Щепетильная тема Разговоры с мамой о том, о чём не

Щепетильная тема

Разговоры с мамой о том, о чём не принято

I. Похороны по акции

Дочка позвонила в половину десятого. Мама как раз домывала чашку — ту самую, с отбитой ручкой, которую давно пора выбросить, да всё рука не поднималась.

— Мама, мы сегодня в двенадцать привезём к тебе детей. Ты же не работаешь?

Мама поставила чашку на сушилку. Когда звонят в такое время и говорят таким голосом, хороших новостей не жди.

— Боже праведный. Кто умер?

«Ну почему сразу умер? Почему мои шальные мысли вылетают, как пули, мимо всякой логики?»

Мама взмахнула рукой, будто отгоняя их. А может, у них просто какие-то срочные дела.

— У Иришки папа.

— По-моему, они недавно кого-то хоронили. — Мама взяла с сушилки ту же чашку-инвалида и налила себе воды. — Кажется, это была её мама. Я помню, как бедная девочка плакала.

— Да, представляешь — четыре месяца как мама ушла, а теперь он. Хотя должно было быть наоборот. Ну то есть папа её долго и безнадёжно болел.

Мама почувствовала, как на том конце провода дочка смутилась. Не умела она ещё разговаривать на такие темы — слишком молодая.

— У него был рак. Операция, потом химия — она целый год за ним ухаживала, ночей не спала, по больницам моталась. И вот так вдруг — сердце не выдержало. Здоровая женщина, никаких болячек — и на месте.

Мама слушала дочку и смотрела в окно на свой маленький садик. Осень. Листья перешёптываются, кто-то уже сказал свою последнюю фразу и полетел. Деревья принарядились в яркие платья. Знают, что скоро конец, но всё равно не хотят быть в трауре. И правильно.

Дочка ещё что-то говорила, но слова доносились как-то издалека.

— А он без неё не смог: четыре месяца прожил и ушёл следом. Будто без неё ему на этом свете и делать было нечего. Представляешь, какой кошмар? И вот сегодня мы опять встречаемся на похоронах. Мам, ты что молчишь? Ты меня слышишь?

— Да здесь я. Жалко, конечно, что вы все собираетесь по такому печальному поводу. Ну ладно — вези детей. А сколько их будет?

— Все трое.

— И Митю тоже?

— Ну конечно. Детей на кладбище не совсем удобно. Мама, да не волнуйся.

— А я волнуюсь. Я не справлюсь. Я боюсь.

— Мама, прекрати. Ты взрослая женщина, я в тебя верю.

Взрослая женщина повесила трубку, постояла немного над раковиной, глядя в окно, как будто там можно было найти инструкцию, и пошла доставать из холодильника всё, что там было.

«Господи, дай мне сил и энергии пережить это нашествие».

Был бы муж дома — вообще не вопрос, справились бы легко. Но он на работе. И мама засуетилась, готовясь к пришествию.

И только одна мысль сверлила голову: а почему дети не в садике? Сегодня же вторник. Неужели… Нет, даже думать об этом не хочу.

Но на всякий случай достала зубчик чеснока и скушала его с сухариком.

К шестому часу терпение лопнуло. Мама позвонила сама.

— Вы где? Сказали на пару часов, сейчас уже шестой, Митя хочет спать, они у меня тут на голове ходят. Вы что там, всех желающих провожали в последний путь?

— Мама, мы уже в дверях.

— Вот же вы жуки. Что так долго? Поди, по дороге ещё и шопинг сделали.

Дочка вошла, сняла пальто, поцеловала маму и только потом призналась:

— Мы потом пошли на поминки. В ресторан. Русские так делают — после того как закопали, едут кушать.

— А где были? В «Бефстроганове»? Они там специализируются на поминках, я там как-то была.

— Да, точно, было вкусно. Всех повидали, хоть поговорили без детей. Правда, все разговоры были про похороны.

— Какое мероприятие, такие и разговоры. Щепетильная эта тема, её обычно стараются обходить стороной, — сказала мама и как-то сразу осунулась, погрустнела, будто кто-то тихонько убавил в ней свет.

— Ты помнишь Машку? У неё есть подруга постарше, Люба. Так вот, эта Люба приехала в страну одна с двумя детьми. Совсем одна — ни родственников, ни помощи, ни языка толком.

— Как мы все, — вздохнула мама.

— Почти. Здесь она познакомилась с такой же одинокой женщиной. Та, правда, была бездетная — уж не знаю почему — и жила со своей мамой. И так они с Любой подружились, что стали как родные. Мама подруги начала смотреть за детьми, и те стали звать её бабушкой. Так и жили — дружили домами и детьми — лет десять. Праздники вместе, дни рождения вместе, все детские болезни вместе пересидели.

— Вот так и бывает: родная бабушка за морем, а названая — за стенкой.

— Дети выросли, бабушка постарела и заболела, как это водится в старости. Рак. Нашли в желудке, сделали операцию, половину вырезали, потом химия. Вроде бы победили этого гада, все уже выдохнули, а через три месяца он пустил щупальца в голову. А потом перекинулся на лёгкие.

Из комнаты донёсся Митин смех — звонкий, на весь дом. Дочка понизила голос, как будто болезнь могла подслушать.

— Она в прошлой жизни была врачом, всё сама понимала, знала, какие у неё шансы. Её не обманешь ни улыбками, ни бодрыми голосами. И вот она собрала всю семью и объявила: «Хватит. Он от меня не отстанет, а я больше не буду с ним в прятки играть. Пора». И сказала, что хочет уйти сама — в Канаде это можно.

— Сама? — переспросила мама.

— Сама. Попросила названую внучку — та выучилась на визажиста, бабушка ей и учёбу оплатила — сделать ей последний макияж. А дочь — принести любимое платье. Хотела, чтобы её запомнили красивой и живой.

— Представляю, как девочке было тяжело. Она ведь, наверное, только невест красила да на праздники, а тут такое, — печально сказала мама и украдкой посмотрелась в зеркало, словно проверяя, в порядке ли её собственное лицо на всякий случай.

— Это ещё не всё. Когда Машка нам рассказала, мы все обалдели.

— Что-то ещё?

— Она назначила день своей смерти на день рождения дочери.

— Ничего себе поворот, — ахнула мама.

Дочка вопросительно на неё посмотрела.

— Не смотри на меня так. Я тебе праздник портить не собираюсь. Если, конечно, будешь хорошей девочкой.

И они обе засмеялись — так, как смеются люди, которые только что заглянули туда, куда заглядывать не принято, и поспешили закрыть дверь.

— Ой, а знаешь, как Иришке повезло? — сменила тему дочка. — Похоронили папу за полцены.

Мама подняла брови.

— Что?

— Ну, не совсем, но похоже. Когда у неё умерла мама, они сразу взяли два места — все знали, что папа следующий. Вот сегодня заплатили только пятнадцать тысяч.

— Только? У нас столько стоят даже бесплатные похороны. Хорошо, что у ребят были деньги.

— Родители заранее оформили страховку — специально на случай смерти, чтобы семье не пришлось в последний момент искать деньги. Но выплачивают её только через несколько месяцев, а хоронить уже сегодня. Так что они довольны, что хоть так вышло.

Мама что-то прикинула в уме.

— Ну вот видишь — и в печальном положении есть свои плюсы. Мы с папой тоже думали купить место на кладбище. Но пока планируем покрасить стены в салоне. Да и в Европу хотелось съездить. А потом уже начнём копить на участок в саду для жмуриков.

— А вы не хотите, как Иришкины родители, — вместе?

— Мы хотим. Но нам нельзя. Меня похоронят на еврейском кладбище, а папу туда не пустят.

Мама сказала это буднично, как про расписание автобусов.

— Поэтому мы решили: папа умирает — его сожгут, потом из праха сделают бриллиант. Я вставлю его в кольцо, и с ним вы меня похороните.

Она покрутила на пальце обручальное кольцо, будто примеряла к нему будущий камень.

— А если получится другой сценарий? — осторожно спросила дочка.

— Хотя да, — согласилась мама, — лучше, чтоб я первая. Я без него не смогу и дня прожить. Тогда вы меня со всеми почестями снесёте на еврейскую могилу, а потом в памятник вмуруют папу.

— Хорошо. — Дочка подняла руки, сдаваясь. — Только сначала вы сделаете всё, что планировали: и стены, и Европу. А потом уже и поговорим. Как ты справилась с детьми?

Мама сразу просветлела, как будто кто-то снова прибавил свет.

— Это разве дети? Это же золотые зайки. Такие умные, такие послушные.

— Мама, ты ничего не перепутала? Это ты про моих детей? — изобразила удивление дочка.

— Нет, это я про своих внуков. Не дети, а счастье. А уж Митю я так нацеловала — у нас обоих голова закружилась.

II. Памятник с домиком

У мамы есть и своя мама. Она живёт в Израиле, и в этот раз позвонила она. Так что дочкой в этом разговоре была уже сама мама.

Когда её мама звонила сама, это всегда означало новости. Хорошие или плохие — выяснялось по первой фразе.

— Мама, привет. Как дела, как ты себя чувствуешь?

— Ой, я хорошо, слава богу. Всё сделала на могилке у бабушки. Поставила новый памятник — очень симпатичный. И надпись приличная: имя, фамилия настоящие, а не как раньше, будто на заборе накалякали: «Здесь покоится Маруся». Вообще не понимаю, кто такой памятник делал. И камень был чиповый, от времени стал рыжий, как будто на нём коты постоянно сходки устраивают. А сейчас — красивый мрамор, гладкий, светлый, и домик для свечки.

— Домик?

— Ну да, домик для свечки. Ставят на памятник, чтобы ни ветер, ни дождь не мешали гореть. Это же наша память. Я всегда, когда прихожу к бабушке, зажигаю свечу. И вот знаешь, что мне говорит эта женщина из конторы? Домик вам в подарок от компании. Нет, ну ты подумай — подарок! Я же за него заплатила. Вот же жуки — за мои деньги делают мне подарок.

Слышно было, как мама одобрительно смотрит на памятник в своём воображении, обходит его кругом и поправляет невидимую свечку.

— В общем, получилось всё хорошо, я довольная. Ты знаешь, там ещё много места рядом. Вот бы и меня туда положили.

Дочка на секунду замолчала. Потом решила, что почему бы и нет.

— Мама, у меня возник план. А давай мы с тобой подселимся к бабушке? Ну, когда умрём, конечно. И будем вместе гулять по Кинерету. Мне тоже это место нравится. Ты там узнай — можно ли сделать подселение.

— Хорошая идея, — сказала мама серьёзно. — Узнаю.

Мама позвонила через два дня. Голос был озадаченный, но не побеждённый.

— Доча, привет. Ты знаешь, я тоже так загорелась этим планом — но, увы, ничего не получится.

— Ну почему не получится? План же шикарный.

— Да знаю, что шикарный. В Израиле сейчас мало места, поэтому подселяют в те могилы, что уже есть, — это да. Ты же помнишь, когда умер твой дядя, мой брат? Так Зося с детьми сразу купили могилу на двоих, то есть она себе место уже приготовила.

— Да, помню. Так я думаю, у нас проблем не будет — там, где бабушка, места много, мы все поместимся.

— С местом проблем нет. — Мама как-то замялась, потом перешла на серьёзный тон: — Но есть три города, в которых это делать нельзя. Иерусалим, Тверия и, по-моему, Цфат. Эти города относятся к святым местам, и ничего там ворошить нельзя.

— Мама. Так бабушка в Тверии похоронена.

— Ну да. И я об этом.

Настроение пошло вниз.

Дочка вспомнила Кинерет: воду, тёплую, как парное молоко, камни, горячие от солнца, и бабушку под зонтиком. Каждые пять минут она кричала на весь пляж: «Выйди из воды, чтоб у тебя ручки-ножки отсохли! Ты уже весь синий, как свежая тётя Фирина курица!»

Теперь бабушка лежала там, рядом с этой водой, и, наверное, по-прежнему за всеми присматривала.

— Мама, не может быть. Мы так попали. А я уже планы на будущее строила, представляла, как мы все вместе будем гулять по Кинерету, там так хорошо, спокойно. И что, совсем ничего нельзя сделать?

— Ну, наверно, ничего, — печально сказала мама.

Но дочка не сдавалась.

— Послушай, у меня есть другой план. Если нельзя подселиться целиком, так сказать, — можно будет после смерти кремировать и поставить туда маленькую урну. Места почти не займёт.

— Нет, не получится. Здесь евреев не сжигают, — запротестовала мама.

— Мама, я тебе говорю про кремацию.

— Я поняла, что это так называется. Но я глубоко сомневаюсь, что это возможно.

— Ладно, не будем снижать градус, — вздохнула дочка. — Что-нибудь придумаем.

Было слышно, как мама на том конце помешивает чай — долго, хотя сахар давно растворился.

— Ну ты придумщица, — сказала мама. — Жили себе, не задумывались — и вот теперь головняк. Ладно, я перезвоню.

Перезвонила она через несколько дней.

— Доча, привет. Слушай, я все эти дни как на иголках — твоя идея не даёт мне покоя. Везде узнала, всё разузнала. В общем, вот что я подумала. Плиту у бабушки я пока не буду замазывать насмерть. Оставлю так. И когда я умру — вы меня тихо, по-тихому, по секрету, туда и принесёте. Положите. А потом плитой закроете. И всё.

Дочка переваривала это секунды три.

— Мама. Как ты себе представляешь тайные похороны? Мы что, сектанты? Это же целая процессия. Люди, машины, раввин, печаль.

— Да не надо мне ничего этого. Пришли два-три человека, отодвинули плиту, меня в маленькой коробочке туда положили, закрыли — и всё. Тихо. По-семейному. А я буду тебя там ждать. Когда ты захочешь к нам присоединиться.

Мама немного подумала и добавила:

— Ну, я почему-то думаю, будет загвоздка. Твои дети могут не захотеть везти тебя в Израиль.

— Конечно захотят! Зачем им ходить сюда, в такую холодину, на кладбище, ссориться из-за этого между собой? А так — прилетели, положили, и мы все вместе. Они свободны от обязательств навещать меня. А я с вами — в тепле, с видом на библейское море. Красота.

— Ну не знаю. В общем, пока плиту не замазываю — посмотрим, как будут развиваться события.

— Мама, ты знаешь, чтобы события развивались по нашему плану, нужно всё прописать в завещании. Как ты хочешь, чтоб тебя похоронили, — и тогда твоё последнее слово — закон.

— Всё! — сказала мама довольно. — Договорились. Будем действовать по плану.

Секунда тишины. Потом:

— Ой, ещё хотела спросить. А сестру твою младшую возьмём с собой? Ну, когда время придёт.

— Она же совсем молодая ещё.

— Ну и что. Можно будет поближе к делу сказать — если захочет. А так нас двое, плюс бабушка — хорошо будет, весело.

Дочка не стала уточнять, что значит «поближе к делу».

III. А наверху свои планы

Мама из Израиля позвонила через несколько недель. Голос был торжественный — так говорят люди, которые набрали достаточно материала для отдельной лекции.

— Доча, привет. Слушай, вот же чудеса. Только мы с тобой несколько недель обговаривали тему похорон — и у меня со всех сторон начали сыпаться истории. Как будто кто-то там наверху решил, что мне мало информации.

— Ну расскажи.

— Значит, слушай. Жили муж с женой — да ты их, наверное, помнишь, они в третьем доме от горы жили. Люди серьёзные, основательные, всё наперёд продумывали. Она учительница, он инженер на заводе. Только на пенсию вышли — и сразу решили купить себе место на кладбище. На двоих, чтобы, когда первый уйдёт, второму уже было куда присоединиться. Такая семейная квартирка на будущее. Чтобы рядышком, вместе, чтобы всё культурно.

Первым умирает муж. Как и договорились, хоронят его там. Вдова страдает, оплакивает, всё как положено.

— Ну хоть так, — вздохнула дочка.

Мама сделала паузу — художественную, с расчётом на зрительный зал.

— Но жизнь берёт своё. Через какое-то время вдова выходит замуж. Живут вместе, всё хорошо, ходят под ручку, на рынок вместе, в поликлинику вместе. И тут второй муж тоже умирает. Возраст такой — каждый день может закончиться сюрпризом. Она опять в трауре, опять горюет.

— Это ж надо быть такой невезучей, — сказала дочка, чтобы поддержать разговор.

Мама продолжила заговорщически:

— И вот теперь встаёт вопрос — кого куда хоронить? Нового мужа отдельно, а её потом к старому — как изначально договаривались? Или нового туда же подкладывать, к первому мужу, а она потом к обоим присоединится? В одну компанию, так сказать.

— Подожди, мама. Получается, они будут лежать втроём?

— Ну выходит, что так.

Дочка поёжилась и заёрзала на стуле. Пикантненькая история. Не хотелось бы в такую попасть. Хотя ей-то, слава богу, это не грозит: мужа на еврейское кладбище всё равно не пустят, а бриллиант в кольце места много не займёт и ни с кем знакомиться не станет.

— А первый муж? Он же туда шёл совсем с другими планами. Лежит себе, ждёт жену — а к нему подселяют незнакомца. Даже познакомиться не успели при жизни. Это ж уже не могила, а общежитие усопших.

— Вот именно! — обрадовалась мама. — Он своё место занял честно, по договору, а теперь — здрасьте. Приходи кто хочешь. Так что планируй не планируй…

И вдруг добавила медленно:

— Слушай, а ведь мы с тобой то же самое затеяли. Только наоборот. Мы к бабушке подселяемся — а её никто не спросил.

— Думаю, она не против, — сказала дочка.

— Думаю, тоже, — согласилась мама. — Мы всегда хорошо ладили.

— Да уж, история. Мама, извини, мне нужно бежать: ко мне клиент пришёл. Пойду работать. Созвонимся.

— Беги, беги. Работа — это святое.

Через несколько дней мама позвонила снова.

— Доча, привет. Ну что, есть у тебя пять минут? Мне тут Райка рассказала, подружка, мы с ней вместе работали. Вот это прям киношная история, ещё круче той.

Дочка посмотрела на часы и устроилась поудобнее.

— Значит, жила пара. Муж с женой, всё как у людей. Познакомились ещё студентами, сорок лет прожили вместе — и хорошо прожили. Ничто не предвещало беды. А потом у мужа случилась весна — или что там у них на старости случается. Познакомился он с другой женщиной, молодой, яркой, и мужичку, видимо, совсем снесло голову.

Жену, с которой сорок лет прожил, — побоку.

«Мы с тобой прожили одну жизнь на двоих, а теперь я хочу пожить для себя. Не сердись, но у меня любовь».

— Да уж, любовь, — хмыкнула дочка. — Всегда было интересно, как мужчины за шестьдесят встречают любовь. На каком она у них там конце? Непонятно. Что-то я разволновалась. Мама, дай перерыв. Давай чаю попьём.

— Давай, — согласилась мама. — Я тоже налью.

Пару минут обе молча пили чай — каждая в своей стране, каждая из своей чашки.

— Ну, слушай дальше. Роман — фейерверк: закружило, понесло. Он и опомниться не успел, как стал совсем другим человеком — прям орёл в расцвете сил. Цветы, рестораны, поездки — всё, чего давно не было. Почувствовал себя опять молодым и способным к спариванию.

А жену — на обочину жизни: снял ей квартиру, а в их дом привёл мадам. Увы, в жизни бывает и такое.

— Ну и как жена? — спросила дочка.

Мама остановилась.

И дочка вдруг поняла, что спросила не только про чужую жену. Папа ведь тоже когда-то ушёл. Потом женился. Мама об этом никогда не рассказывала, а дочка никогда не спрашивала.

— Как жена… — Мама вздохнула. — Знаешь, доча, как оно бывает. Живёшь и думаешь, что это навсегда, а оказывается — до первой его весны. Сначала кажется, что жизнь кончилась. А потом смотришь — нет, не кончилась. Просто стала другой. Ну да ладно, это я так.

И продолжила уже прежним голосом рассказчицы:

— Жена, само собой, убита, оскорблена — вся жизнь с ним прошла. А он счастлив до безумия, только не с ней. У неё — обломки семейного счастья и клеймо брошенки, а у него — новая жизнь, молодая женщина, всё впереди. У неё всё позади: двигайся себе потихоньку к кладбищу.

А у тех новая жизнь так закрутилась, что они про всё на свете забыли. И в том числе — вот тут самое интересное — забыли оформить отношения официально. То есть развод с первой — не развод, роспись со второй — не роспись. Живут себе в романтическом тумане и в ус не дуют.

— А потом?

— А потом на небесах, видимо, тоже читали эту историю и решили добавить свой поворот. Муж попадает в аварию. Страшную. Лежит в коме. Врачи говорят — надежды нет, может так лежать сколько угодно, но это уже не жизнь. Как герань на подоконнике. Стоит, и всё. Не цветёт, не вянет.

— Как герань?

— Ну вот именно. И вот молодая — в слёзы: отключать ни за что, никогда. Потому что, пока он официально жив, у неё есть доступ к его деньгам и она живёт в его красивом доме. А официально она кто? Никто. Барышня в романтическом контексте с надеждой на безбедную жизнь. Уже и маму к себе перевезти планировала — а мама её, кстати, была ровесницей этого Ромео в коме.

В общем, у молодой назревает нервный срыв: переживает и за него, и за себя, и непонятно, за кого больше.

И вот в один прекрасный день в больницу приходит женщина — шикарно одетая, с модной причёской, на каблуках, которые стучат по больничному коридору, как метроном, отсчитывающий минуты, — и прямиком в палату, где разыгрывается трагедия.

Врач её останавливает:

«Вы кто? Сюда нельзя, здесь только близкие родственники».

А она спокойно, без лишних слов:

«А я и есть самая что ни на есть близкая родственница. Я законная жена. Вот мои документы».

Доктор растерялся, все слова забыл.

А она продолжает:

«Я хочу поговорить с лечащим врачом. Мне сказали, что надежды нет. Если это действительно так, я не вижу смысла бесконечно поддерживать жизнь человека, который уже никогда не вернётся. Давайте обсудим, что можно сделать».

Потом повернулась к молодой и показала на дверь:

«А вас прошу удалиться. Я хочу попрощаться со своим дорогим мужем, и ваше присутствие здесь неуместно».

Немая сцена.

Доктор попытался что-то объяснить: что такие решения не принимаются сию минуту, что нужно всё обсудить, проверить документы, провести необходимые консультации.

«Так обсуждайте, — ответила она. — Я готова. Мне тоже нужно подготовиться. Не каждый день любимого мужа снимают с эфира».

Мама помолчала.

— А что она ему там говорила, когда осталась с ним одна, никто не знает. Райка говорит, вышла из палаты с сухими глазами. А медсестра потом рассказывала, что она всё это время держала его за руку.

— Вот так да, — сказала дочка тихо.

— Вот так да, — согласилась мама. И добавила с чувством: — Казалось бы, такая щепетильная тема. А сколько историй, доча. Хоть отбавляй. Это я ещё половину не рассказала.

— Я даже не сомневаюсь, ты у меня как шкатулка с историями. Я с удовольствием послушаю. Ну, это уже в следующий раз.

— До следующего раза, — согласилась мама. — Всего тебе хорошего. И будь здорова.

Она помолчала секунду.

— И живи долго.

Мама повесила трубку.

Живи долго, мама.

Созвонимся.