если бы не оттенок недовольства и несогласия.

— Тьфу, напугал, — сказал я. — Жди, потом угощу.

Ворон не ушёл. Видимо, у него был опыт общения с людьми и слову «потом» он слабо верил.

Я вынес ноутбук, пиво, вяленого кальмара, плед и корзинку с пряниками. Пряники были на завтрак. Но раз такой гость, накрывай. Я положил два на край стола и сел в шезлонг у противоположной стены.

Ворон оценил обстановку и усилившийся дождь, вспорхнул на стол и стал клевать, поглядывая на меня чёрным глазом. Мне вдруг стало уютно: на даче я никогда ни с кем не ужинал.

Интернет выдал тысячу и один способ погадать. Для большинства нужен реквизит. Для остальных высшее спиритическое образование. Через час родилась простая мысль: вызвать дух какого-нибудь приличного покойника и обо всём его расспросить. Нужны были нитка, иголка, свеча (подойдёт керосинка) и колдовская доска. Доску я коряво нарисовал на листе бумаги.

Оставалось выбрать, кого вызывать. Все духи с душком. Мне же хотелось не зануду, а весёлого парня с биографией.

— Пушкина, — сказал я. — Александра Сергеевича.

За неделю вопросов накопилось на целую анкету. Три самых срочных я выбрал заранее, чтобы не мучить духа сразу всем списком. Закоптил иголку, сделал умное лицо и произнёс:

— Дух Александра Сергеевича Пушкина, приди ко мне. Поговори…

Небо, которое кашляло весь день, решило прочистить горло. Пять минут гремело и сверкало. Потом вода пошла стеной. Ворон подхватил пряник и перебрался ближе ко мне.

— Ну ты наглец, — сказал я и подвинул ему ещё два.

Я снова поднял иголку над листом.

— Дух Пушкина Александра Сергеевича, приди ко мне. Ты можешь ответить на мои вопросы? Ты здесь?

Иголка описала дугу и остановилась на слове «ДА».

— Твою ж мать! — отчётливо сказали с другого конца стола.

Я отскочил в угол, чуть не смахнув лампу, схватил ноутбук и выставил его перед собой, как крест.

Ворон расправил крылья, придирчиво осмотрел себя и сказал:

— Твою мать! Ну почему же именно в птицу?

Я медленно сполз в шезлонг и потерял сознание.

Если вы когда-нибудь вызывали духов, вы знаете: это нормально. Ненормально, когда они отвечают.

Мне приснился Пушкин с телом ворона и человеческой головой. Бакенбарды, профиль, никаких сомнений. Мутант склонился надо мной и стал читать:

Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!
Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И дремля едем до ночлега —
А время гонит лошадей.

А. С. Пушкин, «Телега жизни», 1823

«Приснится же такое», — подумал я. Сознание возвращалось, но открывать глаза было страшно.

— Ты долго ещё валяться будешь? — спросил голос, негромкий и слегка картавый.

Я приоткрыл один глаз. Ворон сидел на краю стола, борода в крошках, и смотрел в упор.

— Вызывал? Спрашивай! Отвечу. Но потом ты ответишь на мой вопрос: как мне теперь отсюда выбраться?

Все вопросы, которые я приготовил, испарились. Не оставили даже адреса.

— Да ничего особенного… Что-то хотел, но хоть убей… то есть, убейте, не помню.

— Эка невидаль! Вечно так: вызовут, а потом му-хрю, двух слов связать не могут. Зачем ты меня в птицу засунул, шельмец?

— Да я не специально. Отвлечься хотел. Ну, отдохнуть… Как-то вот так получилось.

— Угу. Отдохнул? А как ты меня из ворона доставать будешь, подумал?

— Неа…

Ворон прошёлся по столу. Послушал дождь.

Странно, но мне не было страшно. Мне было неловко, как будто я позвал в гости человека и тут же выяснил, что он голодный и очень обиженный.

— Значит, так. Я от тебя ни на шаг, пока не придумаешь, как меня достать. Звать меня будешь Александр Сергеевич, но общаться будем на «ты»: так желаю. Червяками и мышами питаться не стану. Люблю сладкий чай и пряники. Пряников купи побольше, но не мятных: мятные невкусные. Фрукты, сыры — хорошо. Вино тоже, но не уверен, вдруг птице нельзя. Если на сегодня всё, пошли спать. Стой, а тебя как звать?

— Сергеем.

— Сергей, идём спать.

— Ты тоже в дом?

— Вот же дурак! Конечно, в дом. Там тепло и пряники.

— Тогда и у меня условия, — осмелел я. — Ты уж извини. При посторонних никакой человеческой речи. Остальное скажу завтра. И да, ещё одно: гадить на улице!

— Добро.

В дом мы перебрались вместе. Ворон осмотрел печь и устроился на коврике за печкой. Я накрылся пледом с головой и выключился, как лампочка.

Так обычно и начинаются самые важные знакомства. Один случайно зовёт, другой неожиданно отзывается.

Глава 2
Утро началось со стука. Кто-то методично клевал что-то твёрдое.

Я, не открывая глаз, решил, что это дождь. Потом решил, что сосед чинит забор. Потом вспомнил вчерашнее и подумал: лучше бы сосед.

— Вставай, — сказали из кухни. — Солнце давно встало, а ты лежишь, как сноп. Приличные люди уже завтракают. Правда, завтракать нечем.

Ворон стоял на краю стола у пустой корзинки и разглядывал последнюю крошку.

— Там штук двадцать пряников было, — сказал я хрипло.

— Двенадцать, — сказал ворон с набитым клювом. — Я считал. Вслух. Ты не слышал, потому что храпел. Мне, между прочим, вчера пришлось пережить вселение в птицу. Это требует восстановления сил.

— Это был мой завтрак.

— Теперь это мои воспоминания. У тебя остались крошки. Крошки, Сергей, — это завтрак для тех, кто умеет довольствоваться малым. Я, к сожалению, не умею. Это моя трагедия.

С этой логикой невозможно спорить. Ею пользуются все должники и кредиторы.

Голова гудела, хотя пиво осталось нетронутым. Похмелье без причины — самое обидное. Я лежал и слабо надеялся, что мне всё приснилось.

— Не надейся, — сказал ворон, не оборачиваясь.

Чай он потребовал сладкий, горячий и непременно в блюдце. Блюдце у меня нашлось одно, с отбитым краем. Ворон пил, оттопырив клюв, как оттопыривают мизинец.

— Вот это по-нашему. А в ваше время всё из кружек, как в трактире.

На крыльце нас встретило утро, умытое ливнем. Солнце безжалостно высветило мой дом во всей красе. Ворон вспорхнул на перила и долго молчал.

— Сергей, — сказал он наконец вежливо. — Я бывал в Кишинёве и в Одессе, жил в Михайловском в ссылке, видел дома цыганских баронов. Но чтобы дом был одет, как Арлекин, собиравшийся на бал в темноте…

— Это маргинальная архитектура, — сказал я с достоинством.

— На полях? — оживился ворон. — Тогда я специалист. Лучшие мои рисунки на полях рукописей: профили, ножки, чертей полным-полно. Рукопись можно сжечь, а поля живут своей жизнью. Значит, в этом есть система. Пожалуй, даже вкус.

Комплимент был сомнительный. Но других я за три года ремонта не слышал.

— Сергей, значит, — продолжил он. — Моего отца звали Сергей Львович. Человек добрый, но рассеянный. Хозяйством занимался, как ты гаданием: с энтузиазмом, но без инструкции. Выходит, по отчеству я тебе сын.

— Вам… тебе же больше двухсот лет!

— Формально сын. По возрасту, пожалуй, наоборот. А это что за ящик?

— Кстати! Условия! — вспомнил я. — Первое: при посторонних ни слова. Второе: в ноутбук без спроса не лазить.

Но без объяснений не обошлось. И объяснять пришлось долго. Про интернет, про поиск, про то, что там есть почти всё. Он слушал, склонив голову, а потом потребовал: «Набери-ка меня».

Я набрал.

Ворон шагнул на клавиатуру, и экран заполнился ссылками. Он листал их клювом и стучал по клавишам с осторожностью хирурга. Через десять минут научился открывать вкладки. Через двадцать — закрывать, но не те. Через час заявил: «Это самая удивительная библиотека, какую я видел. Жаль, что в ней нет курительной комнаты».

— «Наше всё», — прочёл он вслух. — Гм. А остальное кому?

— Остальным.

— Логично. Памятников тысячи. И что же? Ни один не угостил меня пряником!

— Они же бронзовые.

— Вот видишь. Славы много, а сладкого нет.

Он щёлкнул по следующей ссылке и замолчал. Я скосил глаза: даты. Он читал про дуэль.

— Тридцать семь, — сказал ворон. Голос стал совсем тихим. — Мало. Я надеялся на больше.

Я хотел сказать что-нибудь правильное и не нашёл слов. Поэтому молча придвинул ему блюдце с чаем.

Иногда это лучший ответ. Особенно когда другого нет.

— Морошки бы, — сказал ворон. — Перед концом просил, а не нашлось. Здесь, в Сибири, она должна расти.

— Сейчас май. Морошка в июле-августе.

— Тогда придётся задержаться. До августа.

— Ты говорил, что уйдёшь, как только я что-нибудь придумаю.

— Говорил. Но у меня своя логика: сначала морошка, потом метафизика.

За калиткой хрустнул гравий.

— Серёга! Ты дома? Я твою «Паджеру» ночью видел, думаю, зайду.

Я замер. Ворон тоже, с лицом человека, решившего не выдавать себя ни при каких обстоятельствах. Сосед Михалыч показался в калитке с лопатой на плече и сразу заметил птицу на перилах.

— О, наш разбойник! Ручной у тебя стал? Он мне, зараза, всю клубнику в прошлом году… — Михалыч прищурился. — Слушай, а у вас ночью кто-то на веранде матерился. Я думал, пьёшь.

— Радио, — сказал я. — Старое. Ловит что попало.

Ворон повернул голову, посмотрел на Михалыча с глубочайшим презрением и прокаркал:

— Кар.

Михалыч кивнул, будто получил подтверждение. В его системе координат ворон, который говорит «кар», был вороном, который ответил по существу. Рассада была забрана. Вопрос закрыт. Он ушёл, напевая себе под нос.

Так в России и складывается репутация: один что-то слышит, остальные делают вид, что так и надо.

— «Кар», — сказал ворон, когда калитка закрылась. — Я. «Кар». Позорище!

— Ты сам согласился.

— Я согласился на молчание, а не на унижение.

Он нахохлился и отвернулся. Впервые за несколько месяцев в моём доме кто-то был на меня обижен. Как ни странно, это согревало.

Глава 3
Телефон зажужжал на столе. «Виктор Андреевич (шеф)».

— Не возьму, — сказал я. — У меня выходной.

— Как знаешь, — сказал ворон и клювом нажал на зелёный круг. Потом, из любопытства, на значок динамика.

— Серёж, привет! — бодро сообщила комната. — У нас горит. Клиент нашёл лишний ноль в приложении номер два. Надо проактивно синхронизироваться и до понедельника апрувнуть финальную версию. Дедлайн — девять ноль-ноль. Ты на связи?

Ворон повернулся ко мне. Глазами спросил: «Что он сказал?»

— Понял, Виктор Андреевич. Сделаю.

— Красавчик! На связи!

Наступила тишина. Было слышно, как остывает печка.

— Сергей, — сказал ворон. — Я в «Онегине» извинялся перед читателем за панталоны, фрак и жилет. Но у них хотя бы было сукно. Что такое «апрувнуть»? Оно спрягается?

— Это «одобрить».

— Так и скажи «одобрить»! Нет, он скажет «апрувнуть» и ещё назовёт тебя красавчиком. А что за ноль?

Я рассказал. Договор на поставку, приложение номер два, в нём вместо двухсот пятидесяти тысяч оказалось два с половиной миллиона. Подписали. Не заметили. Заметил бухгалтер клиента.

Бухгалтеры самые зоркие люди на свете. Красоты они не видят, зато лишние нули видят за версту.

С этого начались проблемы прошедшей недели. Остальные пришли следом, как гости, которые точно знают, когда у тебя пусто в холодильнике.

— Диктуй письмо, — сказал ворон. — Хотя нет. Дай я сам.

— Что сам?

— Печатать. Покажи, где буквы.

Ворон ходил по клавиатуре, как по горячему песку. Поднимал лапу, подозрительно смотрел на клавишу и клевал. Первое слово, «Милостивый», заняло четыре минуты. Он ошибся в «ы», и тут выяснилось главное.

— Это что? — спросил он, замерев над стрелкой. — Оно возвращает?

— Ctrl+Z. Отмена.

Ворон нажал. Лишняя буква исчезла.

— Сергей, — сказал он очень тихо. — Оно прощает.

Он отменял минут десять. Сначала с недоверием, потом с наслаждением. Потом отменил моё письмо, потом вернул, потом отменил ещё раз и спросил, можно ли так делать с людьми. Я сказал, что с людьми так нельзя. Он сказал: «Жаль. У меня есть список».

— Лучшее, что придумало человечество, — сказал он наконец. — Жаль, что в жизни такой нет.

— Есть. Но только в Word.

Письмо получилось такое:

«Милостивый государь Игорь Семёнович! В приложении номер два к нашему договору, по недосмотру нашему и к нашему же смущению, поселился лишний нуль. Мы знаем, что нуль — существо коварное: сам по себе он ничто, но в дурном соседстве способен весить в десять раз больше. Спешим изгнать его и просим принять исправленное приложение вместе с уверениями в совершенном почтении».

Я перечитал и вдруг поймал себя на том, что завидую. За неделю я написал сто двадцать писем и ни одного, которое хотелось бы перечитать.

— «Спешим изгнать» замени на «вносим исправления».

— Ни за что! «Изгнать» — единственное живое слово во всём письме.

— Мне с этим человеком ещё работать.

— Тогда пиши «апрувнуть». Но я бы отправил в понедельник, без одной минуты девять. Письмо должно отлежаться.

Файл я назвал «Ноль_финал_точно_финал». Так называют файлы, которые уже никто не откроет без дрожи.

— Это полпроблемы, — сказал ворон. — Ты вчера хотел отвлечься от проблем. От проблем, а не от проблемы. Выкладывай остальное.

— Это долгая история.

— До августа я свободен.

Я стал загибать пальцы.

— Понедельник: клиент находит ноль. Вторник: выясняется, что приложение готовил я, а проверять должен был Кирилл. Но Кирилл племянник генерального, поэтому виноват я. Среда: Лена пишет, что в июне они с Мишкой переезжают.

— Лена?

— Бывшая жена. Мишка — сын, ему одиннадцать. Едут во Владивосток, у её мужа там контракт.

— Далеко?

— Семь часов лёта и три часа разницы.

Я загнул четвёртый палец и посмотрел на него с неприязнью.

— Четверг: в офисе объявили оптимизацию. Список будет в понедельник. Угадай, чья фамилия там первая.

— Понятно, — сказал ворон. — Теперь ясно, почему ты вызвал мёртвого. Живые, видимо, закончились.

Я не обиделся. Я заметил, что говорю быстро, как человек, который боится, что его перебьют. Никто не перебивал. Оказалось, всю неделю мне было некому это рассказать. Не потому, что некому. Потому что не хотелось быть слабым перед живыми.

— Знаешь, что смешно? Меня в детстве таскали по всей стране. С десяти лет я клялся, что у моего сына будет один город, один двор, одна школа. Одиннадцать лет он прожил в одном дворе. А теперь Владивосток. Я там жил, в третьем классе. Там есть дом с зелёными кирпичиками.

Ворон долго молчал.

— У меня было четверо детей, — сказал он наконец тихо, без привычной насмешки. — Старшей не было и пяти, младшей не было и года, когда всё закончилось. Я их почти не успел узнать. Так что слушай того, кто не успел: расстояние — не беда, пока есть почта. Я жене из разъездов писал длинно и часто.

— Сейчас есть мессенджеры.

— Тем более. Только не пиши ему «ok». «Ok» — не письмо.

Я фыркнул. Потом засмеялся. Стало чуть легче.

Смех не решает проблем. Он просто выносит часть мебели, чтобы было где повернуться.

— А теперь, — сказал ворон и поправил крыло, — пряники. Ничто так не проясняет мысли, как пряник.

Глава 4
Пряников в доме не осталось, а про сухари ворон слышать не желал. В одиннадцатом часу мы поехали в Сироту. Ворон сидел на приборной панели, как капитан на мостике, и оценивал дорогу.

— Шестьдесят, — сказал он, глянув на спидометр. — Другое дело. Вчера ты влетел на участок так, что у меня до сих пор свистит в ушах.

— Сто двадцать было, — признался я.

— Слышал. Так ездят те, кому стыдно. Сначала кричишь «полегче, дуралей!», потом привыкаешь и дремлешь до ночлега. А время гонит лошадей само. Зачем ему помогать?

Я не знал, как спорить с цитатой из самого автора, и промолчал.

В «Продуктах 24» за прилавком стояла женщина лет шестидесяти пяти, с лицом, при виде которого лишний ноль устыдился бы сам.

— Тульские есть? Не мятные!

— Мятные лежат, а тульские только с повидлом.

— Килограмма три.

Она взвесила три килограмма и посмотрела на меня поверх очков.

— Это ты, значит, Пушкина кормишь.

— Кого?

— Ворона нашего. Из березняка за Уней. Мы его так давно зовём. Лет двадцать. Сидит на ветке у реки и бормочет, будто стихи читает. Пушкин и Пушкин. На Новый год я ему пряников на забор выставляла. Брал.

— А почему Пушкин?

— Да кто ж его знает. Народ назвал. А народ зря не называет.

Я вышел на крыльцо. «Паджеро» стоял с приоткрытым окном, на приборной панели сидел ворон и смотрел на магазин неподвижно, как памятник.

— Сергей, — сказал он тихо. — Ты, выходит, не меня вызвал. Меня давно звали. Каждый день, лет двадцать, этим самым именем. А ты просто нашёл иголку.

— И что теперь?

— Для начала, — сказал ворон, — выяснить, кто первым назвал его Пушкиным.

Выяснять, кто тебя назвал, — самая точная форма самопознания. Просто обычно ею занимаются после сорока и без птиц.

Остаток дня ворон ел пряники по одному, запивая чаем из блюдца, и после каждого подводил итог:

— Тульский. Определённо тульский. Хоть что-то в России неизменно.

Я сидел на крыльце и смотрел на пустое окошко сообщения.

«Привет, как дела?» — стёр. «Привет, Мишка! Как дела?» — стёр. Пальцы у меня были как чужие. С клиентами я разговаривал свободнее.

— Сотрёшь «привет» ещё раз — клюну, — сказал ворон. — Пиши, что видишь. Письмо — это когда ты показываешь человеку свой день.

Я написал:

«Мишка, привет. Я на даче, помнишь, в том домике, из шпал? Вчера была гроза, а сегодня всё блестит. В беседку залетел ворон: огромный, наглый, ест мои пряники и критикует сайдинг. Зовут Пушкин. Не смейся, правда. Как ты там? Папа».

Ответ пришёл через десять минут. Я за эти десять минут успел помыть крыльцо. «Пришли фото».

— Он хочет фото, — сказал я.

— Ни в коем случае.

— Я не спрашиваю, я передаю.

Ворон отвернулся, изучил сосны за рекой и спросил в пространство:

— Свет хороший?

— Вечерний.

— Один раз.

Он взлетел на перила, повернул голову в профиль, сложил крылья на груди. Я навёл телефон и почувствовал себя придворным живописцем.

— Кипренский, — шепнул ворон. — Двадцать седьмой год. Только без пледа.

Мишка ответил через минуту: «ЭТО ЖЕ ПОРТРЕТ!!! Пап, он реально как Пушкин!»

— Покажи, — потребовал ворон. Прочёл. Проглотил комок гордости. — Дай я отвечу.

— Ты же говорил, нельзя.

— Это письмо. Письма можно.

Он печатал клювом минут пять, отменяя и вздыхая.

«Милостивый государь Михаил! Ворон Пушкин (пока ещё Пушкин) почтительно приветствует Вас. Ваш батюшка, к сожалению, очень мало ест пряников. Прошу влиять. Искренне Ваш, ворон».

Через минуту: «ПАП ОН УМЕЕТ ПИСАТЬ???» А следом: «Можно я приеду на каникулы?»

Я перечитал это «можно» раз восемь, как неправильный пароль. Потом написал: «Приедешь. Спроси у мамы». И добавил вслух:

— Это автозамена, сынок.

— Вот видишь, — сказал ворон. — Не «ok».

В переписке с детьми мелочей не бывает. Бывает «ok» и всё остальное.

На следующее утро через забор перегнулся Михалыч: кончилась соль, а заодно захотелось посмотреть на ворона.

— Твой нынче сидит и сидит. Раньше сразу к помойке. Откормил ты его. А почему Пушкин, это ты у Валентины Ивановны спроси. Она ему имя дала. Библиотека при школе, в Сироте.

Библиотека пахла так, как должна пахнуть сельская библиотека: бумагой, мастикой и тёплой пылью. На подоконнике стоял гипсовый Пушкин с отбитым носом, заклеенным пластырем.

Ворон влетел в окно («Оно было открыто, я просто вошёл»), сел на шкаф и демонстративно «не смотрел» на бюст. Я видел, как он смотрит.

Валентина Ивановна, женщина лет семидесяти пяти, в очках на цепочке, увидела ворона и кивнула, как знакомому:

— А, пришёл. Здравствуй, Александр Сергеевич.

Ворон наклонил голову. Чуть ниже, чем принято у воронов.

— Вы его так зовёте? Всерьёз?

— А как ещё? Двадцать семь лет скоро. Налейте чаю, расскажу.

Я налил.

— Это было в девяносто девятом, на двухсотлетие. Шестого июня. Праздник во дворе, дети, цветы к бюсту. Ваня Крюков читал «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Дошёл до «К нему не зарастёт народная тропа», а ворон на заборе как каркнет. Точно в паузе, как точку поставил. Ваня показал на него пальцем и закричал: «Пушкин! Он согласился!» К вечеру знал весь посёлок.

Я покосился на шкаф. Ворон смотрел в окно так сосредоточенно, что было ясно: слышит каждое слово.

— Тот ворон давно помер. Потом был его сын, или кто там. Этот, наверное, третий. А имя осталось. Имя ведь не птице даётся, оно месту. В Сироте всегда будет свой Пушкин. Кто именно, неважно.

— Имя месту, — повторил я.

— Конечно. Назовёшь, и прилипнет. Сначала шутка, потом привычка, потом всерьёз. Сироту так назвали. И ворона так назвали. Народ.

Она достала папку: «Мой Пушкин. Сочинения 1999–2026».

— Дети пишут каждый год на шестое июня. Приходите в одиннадцать, к бюсту. Он каждый год прилетает. Как по календарю.

Ворон слетел на стол, прошёл по листам и, склонив голову, что-то прочёл про себя. Валентина Ивановна сделала вид, что поливает фикус.

В машине он молчал до самой Сироты. Потом, когда мы проехали указатель с исправленной буквой, сказал:

— Шестое июня. Мне будет двести двадцать семь. Знаешь, что это значит? Имя будет сильнее всего именно тогда, когда они все скажут его вместе.

— И что делать?

— Не знаю. Но у нас три недели с небольшим. И один Сергей, который, надеюсь, способен думать.

Я посмотрел на дорогу.

— У нас три недели, — сказал ворон.

Я кивнул и подумал, что за три недели можно многое успеть. Например, привыкнуть к слову «у нас» и потом обнаружить, что без него уже не получается.

Глава 5
Идея пришла ко мне вечером, когда я лежал на диване и разглядывал шпалы на потолке.

— Один шутник, — сказал я потолку. — Одна буква на указателях.

— Что? — отозвался ворон с коврика.

— Широта стала Сиротой, потому что кто-то поправил одну букву. И прилипло. А если…

— Нет, — сказал ворон.

— Ты ещё не слышал.

— Я слышал. Ты хочешь поправить одну букву на мне.

Спорить с духом, который читает мысли чуть раньше, чем они оформляются, непросто. Это как играть в шахматы с человеком, который заглянул тебе в карманы.

— «Пышкин», — сказал я. — От «пышки». Ты же любишь сладкое.

— Пышкин, — повторил ворон, как человек, пробующий уксус. — Дай ноутбук.

Он нашёл в поисковике слово, прочёл первые три строчки и сказал неожиданно мягко:

— «Пышка». Мопассан. Женщина, которую все презирали и которая в итоге всех спасла. Хорошая компания. Но, Сергей, я написал «Онегина». Я не желаю быть пышкой.

— Тебе не надо быть. Достаточно, чтобы тебя так называли.

— Одной буквы мало, — сказал ворон и начал ходить по коврику. Я понял: сейчас будет лекция. — Название — это ещё и повод. «Серая лошадь», потому что лошадь въехала в магазин. Сирота, потому что отказались от детей. Люди запоминают не слово, а то, что за ним стоит. Нужен повод, чтобы они сами сказали: «Пышкин».

— Я тебе про лошадь не рассказывал.

— Значит, рассказывал во сне. Громко.

Я посмотрел на ворона, потом на пустую корзинку из-под пряников.

— Ты украдёшь пышку.

— Я дворянин.

— Не украдёшь, а возьмёшь. Прилюдно. С достоинством. Как будто так и надо.

— Это называется «украсть».

— Это называется «перформанс».

— Что?

— Театр.

Слово «театр» подействовало на ворона, как «ужин» на голодного.

— Театр — другое дело, — сказал он медленно. — Но платить будешь ты.

Письмо ушло в понедельник в 8:59. Я нажал «отправить» и сразу вспомнил, что Ctrl+Z в почте не работает. Поэтому в десять утра я стоял в «Продуктах 24» и думал только о письме.

Там пахло свежим хлебом и творогом. Две женщины в одинаковых платках спорили о цене на сметану, дед в кепке стоял у холодильника и молчал так, будто его только что обидели, а на подносе у окна лежали пышки, присыпанные пудрой.

— Нина Петровна, пышки свежие? — спросил я громко, как плохой актёр.

— С утра пекли, — ответила она, не поднимая головы.

Дверь осталась открытой, как договаривались. Ворон влетел беззвучно, как тень, сел на край прилавка и посмотрел на пышки взглядом человека, который собирается произнести тост.

— Это что ещё такое? — начала Нина Петровна.

Ворон взял пышку. Аккуратно, двумя когтями, как берут рюмку. Повернулся к залу, чуть склонил голову, что можно было принять за поклон, и с видом знатока, которому ничуть не стыдно, пошёл к выходу.

В магазине стало очень тихо. Потом дед в кепке сказал:

— Ну, наглец.

— Пушкин! — всплеснула руками Нина Петровна. — Пышки тебе подавай! Ах ты… — Она запнулась, подбирая слово, и я перестал дышать. — Пышкин! Пышкин и есть!

Женщины в платках расхохотались. Дед повторил «Пышкин» с удовольствием, как повторяют шутку, которую завтра расскажут соседу. На крыльце мальчишка лет восьми закричал на всю улицу:

— Мам, смотри, Пышкин!

Я положил на прилавок деньги за пышку, которую мне никто не продавал, и вышел. Ноги у меня были ватные. Я впервые в жизни участвовал в заговоре, и он удался.

Ворон сидел на крыше «Паджеро» и ел. Пудра осела на чёрных перьях, как первый снег.

— Недурно, — сказал он, не оборачиваясь. — Но если расскажешь кому-нибудь, вызову на дуэль.

— Ты что-нибудь почувствовал?

Он помолчал.

— Подожди. Нет. Или да. Как будто ботинок, который жмёт, на секунду стал свободнее. Но, может, это просто пышка.

Обратно мы ехали медленно, и всю дорогу я слышал, как в Сироте кто-то повторяет «Пышкин». Слово катилось по улице впереди машины, как мяч, который все пинают для смеха.

Вечером, когда я выносил чайник к беседке, ворон на перилах вдруг замолчал на полуслове.

На заборе, в двух шагах от крыльца, сидела вторая птица. Поменьше, но такая же чёрная и такая же блестящая. Она смотрела на ворона так, как жёны смотрят на мужей, вернувшихся под утро без объяснений.

— Сергей, — сказал ворон одними губами. — Кто это?

— Не знаю. Наверное, соседка.

— Она смотрит на меня.

— Она смотрит на него.

— Я и есть он.

Вторая птица склонила голову набок и издала короткий, жалобный, абсолютно понятный звук, в котором слышался вопрос. Впервые за все эти дни ворон не нашёл, что ответить.

— Сергей, — сказал он наконец. — У этой птицы была семья.

Я молчал. Чайник в моей руке остывал. Я поставил его на перила. Потом снял. Перила были холодные. Всё было холодное, кроме одной мысли, которая грела меня, как маленькая печка: я в этом участвовал.

— Мы у неё мужа украли.

Глава 6

Птица на заборе не улетала. Она сидела в вечернем свете и смотрела на ворона с той особой терпеливостью, с какой женщины ждут, пока мужчина сам догадается, в чём виноват.

Это самое страшное оружие в мире. Против него бессильны даже дуэльные пистолеты.

— Что она делает? — шёпотом спросил я.

— Ждёт. Я знаю этот взгляд. Мне его показывали в Петербурге, в Одессе и однажды в Михайловском, в исполнении соседки по имению. Лучше не отвечать.

Птица издала короткий горловой звук. И ворон, не успев ничего решить, вдруг ответил ей. Громко, хрипло, совершенно по-вороньи: «Кра-а!» Сам вздрогнул так, что с перил посыпались перья.

— Это не я, — быстро сказал он. — Сергей, это не я.

— А кто?

— Он. Хозяин квартиры. — Ворон переступил лапами. — Ты думал, меня вселили в пустую птицу? Пустых птиц не бывает. Мы теперь живём, как у вас говорят, в коммуналке. Я в большой комнате, он в чулане, а общий коридор — клюв. Я старший по дому. Но иногда он выходит на балкон.

Я опустился на ступеньку. Ещё недавно у меня было три дня отдыха и одна нелепая проблема. Теперь у меня была коммуналка в птице.

— То есть он там? Слышит нас?

— Слышит, видит, чувствует. И, по-моему, тихо возмущается. Хотя без злобы. Скорее с любопытством. Как сосед по лестнице, к которому внезапно въехал поэт.

Птица на заборе подала голос снова, настойчивее. Ворона дёрнуло, как за невидимую нитку: он сам не понял, как оказался на заборе рядом с ней. Они коснулись друг друга клювами, коротко, почти церемонно.

— Сергей! — закричал ворон, не разжимая клюва, так что вышло «Сер-р-гей». — Я целуюсь с птицей! Это не мой выбор! Сделай что-нибудь!

— Я не знаю что.

— Милостивая государыня, — обратился ворон к подруге, собирая остатки достоинства. — Произошло недоразумение. Я, видите ли, не вполне тот, кого вы… кар-р-р! — и замолчал совсем.

Птица посмотрела на меня долгим, насквозь понимающим взглядом. Потом на ворона. Потом выдала серию резких звуков, от которых Пушкин втянул голову в плечи, если у ворона есть плечи.

— Что она сказала?

— Не знаю.

— Знаешь.

— Я не знаю по-вороньи!

— А он знает.

Ворон отвернулся к горизонту.

— Я отказываюсь быть переводчиком, — сказал он. — Я тридцать семь лет служил русской словесности, а не птичьему базару. Но хорошо. Она говорит, что я не он. Что походка не его, и голос не его, и вообще я хожу как человек. Как человек! Ты слышал, как она меня оскорбила?

— А ещё?

— Больше ничего.

Птица добавила несколько слов, и ворон, закатив глаза, продолжил:

— Хотя нет. Ещё она говорит, что от меня пахнет не учениями, а дешёвой кондитерской. И что я обещал ей жирную гусеницу ещё в прошлый четверг. Гусеницу! Я, потомок Ганнибала! Этот пернатый Отелло просит уступить ему тело на пять минут, чтобы поймать личинку. А я не стану копаться в навозе ради благосклонности дамы. Женщин надо завораживать стихами, безумствами, сказками и дуэлями. В крайнем случае шампанским и мазуркой. — Он помолчал. — Хотя, должен признать, путь к сердцу женщины, даже покрытой перьями, лежит через углеводы.

Птица повторила последний звук, уже мягче, почти жалобно. И ворон вдруг ответил совсем другим голосом, хриплым и тихим, не человеческим и не вполне птичьим, как будто Пушкин на секунду отодвинулся в сторону:

— Дети. Четверо.

Стало тихо. Даже сосны, казалось, перестали шуметь.

— Это он сказал, — произнёс ворон прежним голосом, но очень медленно. — Не я. Она говорит, что их четверо. Птенцы. Голодные. — Он помолчал. — У неё четверо птенцов, Сергей.

— Знакомое число, да? — осторожно сказал я.

— У меня было четверо, — тихо ответил ворон. — У него, выходит, тоже. Смешно. Мы совпали по самому главному.

Бывает, что совпадаешь с человеком в одной точке. И этого хватает на всю остальную дорогу.

Он перелетел на перила, сел спиной к подруге и долго смотрел на закат. Мне вдруг стало жалко всех сразу: его, птицу на заборе, настоящего ворона, запертого в чулане, и себя за то, что я это затеял.

— Она — Арина Родионовна, — сказал он наконец. — Так я её буду знать. Строгая, неподкупная, и в доме у неё всё держится на ней. Такой няне не прикажешь.

— А я думал, Наталья Николаевна.

— Не смей! — вскинулся ворон. — Это имя я птице не отдам, оно в другом списке. — Он помолчал и добавил, смягчаясь: — Но, когда она в духе, пусть будет Анна Петровна. У неё профиль, как у Керн. А когда бранится, а бранится она, по-моему, всегда, будет Арина Родионовна.

В кармане зажужжал телефон. Сообщение от Виктора Андреевича: «Завтра в 10:00 общее совещание. Видео обязательно».

Глава 7
Утром история браузера выглядела как биография человека, который собирается одновременно сделать предложение, завести гусеницу и купить золото.

«Как помириться с женой, если ты не совсем ты». «Жирная гусеница купить». «Тульские пряники рецепт». «Авито серьги золото б/у». «Как отменить Ctrl+Z в жизни». Последний запрос остался без ответа.

— Это не я, — сказал ворон с подоконника. — Первое, второе и пятое — я. Остальное он. Он, оказывается, обожает «Авито». Говорит, там всё блестит.

Я закрыл браузер, открыл Zoom и на секунду увидел себя на фоне гавайского заката.

— Верни, — сказал ворон. — Красиво же.

— Я на совещании, а не на Гавайях.

— Какая разница. Фон — это иллюзия, как всё остальное.

Я вернул фон (беседка, дождь, жалюзи) и поправил воротник рубашки, надетой поверх домашних шорт. Ворон сидел за моей спиной на подставке для шезлонга и смотрел на экран, как зритель в театре, который очень хочет остаться незамеченным.

— Ни слова, — сказал я одними губами.

— Могила, — одним клювом ответил ворон.

Одиннадцать маленьких квадратов с лицами висели друг под другом, и на каждом читалась утренняя бодрость людей, которые не позавтракали и не выспались. Виктор Андреевич выглядел так, будто всю ночь переписывал презентацию.

— Коллеги, сначала хорошая новость. Клиент ответил. Я зачитаю.

Он поднёс к камере лист и принялся читать голосом школьника на утреннике:

— «Милостивый государь! Нуль изгнан, и мы благодарны за изгнание. Давно нам не доводилось получать деловой переписки, которую хотелось бы перечитать. Мы предпочли бы, чтобы все дальнейшие приложения к нашим договорам готовились в том же духе. Игорь Семёнович».

В квадратиках стало тихо. Светлана Аркадьевна из кадров сняла очки. У Кирилла, чья камера была выключена, как обычно, что-то громко упало.

— Кто писал письмо? — спросил Виктор Андреевич подозрительно, как спрашивают, кто съел последний пирожок.

— Я, — сказал я. В глубине беседки довольно шевельнулась тень.

— Хм. Красавчик. А теперь вторая новость. Анатолий Борисович, ваше слово.

В углу появился генеральный директор, человек с лицом юриста и голосом диктора.

— Коллеги, в последние недели нам пришлось провести комплексную оптимизацию.

У меня остановилось сердце. За спиной остановилось ещё одно, птичье.

— Мы оптимизировали пространственные ресурсы, — продолжил генеральный. — Отказываемся от аренды офиса на Красном проспекте. С первого числа вся компания переходит на дистанционный формат.

Кто-то выдохнул. Я понял, что всё это время не дышал.

— Кра, — одобрительно сказали из беседки.

Генеральный запнулся.

— Простите, у кого-то ворон?

Ворон, не успев вовремя спрятаться, вышел из тени и оказался на подставке в полный рост, ровно в центре кадра. Он поклонился. Сдержанно, по-придворному.

— Ой, какой красавец! — сказала Марина из отдела продаж. — А как его зовут?

Я покосился на ворона, ворон на меня, и между нами прошла целая дипломатическая переписка.

— Пышкин. Не Пушкин. Пышкин.

— Пышкин! — умилилась Марина. — Какой хорошенький.

Ворон слегка оскалился, но поклон повторил.

— Живая природа, — одобрил генеральный. — Современная экологическая повестка. Сергей, вы где?

— На даче.

— Вышка работает?

— Работает.

— Значит, вы в пилотном формате «Дача плюс». Светлана Аркадьевна, оформите.

Совещание тянулось ещё сорок минут. Ворон слушал, склонив голову, и тихо стонал при слове «стейкхолдеры». Один раз прошептал: «Спроси, что такое „синергия“. Нет, не спрашивай, лучше не знать». Один раз, когда Марина смеялась, прошептал: «Спроси, как её зовут». Я не спросил.

Виктор Андреевич задержался в эфире последним.

— Серёж, по письму: премию выпишу. Чего хочешь?

— Килограмм пять тульских, — не раздумывая, ответил я. — С повидлом.

— Э-э… Ну, хозяин — барин. На связи!

Когда квадратики погасли, я закрыл ноутбук и долго смотрел на мокрую траву за рекой.

— Кирилла переводят в архив считать нули, — сказал я. — Ты слышал?

— Слышал. Справедливость торжествует. Запомни, Сергей: русское слово — как штык. Если бить точно, никакой стейкхолдер не устоит. — Ворон прошёлся по подставке. — А что получается? В понедельник тебе нужно было возвращаться в город. А теперь некуда?

— Получается, некуда.

Я сказал это вслух и вдруг понял, что мысль меня не пугает. В городе остались пыльная квартира, дорога в сорок минут и парковка, на которой всегда стояла чужая машина. Звонки, по которым я узнавал о своей жизни. Здесь были дача из шпал, дождь, пряники и ворон, который делал вид, что пряники ему безразличны.

— Значит, остаёшься до шестого июня, — деловито подытожил ворон. — Как удачно, что у вас «Дача плюс». Я бы сказал, поэтически.

— Ты бы ещё стихи написал.

— Написал бы. Но сначала список.

— Какой список?

— Марина, — ворон загнул коготь. — Светлана Аркадьевна. Валентина Ивановна, пожалуй, была очень мила. Нина Петровна, несомненно. Надо заняться делом.

— Нет, — сказал я.

— Сергей. Мне двести двадцать семь лет. Я чуть-чуть наверстаю.

Это прозвучало так искренне, что спорить было бы бесчеловечно. Хотя человеком он давно не был.

Глава 8

Донжуанский список ворон вёл сам, в таблице.

Я обнаружил это в среду утром, когда открыл ноутбук и увидел файл «Список.xlsx». Столбцы: «Имя», «Шея», «Голос», «Перспективы». Я смотрел на колонку «Перспективы» и думал, что у меня в жизни такого столбца никогда не было.

— Таблица — это стихи для бухгалтеров, — пояснил ворон, не отрываясь от экрана. — Я нашёл сортировку. Можно упорядочить по убыванию шеи. Сергей, ты понимаешь, что это значит? Двести лет люди ходили на балы, и никто не умел отсортировать по шее.

— А Анетта Оленина при чём?

— Жилец одобрил. Сказал, у неё был правильный хищный разлёт крыла. Против Марины: говорит, у неё голос как у сороки. Мы с ним, как ни странно, находим общий язык. Он, конечно, мужлан и не знает ни слова по-французски, но у него поразительное чутьё на женские капризы.

День начался с Нины Петровны.

Ворон вошёл в «Продукты 24» как в салон, с вежливо склонённой головой. Сел на прилавок рядом с подносом и поклонился: вполоборота, с чуть заметным наклоном, как кланялись при дворе Александра Первого.

— Ну-ну, Пышкин, — сказала Нина Петровна, но достала пышку. — Бери уж.

— Милостивая государыня, — начал ворон про себя, вкладывая в это всё обаяние, на какое способна птица, — ваши руки пекут то, о чём я мечтал в… кра!

Мгновенная нелепая вспышка. Клюв щёлкнул. Пышка осталась на месте, а с мочки уха Нины Петровны исчезла серёжка.

— Серёжка! — закричала она. — Мою серёжку, сволочь!

Ворон вылетел в дверь так, что вывеска качнулась. Я догнал его на крыльце. Он сидел на перилах, нахохлившись, как человек, которого публично уличили в плагиате.

— Это не я. Это он. У него страсть к блестящему. Я этого не одобряю.

— Но серёжку-то ты взял.

— Не я, а тело. Позор. Я, автор «Бориса Годунова», и краду сувениры.

В библиотеке он был безупречен. Сел на подоконник возле гипсового бюста и принял позу, которую я назвал «лирической». Пять минут Валентина Ивановна и все, кто оказался рядом, делали вид, что читают, а на самом деле смотрели на ворона.

Он спустился на стол, достал клювом из вазы сухой цветок и положил перед Валентиной Ивановной.

— Ох, Александр Сергеевич, — сказала она, не удивившись, и взяла цветок, как розу. — Вы всё такой же.

Я не понял, к кому она обращается: к ворону или к историческому образу. Ворон выпрямился во весь рост, как гимназист на экзамене по поведению. На лице его, если у ворона есть лицо, явно читалось: «Двести двадцать семь лет, а дама оценила».

В этот момент с улицы донёсся женский визг.

Зинаида, дачница в широкополой соломенной шляпе, шла в библиотеку, когда на неё из тучи спикировала Арина Родионовна. Она не нападала. Она просто сорвала шляпу, взмыла вверх, пролетела над крышами и повесила шляпу на самую верхушку берёзы.

— Ой! — крикнула Зинаида. — Мою новую!

Ворон закрыл глаза.

— Сергей, я не желаю этого переводить, но придётся. Она говорит… — голос его на секунду стал хриплым, чужим: — «Мой муж. Все лишние. Если ещё раз поклонишься, глаз». Это про меня. То есть про него. То есть про нас.

— Она выклюет вам глаз?

— Нам. Один. Общий. Я пока не определился, чей интереснее.

После обеда, когда шляпу сняли с берёзы с помощью Михалыча и удочки, на моём крыльце появились подношения: два пирожка, творог в баночке и яйцо в салфетке. От трёх разных женщин, которые приходили по очереди, как по расписанию. А над ступенькой Нина Петровна успела приладить блюдечко с табличкой «Для Пышкина».

— Все женщины улицы переметнулись на твою сторону, — сказал Михалыч, перегнувшись через забор. — Двадцать лет живу, мне ни один пирожок не принесли.

— Вы не умеете кланяться, — ответил ворон. Вслух. Громко. Отчётливо.

Михалыч замер. Я замер.

— Кра, — быстро добавил ворон. — Кра-кра.

— Ага, — сказал Михалыч. Помолчал. — Бывает.

Он ушёл, и по спине было видно, что он не вполне уверен, что услышал именно это.

Вечером ворон долго молчал, а потом сказал совсем другим тоном:

— Я был женат на самой красивой женщине Петербурга. Знаешь, что смешно? Я флиртовал со всем миром, а письма писал одной. Остальное, Сергей, аппетит. А письма — это любовь.

— Её звали Наталья.

— Натали. — Он произнёс это имя так, как называют то, что хранят в запертом ящике. — В список не включай. Это в другой.

У каждого мужчины, наверное, два списка. В первом много имён, во втором одно. Второй обычно вслух не читают.

Глава 9
В пятницу вечером Арина Родионовна впервые зашла в дом. Не в дверь, конечно, а в приоткрытую форточку. Села на край ноутбука, как на жёрдочку, и стала смотреть.

Ворон включил видео. Называлось оно «Вороны учат птенцов летать».

Они смотрели вдвоём, молча, как супруги после тяжёлого дня. Родионовна время от времени издавала короткие пренебрежительные звуки: так комментируют чужую родительскую манеру. Ворон переводил без малейшего желания.

— Она говорит: «Ты видишь, как он держит крыло? Неправильно». Говорит: «Эта мать слишком кричит». Говорит… — Он прислушался. — Говорит: «Включи ещё».

Следующим было видео «Вороны катаются с горки на крышке от кастрюли». Родионовна смотрела, не мигая, а потом засмеялась. Три коротких «кар». Выяснилось, что она вообще-то весёлая. Просто птенцы.

— Интернет, — задумчиво сказал ворон, — это единственное место, где мы можем посмотреть на себя без комментариев.

— А комментарии есть, — сказал я. — Под каждым видео.

— Тогда не читай. Я после первого же понял: читать нужно только свои.

В субботу на рассвете меня разбудило настойчивое «кра-а». Ворон стоял на подоконнике, расправив крылья, как перед важной встречей.

— Вставай. Я не хочу, чтобы ты думал, что это я. Но она зовёт. Он зовёт. В четыре утра! Он тут хозяин режима.

Я посмотрел на часы: 4:07.

Река Уня в этом месте шириной в три шага и глубиной по колено, но я, переходя её в резиновых сапогах, умудрился сесть в воду и некоторое время хранить достоинство по пояс в ледяной воде.

— Это называется «посвящение», — прокомментировал ворон с берега. — Меня тоже так принимали в «Арзамас».

— В воду?

— В переносном смысле. Но мокнуть приходилось.

Гнездо было на высокой сосне, метрах в пятнадцати от земли: ворох веток, обмазанных глиной, выстланный шерстью. Родионовна сидела на краю, а вокруг неё, как четыре маленьких чёрных вопроса, торчали четыре раскрытых клюва.

Я поднял голову и замер. Четыре существа смотрели вниз с таким нетерпением, что мне стало неловко без еды.

— У нас кальмар, — сказал я. — И куриные сердечки. Я купил у Нины Петровны. Сказал, для кота.

Придумали способ: я привязал мешочек к верёвке, перебросил через ветку, ворон потянул клювом. Это заняло двадцать минут, три падения мешка и один случай, когда верёвка запуталась в моём сапоге, и я некоторое время стоял на одной ноге с видом цапли.

Когда еда оказалась в гнезде, Родионовна разделила её на четыре равные части. Ворон сидел на соседней ветке и молчал.

— Сергей, мне нужно кое-что сделать. Только не смотри.

Он перелетел к краю гнезда, повернулся к птенцам и тихо, с чувством начал:

— «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет…»

Птенцы перестали есть.

— «…он бежит себе в волнах на раздутых парусах».

Все четверо смотрели на него молча, с открытыми клювами. Один тихонько икнул.

— Критика безмолвствует, — заключил ворон. Голос у него был не весёлый, а размякший. — Знаешь, я никогда не читал стихов своим детям. Времени не было. Я думал, успею.

Я смотрел на кору сосны, потому что смотреть куда-то надо. Я стоял мокрый, замёрзший, в чужом лесу, в четыре часа дня после четырёх утра, и чувствовал себя совершенно на своём месте. Первый раз за много лет.

— Маша, — сказал ворон тихо, кивнув на самого крупного. — Саша. Гриша. Наташа. Я не должен их так называть. Я не их отец. Но я это уже сделал.

Один из птенцов, наверное Гриша, раскрыл клюв ещё шире и издал оглушительный писк.

— Понял, — сказал ворон. — Ты голоден. Обжора.

К полудню все четверо были сыты, а Родионовна впервые за несколько дней сидела, расслабив крылья. Ворон подлетел к ней, и они долго сидели рядом, не касаясь, и смотрели вниз на реку.

Потом он повернулся ко мне и сказал уже без привычной иронии:

— Она говорит, что они начнут летать в первых числах июня.

— Шестого?

— Примерно.

Я понял, к чему ведёт разговор, раньше, чем тот закончился. Мы посмотрели друг на друга.

— Придётся дожить, — сказал ворон. — До первого полёта. Я должен быть здесь.

— Мы так и планировали.

— Нет. Мы планировали уйти шестого. Это не одно и то же. Шестое — не день, когда я должен уйти. Это день, когда я смогу уйти. Если они взлетят.

Глава 10
В воскресенье я обнаружил, что у ворона на «Авито» есть «Избранное».

«Кольцо золотое б/у». «Часы Casio, на ходу». «Ложка серебро, старинная». «Серьги, нашёл, верну владельцу» (это было без картинки и, видимо, из раздела «мечты»). Сорок шесть позиций.

— Ты хочешь купить? — спросил я.

— Я хочу, чтобы они у меня были, — ответил ворон хриплым чужим голосом и тут же вернулся в прежний: — Это не я. Он считает, что это музей. Ходит по нему по ночам.

Во вторник в Сироте начали пропадать вещи. Часы у Михалыча, кольцо у Зинаиды, серёжка у Нины Петровны (она сердилась на ворона всю неделю, но пышки носила исправно), напёрсток у Валентины Ивановны, ключ у школьной сторожихи. И значок «Отличник милиции» у участкового, который, по его словам, «положил на лавочку на секунду». Участковый обиделся больше всех.

К моему крыльцу пришла небольшая делегация.

— Мы не обвиняем, — сказал Михалыч. — Мы просто хотим понять. Тут птица одна есть. Умная очень. Она в последнее время вертится возле женщин, и, это самое…

— Ваш ворон, — уточнила Зинаида, — что-то блестящее любит.

Ворон сидел на перилах среди них и делал вид, что очень занят пряником.

— Он у меня ничего не крал, — твёрдо сказал я. Ворон тихо кашлянул.

Когда делегация ушла, ворон спрыгнул вниз и обречённо опустил голову.

— Идём. Он хочет показать.

Тайник нашёлся в дупле старой берёзы в двух сотнях шагов от гнезда. Я, подсвечивая телефоном, вытащил из дупла мешок из старой наволочки. Внутри лежало всё: часы, кольцо, серёжка, напёрсток, ключ, значок. А ещё десяток крышек от бутылок, ложка (серебряная, и совсем не Михалыча), ножницы, фольга, зубная коронка, детская заколка и чья-то вставная челюсть, при виде которой я на секунду зажмурился.

— Это улики, — сказал я.

— Это сокровища, — ответил ворон хриплым голосом. — Кар-р. Моё.

— Нет, — сказал Пушкин. — Не твоё. Верни.

— Моё!

— Мы вернём. Это называется честь.

— Кра!

Я наблюдал, как ворон, сидя на ветке, вертит головой влево и вправо и спорит сам с собой, меняя интонации: то звонким голосом поэта, то хриплым карканьем. «Мы дворяне». — «Кар!» — «Это воровство». — «Кра-а!» — «Я автор „Станционного смотрителя“, мне стыдно». — «Кар-кар-р!» Дело кончилось компромиссом, который Пушкин огласил с большим достоинством:

— Всё возвращаем, кроме одной пуговицы.

— Какой?

— Он просит. Вон той, золотой. От чьего-то кителя. Говорит, память. — Он закрыл глаза. — Я не могу отказать. Я сам когда-то хранил локон.

Операцию «Возврат» назначили на ночь. Я, одетый в тёмное, с мешком в руке, чувствовал себя грабителем, который нашёл применение полученному образованию. Ворон летел впереди. За ним молча, как конвой, следовала Арина Родионовна.

Часы Михалыча мы положили на подоконник веранды. Кольцо под цветочный горшок Зинаиды. Серёжку на прилавок магазина, через щель в двери. Значок участкового я прикрепил к калитке, но под нужным углом, чтобы блестел в свете фонаря.

На последней калитке нас застукали.

Михалыч стоял в трусах и телогрейке, с фонарём в одной руке и граблями в другой, а у ног его лаял огромный пёс по кличке Верный.

— Руки вверх, — сказал Михалыч без убеждённости.

Я поднял руки. В левой по-прежнему висел мешок: ключ, ложка, вставная челюсть.

— Это всё Пышкин, — торопливо начал я. — То есть не совсем он. То есть он, но…

Михалыч опустил фонарь. Посмотрел на веранду, где на подоконнике, под лунным светом, лежали его часы, которые он искал три года. Потом на ворона, сидящего на столбе с самым безгрешным видом, какой возможен у птицы.

— Часы, — сказал он.

— Часы.

— Три года.

— Да.

— Ну ты, Серёга, — медленно произнёс Михалыч, — человек хороший. А вот пёс мой на тебя лает зря. Верный, фу.

Мне сорок. Меня давно никто не называл хорошим человеком в трусах и телогрейке посреди ночи. Я решил, что запомню этот момент.

Утром весь посёлок говорил, что Пышкин вернул украденное. Версий было две. Народная утверждала, что ворон носил вещи по ночам, чтобы исправиться. Прагматичная гласила, что в посёлке завёлся добрый вор. Нина Петровна, найдя серёжку, расплакалась и принесла ворону целый поднос пышек. Ворон принял поднос с видом человека, который достойно несёт бремя славы.

— Я не то чтобы этого хотел, — сказал он мне, когда мы остались одни. — Но, надо признать, приятно.

— А пуговица?

— Хранится, — ответил он и слегка повернулся, чтобы я не видел, где.

У каждого уважающего себя вора есть одна вещь, которую он никогда не вернёт. Потому что она не краденая. Она на память.

Глава 11
В субботу после обеда у калитки остановилась серая «Киа», и я, который в этот момент мыл тарелки, понял, что ни к чему не готов.

Первой вышла Лена: короткая стрижка, строгие очки и тот взгляд, которым она всегда оценивала всё вокруг, прежде чем сказать хоть слово. За ней выбрался Мишка с рюкзаком, торчащим вихром на макушке и в огромных кроссовках.

— Пап! — закричал он на весь участок.

Я вышел на крыльцо с мокрыми руками и ничего не мог сказать. Мишка обхватил меня за талию, замер на секунду, отпрянул:

— Где?

— Кто где?

— Пышкин!

Ворон сидел на перилах и тщательно делал вид, что его здесь нет. Перебирал перья, смотрел в сторону.

— Вон он, — сказал я.

Мишка на цыпочках подошёл. Ворон повернул голову в профиль, сложил крылья на груди и замер в позе Кипренского.

— Он мне позирует! — выдохнул Мишка.

— Какой красавец, — сказала Лена, и в голосе не было иронии. — Серёж, это тот самый ворон? Ты мне про него писал.

— Он самый.

Ворон перелетел ко мне на плечо и, нарушив все данные обещания, поклонился Лене.

— Серёж, — сказала она медленно. — Он мне кланяется.

— Он вообще очень воспитанный.

Под ухом негромко, но отчётливо произнесли: «Прекрасная женщина. Не в список».

Лена посидела с нами за ужином, оглядела дачу из шпал, сайдинг, плитку и сказала:

— Не возражаю.

— Ты же будешь отцом, да?

— Буду.

Лена вдруг улыбнулась так, как я не видел лет пять. Я понял, что всё это время боялся не её решения, а того, что она его не примет.

— Пришли мне когда-нибудь тоже письмо про сайдинг. Мне понравилось.

Мишка облазил весь дом, включая подпол. Потом мы вдвоём пошли к реке и смотрели на гнездо, где четверо птенцов, уже в настоящих перьях, глядели на людей с презрением и жадностью.

— Как зовут? — спросил Мишка.

— Не знаю. Придумай.

— Маша, Саша, Гриша и Наташа, — не задумываясь, сказал сын.

Я посмотрел на ворона, сидевшего на ветке. Ворон смотрел на реку. Но у него дёрнулась лапа.

— Почему так?

— Мне приснилось, — сказал Мишка. — А ещё приснилось, что Пышкин разговаривает.

На берегу стало тихо.

— Не бойся, — продолжал Мишка, глядя на ворона. — Я никому не скажу. Мама не поверит. Но если ты правда говоришь, скажи что-нибудь. Только тихо.

Ворон долго молчал. Потом спрыгнул на землю, подошёл к Мишке вплотную и произнёс так тихо, что услышал только мальчик:

— Здравствуй, Михаил.

Мишка не вздрогнул. Он только сглотнул и очень серьёзно сказал:

— Я знал.

Дети всегда всё знают. Взрослые просто мешают им в этом признаться.

Вечером Мишка включил на моём ноутбуке Minecraft. Я не знал, что у меня есть Minecraft. Оказалось, Мишка поставил его в прошлом году, пока я пил кофе.

— Смотри, Пышкин, — сказал Мишка. — Это блоки. Из них можно построить что угодно. Это мышка. Это клавиши. Жми.

Первые десять минут ворон смотрел на экран с недоверием, как на невероятно дорогую шутку. Потом клюнул мышь. Потом клавишу. Потом произнёс слово, которым не стоило бы начинать знакомство с кубическим миром.

— Он умер, — сказал Мишка.

— Я умер?

— Там. Но не страшно, ты возродился.

— Вот это я понимаю, — сказал ворон с нескрываемым восторгом. — Ctrl+Z, встроенный в мироздание.

Часа через два он вдруг, как от удара, вздрогнул и перехватил мышь. Я видел это второй раз в жизни: две сущности внутри одной птицы менялись местами, как люди в тесном лифте. Что-то изменилось в наклоне головы, в резкости движений. Курсор взметнулся вниз, к земле, и пошёл долбить пещеру. Блок. Блок. Блок. Из земли показалось голубое сияние.

— Алмазы! — закричал Мишка.

Ворон издал хриплый, радостный, абсолютно не поэтический звук и стал копать быстрее. К полуночи у него был дом из золота, лестница из алмазов и шкаф, набитый всем блестящим, что нашлось в игре.

— Мужлан, — сказал Пушкин, вернувшись на несколько минут. — Мужлан, но гений. Я пытался построить Михайловское, у меня получился сарай. А он за час выстроил Эрмитаж.

Родионовна сидела на краю экрана и смотрела на золотой дом так, как смотрят на мужа, который наконец-то что-то принёс в дом.

Ночью, когда Мишка уснул на диване, раскинув руки, как человек, у которого впереди целая жизнь, а я устроился на раскладушке, ворон перелетел на подоконник рядом со мной.

— Мальчишка у тебя славный. На меня в детстве похож: такой же егоза. Знаешь, что я тебе скажу, Сергей? Не бойся отпускать его. Жилец говорит, что во Владивостоке водятся огромные вороны. Настоящие орлы среди нашего брата.

— Ты думаешь, он справится?

— Я думаю, что он тебя любит. А любовь — как имя места. Назовёшь — и прилипнет. Хоть за десять тысяч вёрст.

Я молчал, глядя в потолок, где шпалы чернели, как рёбра старого корабля. Мне впервые не хотелось ничего придумывать. Хотелось просто лежать и слушать, как дышит мой сын.

Глава 12
В понедельник к Дому культуры подъехал белый микроавтобус с надписью «Туристические инициативы района», а за ним фургон с тарелкой на крыше. Из микроавтобуса вышел человек в узких брюках, с папкой под мышкой и улыбкой, которую хозяин держит для гостей, которым собирается что-то продать.

— Эдуард Валерьевич, — представился он, сжав мне руку так, будто собирался вручить грамоту. — Руководитель отдела туристских инициатив. У вас тут, я слышал, живёт знаменитая птица?

Ворон сидел на карнизе над входом и притворялся скульптурой.

В зале собрался почти весь посёлок. Эдуард Валерьевич стоял на сцене перед экраном с пультом в руке и говорил так, как говорят люди, которых хорошо кормят за то, чтобы они говорили.

— Друзья! Сирота — это не просто село. Сирота — территория смыслов. Нам нужен бренд, нужна история. И она у нас есть! — На экране появилось фото ворона в золотой рамке. — «Наше всё с крыльями». Магниты. Кружки. Футболки. Баннеры по всей трассе: «Сирота — родина вороны Пушкина».

— Вороны? — переспросил кто-то из зала.

— Ну, ворона. Ворона Пушкина. Шестого июня торжественное открытие, с телевидением и главой района. Сорок баннеров. А сам ворон, разумеется, примет участие. Нам нужен кадр с птицей на руке. И предлагаю аренду: «Ворон Пушкин на вашем мероприятии». Юбилей, свадьба, корпоратив. Прайс обсудим.

— Аренда! — раздался из дальнего угла голос Валентины Ивановны, тихий и такой стальной, что Эдуард Валерьевич вздрогнул. — Пушкин не бренд, молодой человек.

— Валентина Ивановна, это современный формат продвижения культурного наследия. Сторителлинг. Кросс-промо. Нейминг.

— Что такое нейминг? — шёпотом спросил с карниза ворон.

— Это когда названия придумывают, — так же тихо ответил я.

— То есть то, чем занимаются с младенцами и воронами. Допустим. А сколько мне причитается?

— Что?

— Гонорар. Процент с магнитиков.

— Ты умер в тысяча восемьсот тридцать седьмом.

— Но автор я.

В этот момент по залу пронеслась тень. Родионовна, влетев в форточку, сделала круг над сценой, спикировала и выхватила из руки Эдуарда Валерьевича пульт. Пульт был чёрный, блестящий и чрезвычайно привлекательный. Она села с ним на люстру.

На экране, как заклинившая пластинка, замелькали слайды: «Пушкин! Пушкин! Пушкин!» Двадцать, тридцать раз.

— Верните! — закричал Эдуард Валерьевич.

— Пусть полетает, — отозвался кто-то. — Она его никогда не видела.

Когда Родионовна вернула пульт, положив его хозяину в карман пиджака с презрением, слово «Пушкин» за час прозвучало, по моему приблизительному подсчёту, сто девяносто восемь раз.

В машине зажужжал телефон. Сообщение от Мишки: «ПАП У ПЫШКИНА 12 ТЫСЯЧ ПОДПИСЧИКОВ».

— У какого Пышкина? — спросил я вслух.

Ворон на панели молчал и очень старался смотреть в окно.

— Я запустил, — сказал он наконец. — Вчера. Мы с Михаилом по переписке. Называется «Пышкин. Ворон. Наше всё с крыльями». Я пишу подписи к фотографиям. Двенадцать тысяч четыреста человек. Меня читают, Сергей. Один написал «ржу». Не знаю, что это значит, но, кажется, хорошо.

— Ты запустил аккаунт и мне не сказал?

— Это называется контент. Тридцать семь лет я производил его в чернильницу. Теперь у меня есть аудитория. Лайк — это когда тебя не забыли. Мне нужно триста.

По-моему, это лучшее определение лайка. А заодно и славы.

— А Эдуард?

— Эдуард запустит своё, — ответил ворон. — У него будет двенадцать подписчиков, и все родственники.

Я ехал и думал, что за три недели у ворона появилось то, чего у меня за сорок лет не появилось: аудитория, список и план Б.

— Он сделает сорок баннеров, — сказал я. — Сорок раз «Пушкин» на каждой улице. Три недели подряд. Имя будет держать тебя, как якорь.

— Я понимаю.

— У нас есть одно оружие.

— Одна буква, — сказал ворон и закрыл глаза. — Сергей. Опять?

Глава 13
Сорок баннеров повесили в пятницу. К вечеру на каждом сидела ворона или галка, а рядом фотографировались дети. На каждом было написано: «Сирота — родина ворона Пушкина».

В полвторого ночи я стоял у самого большого, на фасаде Дома культуры, с банкой белой краски в одной руке и пачкой стикеров в другой. Рядом переминался Михалыч с алюминиевой лестницей. У лестницы караулили Нина Петровна, Зинаида в новой шляпе, привязанной под подбородком, и Валентина Ивановна, которая пришла «просто подышать воздухом».

Мне сорок. Я ночью стою с краской у чужого здания в компании пенсионеров. И впервые за много лет делаю что-то не по обязанности, а потому что хочется.

— Буквы Ы, — шепнул Михалыч, передавая мне лист. — Племянник напечатал по лекалу. Шрифт тот же. Сорок штук. Я сказал, что для дела.

— И что он ответил?

— «Для какого дела?» Я сказал: «Для культурного».

— А он?

— Сказал: «Тогда за счёт заведения».

Ворон сидел на коньке крыши, и силуэт его на фоне звёздного неба был настолько театральным, что я почувствовал себя на премьере. Рядом сидела Родионовна.

— Слева ветер, — шепнул ворон. — Закрой «У» полностью. Не дыши на краску.

— Я не дышу.

— Дышишь. Я слышу.

Первый стикер лёг как родной. «ПУШКИН» превратилось в «ПЫШКИН», и никто, кроме знающих, не заметил бы разницы. Я отступил назад и невольно залюбовался: буква сидела так, будто всегда там была. Нина Петровна сжала мой локоть:

— Это же гениально.

— Это называется «корректура».

Мы прошли по посёлку, как банда с планом и причёской. Баннер на заборе школы. Баннер у магазина. Баннер на остановке, куда пришлось лезть на крышу.

На шестом Зинаида потеряла равновесие, уцепилась за Михалыча, и оба оказались в крапиве.

— Тихо! — зашипела Валентина Ивановна. — Идёт.

По улице, сверкая фонарём, шёл участковый Пётр Андреевич, высокий, неторопливый, с погонами на плечах и значком «Отличник милиции» на груди (тем самым, найденным на калитке). Я замер со стикером в руке. Михалыч спрятался за лестницу. Нина Петровна изобразила святость.

Участковый остановился у баннера, посветил на буквы, прочёл вслух:

— «Сирота — родина ворона Пышкина».

Помолчал.

— Опечатка, — сказал он наконец.

— Совершенно верно, — торопливо подтвердил я. — Корректируем.

— Ночью?

— Днём было некогда.

Участковый посмотрел на меня, на лестницу, на банку краски, на Нину Петровну с видом святой. Потом поднял фонарь и осветил крышу. На коньке сидели два чёрных силуэта с безупречно невинным видом.

— Часы Михалыча нашлись, — сказал Пётр Андреевич задумчиво. — Значок мой нашёлся. Серёжка. Напёрсток. Это ваш ворон?

— Не совсем мой. Он сам по себе.

— Хм. В протоколе напишу: «Исправление опечатки на информационных материалах». Устроит?

— Вполне.

— Лестницу, — добавил он, — давайте подержу. Вы там криво.

К четырём утра на всех сорока баннерах было «Пышкин». Последний я приклеил на столбе у въезда, рядом с указателем с исправленной буквой, и невольно усмехнулся: Сирота, Широта, Пышкин. Один шутник на весь район. А под словом «Сирота» чья-то рука уже успела пририсовать маленького чёрного ворона с пышкой в клюве. Народное творчество опережало меня на шаг.

Ворон слетел с крыши и сел мне на плечо. В когтях у него был телефон, который он пару раз ронял, но не выпускал.

— Я сфотографировал, — сказал он. — Для канала. Подпись: «Опечатка. Исправлена».

— А если не получится? — спросил я.

— Значит, останусь. Это мой план Б. Он мне, как ни странно, нравится.

К семи утра фото набрало восемь тысяч лайков. Ворон сидел над телефоном и считал их вслух, как скряга монеты.

Эдуард Валерьевич приехал в восемь с оператором и десятком молодых людей в жёлтых жилетах. Он вылез из микроавтобуса, поднял голову, и лицо его пошло пятнами.

— Что… — начал он. — Что это?

Он прочёл. Перечитал. Достал телефон, зачем-то щёлкнул. Все молчали. Валентина Ивановна изучала облака. Михалыч — носки сапог.

Потом Эдуард Валерьевич медленно повернулся к оператору и сказал почти благоговейно:

— Это гениально.

— Простите? — переспросил кто-то.

— «Пышкин». Это же запоминается! Это лучше, чем Пушкин! Кто это придумал? Я хочу этого человека. Неважно. Снимайте всё. Это наш новый бренд-герой. Пышкин!

Ворон у меня на плече вздрогнул, прикрыл глаза и тихо произнёс:

— Это называется «победа через поражение».

Глава 14
К одиннадцати двор перед библиотекой выглядел так, будто там собирались отправить поезд в рай, но сомневались в расписании. Над воротами висел баннер «Сирота — родина ворона Пышкина». Нина Петровна расставляла пышки по столам и каждую поправляла, как поправляют воротник ребёнку перед фотографией. В углу настраивал баян ансамбль «Берёзка». Глава района репетировал речь в телефон, шевеля губами и не попадая в слова.

Гипсовый Пушкин стоял в лентах. Нос ему заклеили свежим пластырем по случаю праздника. На макушке, как корона, сидел ворон.

— Не смотри на меня, — сказал он одними губами. — Я нервничаю.

— Ты никогда не нервничаешь.

— Я нервничаю сейчас. Двести двадцать семь лет. Некруглая дата. Это унизительно.

Я хотел его подбодрить, но понял, что нервничаю сильнее. Человек, который три недели спал рядом с духом величайшего поэта, не должен бояться толпы с пышками. Но я боялся. Боялся, что получится. И что не получится, тоже боялся. Это такой вид страха, когда плохи оба исхода.

План на день был простой: ждать. Мы ждали.

В одиннадцать сорок со стороны реки, низко, почти по крышам, пришла Родионовна. Она закричала так, что баян захлебнулся. Ворон на бюсте дёрнулся, и я услышал, как в нём одновременно спорят два голоса: хриплый вороний и высокий, поэтический.

— Птенцы! — крикнул один.

— Дети! — крикнул другой.

— Идём! — сказали они вместе.

Он сорвался вниз. Я бросил рюкзак и побежал. А за мной побежал праздник. Это самое нелепое, что я видел в жизни: пятьсот человек в выходной одежде бегут к реке по чужим грядкам, впереди всех Валентина Ивановна, которая, оказывается, умеет бегать, а позади баянист, который играет на бегу, потому что остановиться уже не может.

У подножия сосны гнездо качалось, как лодка в шторм. Самый маленький, Гриша, вывалился наружу, замахал крыльями, упал не вниз, а наискось и плюхнулся на песок в двух метрах от воды. Из кустов на него уже смотрела рыжая морда Барсика, и взгляд у неё был деловой.

Ворон упал на кота с неба. Я никогда не видел, чтобы птица так убедительно объясняла кошке, кто здесь главный. Барсик вылетел из кустов, но почему-то в обратную сторону, и до вечера его никто не видел.

Ворон закрыл Гришу крылом и посмотрел вверх, на остальных. Голос у него изменился. Это был уже не Пушкин. Это был отец.

— Давайте! — хрипло каркнул он. — Давай, Маша! Саша! Наташа! Не так! Крыло шире, как в ролике про орлана!

И они полетели. Сначала так, будто никогда не видели неба. Маша повисла на ветке. Саша промахнулся мимо сосны и сел на голову оператору. Наташа спланировала на плечо главе района, и тот замер, как памятник самому себе. А Гриша подпрыгнул на песке, поднялся на метр, на два, на три и закружил над рекой вслед за остальными.

Пятьсот человек молчали. У меня тоже что-то случилось с лицом: оно стало мокрым, а я не заметил когда.

— Контент, — одними губами сказал Эдуард Валерьевич.

Есть слова, которыми можно убить любое чудо. «Контент» — одно из них. Но это чудо оказалось живучим.

Ворон сидел на песке и дышал, как человек, который только что втащил шкаф на пятый этаж. Родионовна села рядом и впервые коснулась его клювом не как лишнего, а как своего.

— Сергей, — тихо сказал он. — Я свободен.

— Что?

— Они взлетели. Я ему больше не нужен как нянька. Он сам сказал. Только что.

Я кивнул. Ничего другого у меня не получалось.

К бюсту мы вернулись не сразу. Глава района произнёс речь, в которой «Пышкин» встретилось семнадцать раз. «Берёзка» спела частушки про ворона, и они оказались прозорливее, чем можно было ожидать. А потом к бюсту вышел Ваня Крюков, лысеющий мужчина тридцати шести лет, тот самый, что двадцать семь лет назад читал здесь стихи, и сказал:

— Я прочитаю то же самое. Если можно.

Он читал без актёрства, как читают люди, у которых было время подумать. Когда дошёл до народной тропы, остановился, и в тишине ворон на бюсте один раз негромко каркнул. Точно в паузе.

И пятьсот человек, не сговариваясь, как на репетиции, крикнули:

— Пышкин!

Я стоял и думал, что это лучшее, что я слышал в жизни. Дети визжали. Нина Петровна вытирала глаза фартуком. А по чёрным перьям на макушке гипсовой головы шла рябь, как по воде, в которую бросили камень.

Ворон раскрыл клюв, и над площадью пронеслось длинное, чистое, почти человеческое «А-а-уу-урррк!». Моё ухо различило в нём слегка картавое «Прощайте, господа!». Остальные услышали просто очень довольного жизнью ворона и зааплодировали.

— Сергей, — сказал он тихо, так, что слышал только я. — Пора.

— Сейчас?

— Нет. Не здесь. Вечером, в беседке. Как положено. Я должен попрощаться по-человечески.

Я кивнул. Он ещё сидел на бюсте, а мне уже было его жалко.

Глава 15
В беседке было тихо и пахло остывающим мангалом. Над рекой всходила луна, крупная и круглая, как блюдце. На столе горела керосиновая лампа, рядом лежал тот самый лист с коряво нарисованной колдовской доской, а на нём поблёскивала нитка с иголкой.

Я сел в полукресло. Ворон стоял на краю стола. Рядом, чуть позади, сидела Арина Родионовна и впервые смотрела на Пушкина без укора.

— Начнём? — спросил я.

— Начнём, — сказал ворон. — Хотя, признаюсь, мне не хочется.

Мы помолчали. Я не знал, как прощаться с тем, кого знаешь три недели, а кажется, что всю жизнь. Наверное, никто не знает.

— Знаешь, Сергей, я бывал в разных обстоятельствах. В ссылке, в долгах, на дуэли. Но прощаться с вороном, который стал мне за три недели ближе большинства знакомых, не приходилось.

— Ты мог остаться.

— Не мог. Это его дом. И их. — Ворон кивнул на Родионовну. — Я погостил, и это было прекрасно. Ты не представляешь, как давно я не ел пряников.

Я засмеялся, и смех получился влажным.

— У меня к тебе три просьбы. Первая: пиши Мишке. Не «ok». Письма. Вторая: в августе, когда поспеет морошка, принеси её к бюсту. На блюдце. Я не прошу вспоминать меня, я прошу морошку. Третья: береги его. Ворона. Он, оказывается, очень хороший. Много лучше меня. Он слушал всё, о чём мы говорили, и ни разу не перебил. Передай ему: пусть ухаживает по моей методе, с лёгким налётом фатализма и стихотворным ритмом в шаге. Хотя, по-моему, он и сам уже догадался.

Он повернулся к Родионовне и поклонился ей с достоинством, на какое способен лишь человек, привыкший кланяться дамам:

— Сударыня. Вы были единственной, кому я не смог вскружить голову. В моём списке вы идёте под номером один, потому что отказали. Прошу не сердиться.

Родионовна издала короткий звук. Ворон, помолчав, перевёл:

— Она говорит: «Старый ловелас». И ещё: «Но спасибо». Второе, пожалуй, искреннее.

Он подошёл к ноутбуку, открытому на столе, и стал печатать, как человек, который делает это в последний раз. Два слова, пауза, три слова, Ctrl+Z, и ещё раз, уже без Ctrl+Z. Я прочёл через плечо: «С вами был Ворон. Дальше он сам». Ворон нажал «Опубликовать».

— Отмена мне больше не понадобится, — сказал он.

Я взял иголку за нитку и поднял над доской.

— Дух Александра Сергеевича Пушкина. Ты можешь покинуть это тело?

Игольное ушко медленно, почти неохотно описало дугу и остановилось на слове «да».

— Тогда спасибо тебе.

Ворон шагнул по столу вплотную и посмотрел мне прямо в глаза.

— Не за что, милостивый государь. За письмо про нуль мне тоже было приятно. — Он помолчал и добавил тихо: — Прощай. И не бойся ничего. Всё, что нужно, у тебя уже есть: дача, пряники и друзья. Только обязательно называй их по именам. Слова держат лучше всяких якорей.

И дальше случилось то, чего я не смог бы описать точно ни в тот вечер, ни потом. Не было ни вспышки, ни ветра, ни звона. Просто по чёрным перьям птицы прошла волна, как рябь по воде. Воздух дрогнул, пламя лампы чуть наклонилось, как от лёгкого вздоха, и на секунду в беседке стало светлее, чем должно было быть. Потом всё стало как раньше. Только вороний взгляд, ещё мгновение назад ироничный и пристальный, расплылся, смутился, прояснился и стал глубоким, спокойным, птичьим.

Он покачнулся на лапах. Моргнул. Посмотрел на меня. Потом на Родионовну. Потом снова на меня. Потом шумно отряхнулся и вдруг с каким-то дворянским шиком переступил с лапы на лапу, выставив грудь, и подмигнул подруге.

Родионовна придвинулась и ткнулась клювом ему в плечо. Он осторожно, как будто пробуя, ткнулся в ответ.

— Кар, — сказал он негромко.

И, подумав, добавил с чувством, чётко, раскатисто, ломким хриплым голосом:

— Твою мать!

Я сполз с кресла на пол от смеха.

— Ну почему же именно в птицу? — отчётливо произнёс ворон, склонив голову набок.

Я смеялся так, что из глаз потекли слёзы. Ворон смотрел на меня сочувственно, будто хотел спросить, не нужна ли помощь, и потом, поразмыслив, с достоинством добавил:

— Пряники.

Он оказался нисколько не расстроен тем, что его три недели использовали как комнату в коммунальной квартире. Наоборот, он многого набрался. Научился кланяться, и поклоны у него выходят лучше, чем у большинства людей, которых я знаю. Запомнил около ста сорока слов, почти все приличные. Научился слушать.

Это, пожалуй, главное, чему можно научиться у поэта.

И научился интернету.

По вечерам он садится перед ноутбуком, как другие садятся перед сериалом: с блюдцем чая, с пряником и с Родионовной на краю экрана. Они смотрят ролики про ворон. Родионовна смеётся тремя короткими «кар». Он печатает в комментариях клювом и ставит лайки с такой аккуратностью, будто подписывает указ. Подписчиков у канала сорок тысяч. Под последним постом четыре тысячи комментариев: «Пышкин, вернись», «Спасибо за „Опечатка. Исправлена“» и один, самый длинный, от Мишки: «Пап, я знаю, что это ты не пишешь. Но спасибо».

В августе поспела морошка. Я привёз в Сироту два туеска из лесничества, поставил блюдце с ягодами к подножию бюста и немного постоял, ни о чём не думая. Нос у Пушкина по-прежнему был заклеен пластырем. На ветке старой берёзы над головой сидели, поглядывая на меня, две чёрные птицы. А рядом на скамейке, болтая ногами в огромных кроссовках, сидел Мишка, который приехал на каникулы на целый месяц.

— Пап, — сказал он. — А Пышкин теперь уже совсем не говорит?

— Говорит. Но теперь иначе. По-своему.

Пышкин, услышав своё имя, слетел с ветки, сел на спинку скамейки и, склонив голову набок, внимательно посмотрел на Мишку. Потом издал горловой звук, длинный, певучий и с неожиданной мелодией, в котором при желании можно было различить четырёхстопный ямб.

— Что он сказал? — спросил Мишка.

— Не знаю, — ответил я. — Но, по-моему, что-то хорошее.

Я улыбнулся ворону и вполголоса добавил:

— Ну дерзай, Пышкин. Пиши свои поля.

— Какие поля? — спросил Мишка.

— Это Пушкин рассказывал. Что лучшие его рисунки были не в рукописях, а на полях. Рукопись можно сжечь, а поля живут своей жизнью. — Я помолчал. — По-моему, мы все теперь на полях: я, он, она, вся эта Сирота. Не в главном тексте. Зато там никто не мешает.

Ворон склонил голову набок, будто проверял, правильно ли его поняли. Видимо, решил, что правильно.

Сирота так и осталась Сиротой. Баннеры с «Пышкиным» висели по трассе до самой осени, пока их не смыли дожди, и маркетологи, как ни старались, не придумали ничего лучше. Нина Петровна печёт пышки и выводит на них глазурью «Пышкин». А я, отправив Лене в сентябре письмо про сайдинг, ворона и лето, собрал чемодан и купил билет во Владивосток: посмотреть на дом с зелёными кирпичиками.

Уезжая, я оставил на подоконнике пакет пряников. И ноутбук, открытый на нужной странице.

Когда самолёт набрал высоту, мне показалось, что сквозь шум двигателей, далеко внизу, за облаками, на тысячу вёрст позади, я слышу гортанные низкочастотные звуки, которые можно было бы принять за воркование, не будь в них столь явного оттенка одобрения и нежности.

Конец.