Гоминиды. Часть первая. В пещере

Гоминиды всегда смущали, не то, чтобы, но тем не менее. Вот и на этот раз, бродил, бродил по главной в сети, и опять, они, на сей раз — денисовцы, селфи хоть куда, симпатичные ребята! Решил замедитировать, присмотреться, словами перекинуться, если поймут. И треск костра из колонки на подоконнике к месту. Прикрыл глаза, ветерком холодным подуло, дымком тянет.
То ли представил, то ли показалось, но не сон, явно.
Темно вокруг, сижу у костра, в плохо выделанной шкуре, а из входа в пещеру чуть не снег заметает. И треск вовсе не из колонки, природный. На стене —лихо, уверенной рукой набросок мамонта. Тут и вспоминаю, это же я развлекся, по памяти. Ни акрила, ни темперы под рукой не оказалось, вот, наскоро углем, чтоб за своего приняли, зауважали, — художник!
Тут и пара первых ребят из «прямоходящих» в шкурах, не иначе, с охоты, как-то сквозь меня прошли, у костра греются. Я понимаю, эти — не австралопитеки, те — маленькие, жилистые, будто вылепленные из саванны, с обезьяньей ловкостью, но твердым шагом. Нет, они огня не боятся, в шкурах ходят. Думаю, тот, который повыше, мужского пола, севший камень обтесывать, — «человек умелый», и этот кусок камня для него — почти как песня, обещает защиту и еду.
А быть может, это уже «человек прямоходящий», странствующий, не страшащийся дальних дорог, с уверенной походкой, широкими плечами, с живым интересом в груди, с любопытством, которое гнало вперед? Скорее, — он. Похоже, Прометей тогда еще впервые спустился с Олимпа, и толком ничему его не научил, но к огню пристроил, и этот малый разглядел в огне не врага, — союзника: огонь грел, отпугивал зверей и делал мясо вкусным. С ним мир стал больше —можно уйти за горизонт и вернуться, чтобы рассказать другим, что там, за рекой, тоже есть жизнь.
Сижу я, внюхиваюсь в этот холод там, за входом в пещеру, и шкурой чувствую ледниковый период. Какая там Африка? Какие саванны, Европой пахнет. И ребятки рядом — вылитые неандертальцы, крепкие, словно выточенные из камня, кости широкие, руки сильные, взгляд острый, привыкший читать следы на снегу. Хотя мир для них и суров, но научились они выживать в нём с упрямой нежностью: заворачивать раненых в шкуры, согреваться у очага, помнить стариков и слушать их тихие рассказы.  В пещерах уже первые намёки на красоту — царапины на кости, бусины из ракушек, рисунки углём. Вот и мой мамонт на стене к месту. Они еще не говорят, как мы, но умеют понимать друг друга без слов — по взгляду, по жесту, по тому, как дрожит огонёк. И как на нас похожи, даром, что генами поделились. Посмотришь иной раз на молодца в галстуке, при параде, ну точно он, неандерталец!
Захотелось, конечно, взглянуть и на денисовцев, тех самых, из дальней пещеры за Алтаем, из двух разных популяций, не больно похожих друг на друга, но с массивным надбровьем, широкими скулами на плоском лице, крупным носом, темной кожей и карими глазами, денисовцев, которые путались не только с неандертальцами, но и с сапиенсами, подарив теперешним жителям Юго-Восточной Азии часть своих генов.
Хорошо бы и на «хоббитов» полюбоваться, из Флореса, живших на маленьком острове, под пальмами, среди высоких трав и тенистых пещер, гигантских крыс и карликовых слонов, этих невысоких, ростом чуть больше метра, но ловких и внимательных, орудующих на охоте камнями и копьями, знавших каждую тропу, исчезнувших куда и от чего, неведомо, но оставивших историю о маленьких людях, которые нашли свой дом на краю мира и жили в нём, не торопясь, но всё успевая, по своим правилам.
Мало ли, на кого взглянуть хотелось бы, да больно далеко, даже, если на цыпочки привстать, дальше окрестных гор, ничего не видно.
А пока в мечтах ковырялся, совсем стемнело, народу к кострищу подвалило. Тут я сразу определил, — кроманьонцы, да и вы бы узнали, поскольку просматривается в глазах та искра, из которой потом вырастут города и книги. Это как раз они рисовали на стенах пещер бегущих оленей, вырезали фигурки женщин и зверей, украшали себя перьями и бусинами, придумывали истории, запоминали их, передавая от костра к костру.
В их голосах уже звучала музыка, а в руках — умение делать тонкие, изящные вещи: иглы из кости, наконечники копий, смотрели они на звёзды и, может быть, уже задавали себе вопрос: «Кто мы?»
И так вышло, что неандертальцы, денисовцы, кроманьонцы — все они жили в одно время, только в разных уголках мира. Иногда их пути пересекались: где-то делили огонь, где-то осторожно обходили друг друга стороной, а где-то оставляли в будущих поколениях общую кровь и общие сны. Вот и сейчас сидят пришлые с моими неандертальцами, чуть не в обнимку, у костра греются.
Треск огня усилился, фигуры у костра беззвучно таяли. Открыл глаза, проморгался. В колонке что-то потрескивало, то ли костер, то ли камин, на подоконнике горела китайская лампа, имитирующая мерцание огня в густой, бесцветной тьме позднего осеннего вечера, бросая пятна теплого света на столик с чашкой остывшего чая.
В голове постепенно гасли гортанные мужские и вполне членораздельные женские голоса гоминид.
Конечно, что-то прояснилось, но количество важных вопросов «что, как, почему и стоило ли», увеличилось, вопросов, на которые непременно ответы найду…в следующий раз.

24.10.26