Шесть месяцев

Повесть о рыбаках Советского Союза

Память — это якорь, без которого нас унесёт время.

Жизнь, как вихрь, пронеслась на морях,
По портам и причалам — скиталец планеты.
Мой багаж — это думы о прожитых днях,
Утонувшие звёзды в ушедших рассветах.



Оглавление


Глава 1. Декабрь
Начало
Проводы в Таптуне
Отход
На причале
Выход в море
Переход на промысел

Глава 2. Январь
Дрогден
Северное море — Атлантика
Лас-Пальмас
Любовь Артиста

Глава 3. Февраль
ЦВА
Новый Год
Злой Дон
Вторая Смерть
Бело Мицне
Ночной дрейф
Морская Инспекция
День рождения Жанночки
Самвел джан
Капитанское достоинство

Глава 4. Март
Мавритания и прощай Самонайт
Пожар
Мавры
Эмануэль
Операция
Монстр в трале
Прощай Жанночка
Третья смерть

Глава 5. Апрель
Канадская зона
Галифакс
Инспектор Гарри
Лобстеры
Снова берег
Ямада Сан
В поисках счастья

Глава 6. Май
Флемиш-Кап
Путь домой




Глава 1
Начало
Кухня была тесная — из тех, где кажется, что воздух достаётся всем по очереди. Стоило неловко повернуться — и локтем заденешь шкаф или смахнёшь кружку со стола.
Стол стоял в углу между холодильником и окном. За ним могла уместиться вся семья из пяти человек, но сидели вплотную, коленями упираясь друг в друга.
Занавеска с кленовыми листьями старалась удержать осенний свет, но он всё равно просачивался — медленно, настойчиво, — и от него всё выглядело чуть живее: плитка на стене, светло-коричневый линолеум, белый подоконник, покрашенный этим летом, даже банка с чайным грибом на холодильнике, как молчаливый свидетель наших будней.
Пахло жареной картошкой и табаком. Я уже успел закурить и сидел за столом, постукивая пальцами по клеёнке. Жена хлопотала у плиты.
Ей было девятнадцать. Она двигалась быстро и легко — перемешала картошку, поправила кружки, проверила чайник. Успевала и готовить, и слушать меня, и краем глаза следить за дверью в коридор — не проснулись ли родители.
Я хмурился больше для вида. Внутри всё было иначе. Новость со вчерашнего дня жгла язык. Хотелось сказать сразу, но я тянул момент, будто от этого он становился значительнее.
— Ты что такой молчаливый? — спросила она, не оборачиваясь. — Сидишь с утра и куришь.
Я усмехнулся, затушил окурок в блюдце.
— Назначение получил. В рейс иду.
Она замерла. Всего на секунду, но я заметил.
— На сколько?
— Длинный. Полгода. Судно называется «Пассат», третьим помощником  капитана назначили. Вчера сообщили о повышении.
Я сказал это спокойно, но внутри расправлялись крылья. Для меня это было больше, чем просто рейс.
Она села рядом. Нахмурилась чуть-чуть — без слёз, без упрёков. Просто принимала. Понимала, что море — это не работа, а судьба. А значит, и её судьба тоже.
— «Пассат» … красивое название, — тихо сказала она. — Но шесть месяцев — это долго…
Я накрыл её пальцы своей ладонью. Хотел сказать что-то твёрдое, уверенное. Про то, что время пролетит. Про то, что всё будет хорошо. Про то, что это шаг вперёд.
Но за дверью послышалось шарканье тапочек.
Голос тёщи — недовольный, ещё сонный — прорезал кухню:
— Опять дым коромыслом! Здоровье портишь и себе, и людям!
Я сжал губы. Промолчал.
Жена осторожно убрала свою руку из-под моей — как будто извиняясь за мать.
Тёща скрылась в коридоре, а мы остались за столом.
Позже она вернулась на кухню уже при параде. Брючный костюм подчёркивал её фигуру, которую она сохранила в свои годы.
Тесть, уже в рубашке и аккуратно выбритый, протиснулся на кухню и сел рядом. От него пахло «Шипром» . Он всегда вставал раньше всех и грел воду для бритья, хотя из крана текла горячая. Военная привычка — такие не уходят.
Он потянулся к хлебу и творогу. Любил странное сочетание — масло, сыр и сверху варенье.
С того дня, как мы познакомились, он ни разу не вмешался в нашу жизнь. Не поучал. Только сглаживал углы, когда тёща слишком увлекалась.
— Что за разговоры с утра? — спросил он. — День хороший, а у вас лица как перед грозой.
Жена посмотрела на меня. Я понял — пора.
— В рейс ухожу. На шесть месяцев. Судно называется «Пассат».
Он кивнул:
— Вот это дело. Кем идёшь?
— Третий помощник капитана!
— Молодец, в двадцать один уже третий помощник. Растёшь. Море мужиков делает.
— И ломает, — тихо вставила тёща. — Полгода дома не будет. Дочка одна.
— Мам, я знала, за кого выхожу, — спокойно сказала жена.
Тесть посмотрел на меня внимательно, почти строго.
— Главное — вернись. Остальное приложится. Мы тут присмотрим.
Я кивнул.
Между ворчанием тёщи и молчаливой поддержкой тестя было то, за что можно держаться.
Ложки звенели о чашки. На столе стояли хлеб, сыр, докторская колбаса и сковорода жареной картошки. За окном начинался новый день.
Было тесно. Слова родителей иногда задевали. Но впереди у нас было больше, чем позади.

Проводы в Таптуне

Тот вечер навсегда врезался в нашу память, будто фотография, слегка выцветшая, но оттого ещё более дорогая.
То был прощальный ужин. В нашей семье, да и не только у нас, перед каждым рейсом в море, перед первым шагом в долгую дорогу, полную неизвестности, мы ходили поужинать в ресторан.
Вот и тогда мы выбрали место, куда часто заходили моряки: шумное, оживлённое, но по-своему домашнее. Моряки в народе называли его «Таптун», наверное, из-за большого танцевального зала со столиками по кругу.
Официант проводил нас к столу. Зал уже жил своей особенной жизнью. На сцене играл ВИА  — видно было, что музыканты уже слегка отметились в буфете перед выступлением. Гитарист то и дело косился на клавишника, басист улыбался в зал, а солист, вытянув шею и гнусаво-протяжно выдавливая слова, выводил козлиным тоном: «Где ты, мне теперь всё равно…», будто нарочно дразнил публику.
Но именно эта небрежность и была частью очарования: зал пел вместе с ними, пары кружились в медленном ритме осеннего вечера.
За длинным столом, покрытым белой скатертью с пятнами от пролитого вина, расположился экипаж. Моряки, часто по возвращении в родную гавань, отмечали приход вместе, особенно те, у кого не было здесь дома или семьи.
Многие были одеты в форму. Их эполеты  блистали в свете огней ресторана. Они гуляли шумно, со вкусом, а иногда и со скандалом: разливали водку, чокались, вспоминали рейсы, спорили о рыбалке. Вспоминали старые времена и капитанов — их имена добрыми и не очень добрыми словами, ведь от умения капитана ловить рыбу зависел их заработок.
Временами кто-то подходил к музыкантам, заказывал песню, и зал вставал танцевать. Официанты метались меж столиков с подносами, стараясь успеть за ритмом вечера. Их белые рубашки уже порядком смялись, а лица блестели от пота.
Меню было скромным: свиные отбивные, котлеты «по-киевски», иногда шашлык. На десерт — мороженое, кофе и сладкое. Но главное — атмосфера шумного братства, где все свои, ценившаяся куда больше изысков.
В тот вечер мы сели в центре зала. Со мной была жена и её родители. Она — рядом, нежная и чуть напряжённая, очень красивая в бронзовом комбинезоне с разрезом на спине. Мы всё время искали взглядом друг друга, словно хотели запомнить каждую черту лица перед разлукой.
Тёща молчала больше обычного, а тесть держался прямо, гордо. Его седина, строгий костюм и прямая осанка выделяли его среди всех. Человек войны, прошедший фронт и специальное подразделение, он и в шестьдесят выглядел так, будто может командовать полком.
Вечер казался мне особенным. Смех моряков, музыка, официанты, снующие между столами, лёгкий запах табачного дыма и духов — всё это создавало праздничное настроение.
Во второй половине вечера, когда мы уже расслабились и повеселели, к нашему столику подошёл человек лет тридцати — явно не моряк. Мятая рубашка, мутный взгляд, тяжёлая походка и какой-то неприятный вид сразу выделяли его среди остальных.
Он прошёл, будто хозяин, расставив плечи, и остановился у столика. Его взгляд упал на мою жену.
— Девушка, — прохрипел прокуренным голосом, — пойдём потанцуем?
Жена вздрогнула и твёрдо отказала. В груди у меня что-то щёлкнуло.
— Вон! — сказал я, стараясь говорить ровно. — В зале полно дам: одиноких, весёлых, целая «16-я дивизия», так мы называли девушек для моряков. Выбирай любую. Но здесь семья. Так что — отвали!
Он ухмыльнулся, губы растянулись в кривую улыбку.
— А давай выйдем? — прогнусавил он. — Разберёмся.
Кровь ударила мне в голову, и сердце забилось ещё быстрее.
— А давай, — согласился я и встал из-за стола, скомкав салфетку и бросив её на стул. Слова в тот момент значили многое. Я согласился не потому, что хотел драться, а потому, что нельзя было дать треснуть этому хрупкому ощущению семьи и достоинства.
На меня смотрели молодая жена и её родители. Отступить я уже не мог.
Мы пошли к выходу. Музыка разливалась по залу, соло саксофона с мелодией «Осенняя грусть» не могло усмирить всеобщего веселья. Зал смеялся и пил, дамы кружились с моряками, официанты сновали меж столов. Всё это продолжалось, будто в другом измерении, а мы шагали к дверям, и кровь барабанила мне в уши. За мной поднялся тесть. Он не сказал ни слова, но тихо пристроился за нами.
Мы вышли на площадку. Прохладный вечер освежил жар моего лица, и я попытался сконцентрироваться, делая шаг под арку.
Мужик сделал шаг за мной… и в тот же миг оказался на земле. Я успел увидеть краем глаза его падение — и всё. В одну секунду он стоял, а в следующую уже лежал, раскинув руки, без движения.
Рядом стоял тесть — спокойный, будто ничего не произошло. Он склонился над мужиком, разжал пальцы на его правой руке и вытащил из ладони расчёску. Она оказалась с секретом: в основании был вырезан паз, и там была вставлена заострённая вязальная спица. И она была предназначена для меня.
— Пошли, — сказал он ровно, и мы вернулись в зал, как ни в чём не бывало.
Ресторан встретил нас шумом: моряки чокались, дамы смеялись, солист вытягивал очередной хит года. Жена смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я пожал плечами, скрывая, как стучит сердце. Всё продолжилось, как будто и не было той сцены.
Но я понял, что за спиной у меня стоит сила поколения, прошедшего сквозь войну, и что мне тоже было бы неплохо научиться быть таким — стойким, непоколебимым, готовым встать на защиту. Тот взгляд тестя, твёрдый и спокойный, я помню до сих пор.

Отход

На следующее утро я сложил документы в старый потёртый дипломат  — купленный ещё курсантом на деньги после первой практики — и, кутаясь в плащ, поспешил в сторону порта.
Осенний дождь шёл мелко, ровно, будто кто-то встряхивал с небес сито, и от этого казалось, что весь город обернулся в серую марлю. Голова ещё гудела после вчерашних посиделок, но свежий воздух быстро делал своё дело: холодные капли били в лицо, сбивали остатки вялости, и через десять минут шаг мой стал увереннее и бодрее.
Я любил эти утренние походы на работу. В них было что-то такое, что напоминало прогулку босиком по чисто вымытому полу, ещё не совсем высохшему, когда подошвы ног приятно ощущают прохладу и чистоту.
Город просыпался. Сероватое небо понемногу светлело, фонари ещё горели, отражаясь в лужах на мокром асфальте. Порывы ветра шевелили жёлтые листья, налипшие на тротуар, и те, словно усталые птицы, еле держались, потом срывались и плыли вниз по стокам.
В этих первых утренних минутах у меня всегда жила тень грусти — по ушедшему лету, по запаху сосновых веток на косе, где море дышит пряным йодом и смолой. Но я знал: впереди ещё будет не одно лето и, возможно, даже лучшее. Всё — впереди, всё ещё только начинается.
Постепенно показались портовые строения. Длинные «шеи» портальных кранов поднимались в небо, словно исполинские птицы, застывшие в ожидании добычи.
За ними — горы соли, корпуса цехов, а дальше, где клубился пар, — здание консервного завода. Ветер принёс знакомый, неповторимый аромат — смесь томата, приправ, мазута и рыбы.
Это запах смешивался с запахом Атлантики, привезённый траулерами , и криками чаек.
Вспоминая эти дни, сердце сжимается, а тоска — добрая, тёплая — наполняет душу. Так пахла моя юность.
Так пахли надежды, первый рейс, друзья, которых потом разметало по всему миру, их адреса я не сохранил.
У дверей отдела кадров, как всегда, толпился народ. Курили, смеялись, спорили. Люди со всех концов страны — из Молдавии, Белоруссии, Украины; встречались и азербайджанцы — каждый со своей судьбой и мечтой.
Я протиснулся внутрь. За столом сидела здоровенная кадровичка в обтягивающем джинсовом костюме «Монтана»  с жёлтыми металлическими пуговицами и нашивкой на груди. Она взглянула на меня усталым, равнодушным взглядом, как будто видела сотни таких, как я, каждый день, и, не меняя выражения лица, сказала:
— А, это ты, новый третий на «Пассат»… В службу мореплавания  иди. Капитан там сегодня будет, познакомишься. А тёще с женой привет передавай…
И протянула бумажку назначения. Позже я узнал, что она действительно когда-то была соседкой моей тёщи.
В службе мореплавания стояла рабочая суета: звонки телефонов, шаги, разговоры, постоянные визитёры. Среди мелькания золотых эполет я немного стушевался, но всё же подошёл к столу инспектора.
Тот поднял глаза, взял бумажку и, не глядя, буркнул:
— Бери лист, пиши заявление на материальную помощь . Полтинник  дадут. Двадцатку мне принесёшь, а остальное — твоё.
Я растерялся. Какая ещё помощь? Но, оказывается, государство и правда заботилось о молодых специалистах — по-своему, конечно.
Деньги я получил быстро, а когда вернулся и протянул инспектору его долю, тот, не глядя, сунул червонцы в нагрудный карман и махнул рукой:
— Давай, шевелись. На двадцатый причал — траулер твой там, ждёт уже. Капитан звонил, спрашивал, где мой «третий».
Шагая вдоль причалов с дипломатом в руке, я представлял себе встречу с капитаном, приём дел, каюту, свой первый вахтенный день. В голове крутились вопросы и планы, а внутри медленно поднималось ощущение: сейчас всё начинается по-настоящему.
Впереди был рейс, море, работа, а где-то дальше — мой дом, наш с женой дом в кооперативе , лет через пять, когда очередь дойдёт. Мечта, скромная, но живая, грела лучше любого свитера.

На причале

У двадцатого причала стоял мой траулер.
Обычный БМРТ , рабочая лошадка, со свежей краской по ватерлинии  — будто старый моряк, побрившись перед приходом, он всё ещё выглядел крепким. Над ним, скрипя, гнулся клюв крана, опуская на палубу тяжёлые тралы . На причале валялись бочки с маслом, катушки ваеров, мешки, тара для рыбы. Всё вокруг дышало морем, трудом и ожиданием.
В воздухе стоял густой дух соли, мазута и чего-то ещё — неуловимого, того самого, что знают только те, кто жил морем.
Дождавшись, когда кран завис над палубой, я взбежал по трапу и столкнулся нос к носу с капитаном. Тот стоял у будки и разговаривал с вахтенным матросом.
Невысокий, плотный, аккуратный, в новом кителе — из тех, кто не терпит бардака. Короткая шея, круглое лицо, резкие движения. Словно человек, которому в сутках не хватает пары часов, и он злится на весь свет за это.
— Кто такой? — бросил он, не глядя.
— Из конторы, на приёмку , третий штурман, — кивнул я.
Не подал руки и не улыбнулся. Говорил быстро, властно, будто всё вокруг — не люди, а винты и гайки. Вахтенный стоял рядом, молча кивал.
— Я в контору. Принимай дела. Отход  послезавтра утром.
Не оглядываясь, капитан сбежал вниз по трапу, как человек, который уже мыслями в другом месте.
Я проводил его взглядом и подумал: «Посмотрим, какой ты рыбак…»
Я вошёл внутрь: узкий, длинный коридор встретил меня неярким жёлтым светом, я ощутил вибрацию палубы под ногами. Из камбуза  тянуло свежим борщом и гарью от плиты.
Прошли годы, но, возвращаясь мыслями в те времена, я по-прежнему вижу траулеры на отходе и у стенки, пахнущие морем и временем. «Старики» — ржавые, уставшие, пришедшие в порт после тяжёлых месяцев промысла. У всех один и тот же запах: железо, рыба, соль и человек. И у всех — свой срок.
Поднялся на верхнюю палубу. На мостике  стоял парень с вахтенной повязкой  на рукаве.
— Сергей, — представился он. — Астраханская мореходка. Третий рейс, дальше пойду на повышение вторым помощником.
Он достал мягкую пачку «Marlboro»  и протянул мне.
— «Совиспань» , Лас-Пальмас, — улыбнулся, откинув прядь волос со лба.
Мы закурили. Дым повис сизым облаком, в нём чувствовался привкус чужих портов, дальних рейсов, запах мыла «Люкс»  на Канарах, усталой свободы и тяжёлого похмелья наутро после захода в порт.
Покурили, и пошла приёмка дел. Проверили шлюпки, пиротехнику, пеленгаторы , приборы — всё на месте. Внизу грохотал дизель, механики метались по трапам, перекрикиваясь. У машинного отделения береговые с БТО  (база технического обслуживания) жестикулировали, спорили, стараясь перекричать гул. Работа кипела, подготовка к рейсу шла полным ходом.
Сергей снял повязку и протянул мне.
— Всё. Теперь ты виноват, — сказал он с усмешкой, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное.
Я надел повязку. Она была потрёпана, грязновата.
Сейчас, когда я пишу эти строки, вспомнился совсем другой день, годы спустя: огромный балкер , кабинет капитана, солнце в иллюминаторе, стол с аккуратными стопками документов. Антон Штоков, мой коллега и человек с тяжёлым взглядом, выдвинул ящик стола, достал новенькие капитанские эполеты, положил на мои плечи.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты капитан. Как говорил мой старик: капитан всегда виноват.
Тогда я улыбнулся, ещё не понимая смысла этих слов. Теперь понимаю: виноват не обязательно тот, кто ошибся, но отвечает всегда тот, на ком лежит ответственность.
В кают-компании  гремела посуда, народ ел, спорил, смеялся. Сергей представил меня:
— Новый штурман.
Кто-то махнул ложкой, кто-то кивнул. Я сел. Под ногами задрожала палуба, лёгкий гул прокатился по корпусу, и мне показалось, что моё сердце забилось вместе с главным двигателем. Море нас звало вперёд. И я понял: началось.
Пока мы обедали, появился капитан — зашёл в кают-компанию вместе со старпомом . Молча сел во главе стола. Буфетчица сразу подскочила, принесла ему тарелку второго, но он махнул рукой — мол, не надо. Повернув голову в нашу сторону, спросил:
— Дела принял?
— Да, всё хорошо, — опередил меня Сергей.
Капитан одобрительно кивнул, выпил залпом стакан компота и сказал уже мне:
— Четвёртый штурман час назад сломал ногу. В рейс не пойдёт. Возьми у старпома его адрес, заскочи к нему домой и забери документы для оформления отхода.
Я молча кивнул. Мы встали из-за стола.
После пяти я попрощался с Сергеем и поехал за документами. Он остался на вахте вместо меня, последней перед уходом в отпуск. До отхода оставалось чуть больше суток.
На улице стоял тот самый портовый вечер, сизый, дышащий осенью. Автобус подошёл быстро — белый «Икарус» -гармошка № 8 с облупленной краской и отполированными поручнями. Внутри гудел мотор, за окнами медленно проплывали склады, мачты, стрелы портовых кранов. Народ ехал молча — кто с сумками, кто в робах после смены.
Я сидел у окна и смотрел, как портовое царство постепенно сменяется жилыми кварталами, бараками и старыми домами. Кое-где уже стояли хрущёвки , бельё развешано на балконах, мокрые клумбы под дождём.
Адрес, что дал старпом, оказался на окраине. Я вышел у остановки, ступил на сырой асфальт, немного прошёл пешком — таблички на стенах еле читались в тусклом свете фонарей. Пришлось спросить у женщины с коляской — она махнула рукой:
— Дальше по улице, через двор, серая пятиэтажка.
Нужный подъезд нашёл сразу. На двери квартиры, обитой красным дерматином, висел номерок-восьмёрка, сияя эмалированными боками.
Позвонил. Открыла девушка — светлые волосы, усталое лицо. Без слов поняла, зачем я пришёл. Через минуту вынесла дипломат — целую кипу бумаг: дипломы, медкнижки, судовые роли .
— Всё тут, — сказала тихо. — Муж в гипсе, спит.
Я поблагодарил, взял дипломат и пошёл обратно. Ночь уже опускалась на город, в окнах горели огни. Со всем этим добром я впервые за день почувствовал усталость.
На следующий день мы со старпомом должны были оформлять отход в три часа дня. Утром я договорился с женой пообедать в кафе под официальным названием «Море», которое рыбаки прозвали «Ржавой вилкой».
Кто придумал это прозвище, история умалчивает. Но старые рыбаки рассказывали, что там гуляли как следует и до рейса, и после. А если отделу кадров не хватало людей, экипаж порой набирали прямо в этом кафе. Для этого у кадровиков имелся человек, который заглядывал туда вечером и присматривал подходящую «жертву».
Утром такой моряк открывал глаза после пьянки, вместо дома видел переборки кубрика и слышал сочный мат боцмана .
Была даже история, как на борт СРТ  загребли батюшку, хотя, возможно, это и рыбацкие байки.
Говорят, что, отработав рейс, он получил расчёт у кассы и к службе в церкви больше не вернулся.
Мы сели у окна, заказали комплексный обед. Сначала говорили спокойно — о пустяках, потом жена вспомнила про мои «вечные плавания» и то, что я всё время живу «там, а не здесь».
Слово за слово — и разговор пошёл наперекосяк. Я устал оправдываться, она — слушать. Вышли из кафе молча. Сели на лавочку, покурили.
Я сказал, что пойду в управление порта, там встреча со старпомом, будем отход брать. Встали и пошли к остановке.
Потом подошёл автобус, жена вскочила на подножку, а я поспешил в порт и только через двадцать минут, уже у проходной, понял, что чужой дипломат с документами остался там, на лавке.
Проклял всё и себя за рассеянность. Побежал обратно — лавка была пуста. Ходил кругами, заглядывал под кусты, спрашивал у прохожих — никто ничего не видел. Пропажа была серьёзная: без документов судно не выпустят.
Взяв такси, помчался в редакцию местной газеты, написал объявление и уговорил редакцию разместить его в вечернем выпуске: «Потерян дипломат с документами. Просьба вернуть за вознаграждение».
Всю ночь ворочался, слушал, как где-то гудят суда в порту — может, и наше уже бы ушло, если бы не я.
На следующее утро позвонили. Мужской голос сказал:
— Дипломат ждёт тебя там, где ты его оставил. Приходи, только не с пустыми руками.
Я пришёл в назначенное время и даже не торговался. Принёс сто рублей — почти половину месячного жалованья.
Он сидел на той же лавочке — в тёмной куртке, с сигаретой. Протянул дипломат, будто ничего особенного не произошло. Я открыл его: всё на месте. Поблагодарил, отдал деньги и побежал в порт.
Но было поздно. Судно стояло у стенки, готовое к отходу, но без нужной отметки. Из-за задержки с документами наш выход отложили на двенадцать часов.
Капитан, встретив меня в тесном проходе, хмуро посмотрел и сказал:
— Вот тебе и новая должность, с почином, штурман, с почином.
Я промолчал, не стал оправдываться. Виноват. Ожидал списания с судна, но, к счастью, не случилось.

Выход в море

Домой я уже не вернулся. Капитан запретил сход на берег . Отход мы взяли и ждали властей. Дождь прекратился, но с моря тянуло холодом, задувало сильно. Судно стояло у стенки, освещённое и готовое к отходу. Сквозь полутьму угадывались силуэты матросов, которые всё ещё суетились на траловой палубе .
В каюте был полный порядок. Сергей постарался. На столе — кружка с недопитым чаем, часы на переборке отсчитывали последние минуты до отхода. Судно тихо гудело, как живое. Где-то внизу, в машинном отделении, главный двигатель ожидал своей минуты, чтобы застучать и не останавливаться долгих шесть месяцев.
Я сел на койку, снял обувь, закурил сигарету и долго смотрел в одну точку. Мыслей никаких не было, просто усталость и горечь табака в горле.
Огни судов, стоящих на якорях на рейде, огни порта и фарватера, а также входной маяк создавали ночную романтическую атмосферу. Тогда, в мои двадцать один, мне казалось: вот он — путь к приключениям и познанию мира.
В двадцать часов я заступил на морскую вахту. Ближе к полуночи на мостик зашёл старпом, усталый, в мокром бушлате; от него пахло спиртным. Он вытащил из кармана пачку «Космоса» , закурил и выдавил:
— Самонайт, Дон этого тебе не простит — готовься к весёлой жизни на полгода.
Я не понял, кто такой Дон и что такое «самонайт». Позже меня просветили: Дон, или Дон Жуан, — капитан, у него в каждом рейсе новая боевая подруга; а «самонайт» — сокращённо «сам понимаешь», кличка старпома.
— Ну что, всё наладилось? — спросил он, усмехнувшись.
Ответить мне было нечего, и я молча закурил.
Свинцовые тучи накрыли акваторию порта, порывы ветра достигали десяти метров в секунду. Волны били в борт, и траулер ёрзал вдоль причала, перетирая концы. Мы с вахтенным матросом завели пару дополнительных шпрингов  и два продольных — с носа и кормы — в ожидании ухудшения погоды.
Отходная комиссия  была назначена на полночь, но задерживалась, и весь экипаж был на взводе, никто не спал. И где-то в глубине, за всей этой суетой, я вдруг почувствовал то самое предвкушение — сладостную тревогу, мелкую дрожь перед стартом, которая всегда появлялась в душе перед выходом в море.
Это было ожидание чего-то необычного — того, чего я ещё не знал и не успел оценить, но что вот-вот должно было произойти.
Я стоял на мостике, курил и вглядывался в темноту ночи, где сверкали огнями суда, стоящие у причала. Капли дождя на стекле, как мелкие бриллианты, отражались в этом свете, а ветер пел свою осеннюю песню в судовых стрелах и ваерах портовых кранов.
Вспомнил, что не попрощался с женой по-человечески, и сильно пожалел, что не смог ей сказать, как люблю, как хотелось целовать её руки, вдыхать аромат тела и запах волос.
Звонок на мостик заглушил мои мысли. Вахта у трапа сообщила, что на борт поднимается комиссия. Все, кроме вахтенных, разошлись по каютам. Граница была закрыта, начался рутинный обход каждого члена экипажа с проверкой паспорта и удостоверения личности. Таможенники шныряли по каютам, пытаясь найти контрабанду, но, кроме двух бутылок водки, которые разрешалось вывезти, у меня ничего не было.
Они закончили свою работу в три утра. Вскоре подошли буксиры, а лоцман  поднялся по парадному трапу. Я по расписанию был на мосту. Всё было готово к отходу. По команде лоцмана буксиры закрепились на баке и корме. Один за другим полетели швартовы, и вот наш траулер после двух месяцев у стенки снова был свободен.
На причале никого — только одинокая женщина. Она крикнула вахтенному у трапа:
— Васю, Васю, позовите!
Но часовой сержант у трапа махнул на неё рукой, и она заспешила к ближайшей двери портового холодильника. В любом случае Вася — моторист  — не мог выскочить, он сидел в машине.
Корпус судна медленно начал отходить от стенки. Затем прозвучала команда: «Малый вперёд» , и я, как во сне, передвинул рукоятку ВРШ.
Переход на промысел
Утро началось не с будильника, а с гула в голове. Хотя экипаж почти не спал всю ночь, камбуз работал в обычном режиме. Запах свежеиспечённого хлеба вентиляция разносила по всему траулеру.
В каюте было темно, только полоска света пробивалась сквозь иллюминатор. Я встал, натянул свитер и постоял минуту, чтобы вспомнить, где я. После ухода лоцмана мне удалось немного поспать — и вот, пора на вахту.
Я спустился к завтраку в кают-компанию. В коридоре пахло дизелем и кашей. Буфетчица Жанна, в кокошнике и белом переднике, красивая, статная, около тридцати лет, с большой грудью и копной русых волос, смеялась, разговаривая с коком . Тот, маленький лысый молдаванин, бросал взгляд то на неё, то на котёл с кашей; лицо его было круглым, сытым и хитрым. Он смотрел на неё с обожанием…
Я прошёл мимо и поднялся на палубу мостика, шагнул в дверь в десять минут девятого. Капитан, старпом и новый четвёртый дружно повернулись в мою сторону.
— Ещё раз опоздаешь на вахту — получишь выговор с занесением, — буркнул Дон в ответ на моё «доброе утро».
Я промолчал. Судно держало курс на Борнхольм , а затем — в Атлантику через Дрогден и Скагеррак. Двенадцать узлов  — не густо по современным меркам, но для нашего «Бармалея» — так мы по-свойски называли БМРТ этого типа, — да ещё после дока , хорошая скорость.
Капитан стоял на мостике, опершись на локатор, с сигаретой в зубах. Лицо неподвижное, глаза прищуренные, молчал. Время от времени бросал взгляд на удаляющийся берег, где виднелись белые облака над горизонтом и полоска земли.
— Позови радиста , — сказал он мне.
Тот явился без опозданий. Капитан покатал окурок во рту и протянул:
— Как связь?
И, не дождавшись ответа, сказал:
— Пошли им в следующий сеанс: лоцмана сдали в 05:00, идём на промысел ЦВА , приход пятнадцатого декабря. Записал?
— Да, Пранас Пятрович, — слегка прогнулся радист и исчез в дверях.
Низкое осеннее солнце иногда проглядывало сквозь серые тучи, пытаясь осчастливить всех нас. Траулер бодро рассекал невысокую встречную волну. Берег за кормой таял, превращаясь в полоску, а потом — в дымку. Капитан снова прикурил от зажигалки.
— Ну вот, третий, теперь пошло твоё море… — и ушёл к себе через навигационную рубку.
Я ничего не ответил. Только смотрел вперёд — туда, где за горизонтом начинались работа, одиночество и то самое странное чувство, ради которого мы, моряки, снова и снова возвращаемся в море.


Глава 2

Дрогден

Резкий звонок телефона прервал мой сон. Машинально взглянул на часы — 6:30 утра. Прокуренный голос Самонайта прохрипел:
— Шилом, на мостик. Капитан зовёт.
Я вскочил, кое-как запрыгнул в штаны, оперевшись на переборку, натянул майку и, не умывшись, метнулся к двери каюты.
Когда заскочил на мостик, не сразу понял, что происходит. Дон с красным лицом и мокрыми подмышками пытался что-то выкрикнуть по УКВ , а старпом, ухватившись за стойку локатора, ржал в усы, которые у него росли, как у легендарного рубаки Будённого .
Повернув ко мне испуганное лицо, Дон сунул мне трубку и сказал:
— Поговори сам, не пойму, что они там лопочут.
Лоцманская станция Дрогден просила уточнить время подхода и приготовить лоцманский трап  с подветренной стороны — два метра от воды.
Я всё понял и перевёл капитану, хотя английский в мореходке  учил кое-как: экзамен сдал — и ладно.
Дон облегчённо вздохнул, и краска спала с его лица. Думаю, то была краска не только волнения, но и стыда — за себя в первую очередь. Да и за мостик: как выяснилось позже, только я один мог что-то понять и договориться. Но это — впереди.
К левому борту подошёл аккуратный, словно игрушечный, быстроходный катер. Лоцман уверенно поднялся на шлюпочную палубу, где я встретил его в окружении матросов и пары зевак с фотоаппаратами.
Высокий, статный мужчина лет сорока весело поздоровался, и мы прошли в носовую рубку .
Поздоровавшись с капитаном и положив рюкзак на столик маневренного планшета , он подал первую команду. Пока мы подходили к первой паре буёв, подоспело время завтрака.
Капитан позвонил на камбуз и с несвойственной ему любезностью промурлыкал в трубку:
— Жанночка, нам на мостик, как обычно…
Минут через десять открылась дверь, и на мостик вплыла Жанночка, аккуратная, вся накудрявленная, в белом кружевном переднике и белом кокошнике. Она несла поднос с бутылкой водки и бутербродами с сервелатом  и чёрной икрой.
Водка в семь утра — хорошее предложение для завтрака. Но такова была традиция, ничего не попишешь.
Лоцман на секунду впал в ступор. Да, наша Жанночка умела удивлять моряков. А мы умели встречать людей — особенно иностранцев. Они казались почти полубогами: в хорошей одежде и обуви, с непростыми, порой серьёзными лицами.
Будто знали какую-то тайну и хранили её под семью печатями — тайну, недоступную нам, простым. Может, просто презирали нас — страну, судно, красный флаг на мачте и наше раболепное идолопоклонство перед всем иностранным, включая «синие штаны». Но о них — позже.
Капитан заискивающе предложил лоцману выпить и стал разливать по рюмкам. Тот отказывался, всё время повторяя:
— Coffee, only coffee.
Буфетчица налила кофе и подала чашку. Дон поднял рюмку и сказал:
— Переводи тост. Отказываться нельзя. За дружбу наших народов!
Он махнул рюмку. Лоцман улыбнулся и сказал:
— Okay, — и тоже выпил.
С явным удовольствием ухватил бутерброд с икрой и начал жевать.
— O-o-o… good! — воскликнул он и взял второй — тоже с икрой. Колбаса его явно не прельщала.
Пекарь у нас была превосходная — женщина с Украины. Имени её я не запомнил, но такого хлеба не ел больше нигде. Белый, морской, испечённый прямо на борту БМРТ  — это было действительно вкусно. И на этот раз я видел, с каким удовольствием лоцман поглощал куски белого хлеба с маслом, с хрустящей корочкой и чёрной икрой — ещё одно подтверждение высокого класса нашего пекаря.
У меня от всего этого кошмара свело в животе: завтрака-то не было, а присоединиться было нельзя — всё для иностранного гостя. Выпив воды и закурив, я понял, что выживу до обеда.
Несмотря на занятость навигацией и переводом команд, я старался как можно чаще смотреть в бинокль. Старинная гавань Копенгагена и город проплывали совсем близко — можно было рассмотреть всё в деталях.
Тогда ещё не было ни ветряных мельниц в море, ни тоннеля-моста между Копенгагеном и Мальмё, ни тем более моста через Большой Бельт .
Тогда мы были молодыми и верили в светлое будущее…
Как же всем нам хотелось посмотреть мир, увидеть, как живут люди, посетить новые страны, узреть что-то необычное. Но это было запрещено.
До этого я никогда не был за границей, не считая Сьерра-Леоне. Там мы работали на СРТМК  во время моей девятимесячной практики в мореходке и заходили во Фритаун  на сдачу груза. На берег увольнялись по трое, и один из троих обязательно был старшим — обычно офицер.
Смотреть в городе было особенно нечего. Ходили по магазинчикам недалеко от порта. Денег у меня не было, а купить что-нибудь хотелось. Как-то на траловой палубе старший матрос рассказал, как продал свою электробритву в парикмахерской во Фритауне — правда, за полцены.
Когда я вернулся после смены в каюту, посмотрел на свою бритву «Бердск»  и решил продать. До сих пор жалею. Хорошая была, надёжная, работала безотказно. Впрочем, потом я отрастил бороду.
Купил тогда на вырученные деньги две пластиковые майки с картинками на груди и пояс. Одну майку подарил среднему брату, пояс — жене моего дядьки.
На обратном пути за нами увязался какой-то здоровенный негр. Отворачивая лацкан пиджака, он показывал значок и что-то говорил, но мы его не понимали. Старший хотел его послать, но передумал и дал начатую пачку сигарет «Родопи»  — тем и успокоил нашего сопровождающего.
— Russ good! — радостно скалился он, сверкая белоснежными зубами.
Датского лоцмана мы сдали весело. На всякий случай застраховали его поясом, и два здоровенных матроса траловой команды бережно опустили на палубу катера.
На прощание — от доброты душевной или просто потому, что был пьян — он подарил мне ручку с золотой надписью «Denmark Pilot» и чарт-лист  — маленькую складную карту от подходов к Дрогдену до выхода из Каттегата.
А ещё сказал:
— Учи английский, если хочешь успехов в профессии.
Я это запомнил навсегда. С тех пор у меня всегда были с собой учебник и словарь. Помогло, однако.

Северное море — Атлантика

Прошли проливы и выскочили в Северное море — благодатный край для любителей рыбалки на удочку. Когда-то наши отцы начинали там на СРТ  лов сетями — тяжёлый это был труд. Осень, зима, весна — шторма, видимость ограничена, соль, бочки… Но рыбалка была отменной. Иногда порядки сетей тонули оттого, что были забиты сельдью, а иногда их просто теряли.
Когда я был курсантом на практике на СРТМК-7130 «Алгениб», о рыбалке в Северном море мне много рассказывал матрос Иван Ткачук — много лет он провёл на сельдяном лове. Невзрачный мужичонка, невысокий, седой, с выцветшими глазами, но весёлыми, с шутливым характером. Может, потому и выжил. Отлично играл на гармошке и пел.
Помню, как курсантом на ночной смене я слушал его рассказы и засыпал на портале , где были уложены тралы, пока шум траловой лебёдки и ваерных роликов  не будил меня к очередной выборке.
Лет через десять я случайно столкнулся с Иваном. Увидел его в окне маневрового тепловоза — он был машинистом. Это стало для меня открытием. Ему уже было глубоко за пятьдесят, в море он больше не ходил, а катал вагоны по нашему порту. Вот такие дела. Он помахал мне и постучал левой рукой по плечу, глядя на мои эполеты старпома, а правой показал большой палец вверх. Мол, одобряю, молодец. И тепловоз укатил его дальше по рельсам.
Больше я Ваню не видел. В памяти остался его прокуренный, но красивый голос и украинская песня — о черемшине и о садочке, где девчина ждёт парня.
В этот раз Северное море тоже не порадовало погодой. Крутая короткая волна дубасила в левый борт, словно отбойным молотком. Однако траловая команда продолжала работать на палубе. Время не ждёт, и это понимали все. Они строили орудия лова — тралы.
Командовал ими старший тралмастер  Марат Юлдашев — мой приятель с первого рейса в Тихий океан. Тогда мы познакомились в вагоне поезда, оказавшись в одном купе, а позже на судне сошлись ближе, играя в шахматы.
Нас было четверо — клуб любителей бани, крепкого чая и шахмат: электрон-инженер , рефмеханик, Марат и я — самый молодой. Я был четвёртым помощником, заканчивал вахту в 20:00, и почти сразу мы собирались в чьей-нибудь каюте: пили чай, играли в шахматы и обсуждали всех и всё.
Жизнь прекрасна. Вспоминаю те вечера — и нет ничего лучше, когда на борту или дома есть надёжные плечи и руки товарищей.
А ещё была баня раз в неделю. И, конечно, всегда находилось что выпить и чем закусить. В основном сахарная самогонка, но по большим праздникам — день рождения или Новый год — кто-то доставал припрятанную бутылку водочки.
А иногда капитан, если он не был ярым поборником трезвости или, наоборот, большим любителем, делился спиртным, полученным в презент от шипчандлера  «Совиспань»  при приёмке скоропорта . Тогда это был настоящий праздник.
Сейчас понимаю — пойло было дешёвое. Но тогда…
Если вы спросите меня, что было самым вкусным на борту траулера, я отвечу — струганина  и «жучки» .
Для струганины кто-нибудь выпрашивал на камбузе головку лука. Лук был величайшей ценностью, и не каждый мог его получить. Самая вкусная струганина — из пеламиды . Но в Тихом океане мы ловили ставриду — здоровенную, как лошадь. Три штуки в противень для заморозки еле помещались.
Спускались в рыбцех , брали такую «лошадь», замороженную до состояния камня, и строгали острым ножом в миску. Добавляли лук, чёрный перец и ароматное подсолнечное масло из 250-литровой бочки. Оно пахло так, что не передать — словно море подсолнухов до горизонта, голубое небо и жгучее солнце. Где это всё теперь?
Перемешали — и готова струганина. Холодная водочка, холодная рыба, белый-белый хлеб.
А «жучок» — это уже другая история. Идеально подходит канадский окунь с банки Флемиш-Кап  — там я тоже половил немало. Рыбалка интереснейшая.
Берёшь свежайшего окуня прямо из трала, разрезаешь спину, через прорез очищаешь от внутренностей, солишь, перчишь, добавляешь лук и лавровый лист. Заворачиваешь в пергаментную бумагу и кладёшь на выхлопной коллектор главного двигателя. Температура там — что надо. Через 15–20 минут переворачиваешь, ещё полчаса — и готово.
Когда разворачиваешь и начинаешь есть — лучше ничего нет. Все эти японские роллы и суши в подмётки не годятся нашей рыбацкой струганине или «жучку».
Северное море проскочили неплохо. Ла-Манш и его узкую часть Па-де-Кале прошли без приключений, хотя погода была плохая, а видимость местами меньше мили.
Бискайский залив испытал нас серьёзно. Двое суток работали носом на волну, еле выгребая. Вспоминая БМРТ, скажу пару слов о николаевских судостроителях  — хорошие суда они строили. В любых условиях плавания траулер показывал себя отлично. Я был на нём и в Тихом океане, на «ревущих сороковых», и в Северной Атлантике. Простой, без комфорта, но рабочая лошадка — и этим всё сказано.
Когда спустились южнее, ближе к Мадейре — погода наладилась, люди повеселели. Траловая команда трудилась, рыбцех настраивал оборудование, крутились транспортерные ленты, проверялись холодильные камеры. Жизнь била ключом.
По вечерам молодёжь занималась спортом на верхнем мостике. Несколько энтузиастов соорудили из шкивов и блоков что-то вроде тренажёра и качались каждый день. После ужина крутили кино — одно из главных развлечений на борту. По выходе из порта всегда были свежие фильмы, а не те, что уже смотрел по три раза.
Однажды утром на моей вахте гидроакустик  настраивал эхолот. Всё шло обычно — наконец поймал дно. Но картинка была странной: по картам — свыше трёх тысяч метров, а дно поднималось и поднималось. Когда глубина сократилась до 200 метров, я позвонил капитану, не меняя курса.
Дон заскочил на мостик через штурманскую рубку — в синих спортивных штанах с вытянутыми коленями и небесно-голубой майке. Молча уставился в экран самописца. Глубина продолжала уменьшаться. Капитан молчал, только шевелил губами.
Когда прошли отметку 100 метров, Дон позвонил в машину:
— Будем снижать скорость.
На 50 метрах эхолот стабилизировался. Ровный полтинник — как стол. И так — двадцать минут малого хода.
Капитан схватил микрофон:
— Траловая палуба!
Ответил старший тралмастер.
— Готовы испытать трал?
Секундная пауза.
— Готовы!
— Хорошо, ставим, — буркнул Дон и повернулся ко мне: — Запиши координаты входа и выхода.
Позже радист сказал, что капитан передал координаты в базу — а те якобы отправили дальше…
На тридцатой минуте пошёл резкий свал  — почти отвесная стена. Я записал расчётную позицию. Точного места не было: последняя обсервация  — по солнцу вчера, а ночью второй помощник пытался определиться по звёздам, но облака мешали.
Через двадцать минут развернулись на ветер и перешли в кормовую рубку — на постановку трала. Дон радовался как ребёнок, когда кухтыли  полетели по слипу и запрыгали среди волн. Народ с интересом наблюдал за первой, незапланированной постановкой.
После закрепления досок развернулись на курс траления и перебежали в носовую рубку. Так был устроен траулер — на постановку и выборку бегали снаружи. Своеобразная зарядка.
Вытравили ваера на горизонт и пошли со скоростью 3,5 узла в обратном направлении относительно нашего курса на карте. Особых показаний не было, заходов тоже. Местами что-то «моросило» в трал, но надежда на рыбу таяла с каждой минутой.
На мостике собрался весь бомонд: стармех , акустик, Верёвкин (кличка старшего тралмастера) и, конечно, замполит. Все вглядывались в приборы и курили до одури.
— Всё, — сказал Дон после часа траления. — Баста. Вира  трал.
Я сбросил скорость. Лебёдка начала подбирать ваера. Её шум был слышен на мостике, пока лебёдчик отсчитывал обратные метры на барабанах.
После нескольких перехватов вышел мешок . Пустой. Пара рыбёшек да медуза — не хватило даже на то, чтобы прогнать цех.
Зато мы опробовали донный трал, траловую палубу и слаженность команды. Всё прошло на удивление гладко.
Начальство осталось довольно.

Лас-Пальмас, Испания

На следующее утро радист зашёл на мостик с загадочным лицом. Закурил, помолчал и наконец выдавил:
— Идём в Пальмас за скоропортом для промысла!
И вдруг заорал:
— Ура-а-а!
Я ещё не был в Лас-Пальмасе на Канарах, но много слышал о нём от бывалых моряков.
В моём первом курсантском рейсе, когда мы рыбачили в водах Сьерра-Леоне, недалеко от Фритауна, нам не разрешили заход в Лас-Пальмас — по непонятным причинам.
Новость разнеслась по судну мгновенно. Народ весь день обсуждал и строил планы: поход к маклаку  Мише Зундеру, визит в «Совиспань».
Говорили, что Миша из Одессы и нажил состояние на советских рыбаках. Может, правда, а может — очередная рыбацкая байка.
Остров Гран-Канария открылся во всём великолепии. Он высоко поднимался из воды и венчался потухшим вулканом.
К десяти утра подошли к лоцманской станции, взяли лоцмана, а через час уже стояли у причала порта. На этот раз мои услуги переводчика не понадобились — испанец подавал команды по-русски. Видимо, там смирились с тем, что многие рыбаки английского тогда не знали.
После обеда организовали массовое увольнение в город — всем, кроме вахтенных. Раздали «тархетки»  — бумажки-пропуска вместо паспортов. Мне выдали 1 200 песет  — по тем временам приличные деньги.
Автобус подвёз нас к «Совиспани». Я заметил, что наши женщины вышли с провожатыми: буфетчица подала руку начальнику радиостанции ; официантка Ольга взяла под локоть молодого радиста Гришу.
В магазине я ошалел от изобилия товаров. Новые запахи — всё то, что для простого советского человека существовало только за границей или в «Берёзке» .
Моя группа быстро пробежалась по залу и потянула меня на базар — «к маклакам», обещая цены ниже. Но я не хотел уходить из этого сказочного места. Ещё полчаса бродил между стеллажами, мечтая скупить всё.
В итоге купил свои первые джинсы Wrangler — или, как говорил Дон, «синие штаны». На мне они сидели идеально. Не хотелось выходить из примерочной. Такие же, только вельветовые, взял жене — размер совпадал, примерил на себе.
Ещё — две упаковки лезвий «Шик» (одна — тестю, он брился опасной бритвой) и два баллона пены.
Карман опустел. Но пакет с покупками приятно тянул руку. Много ли нужно счастья молодому советскому штурману?
До окончания увольнения оставалось три часа. Решили сходить на пляж, и через двадцать минут синий океан уже плескался у наших ног.
Я шагнул в воду — волны подхватили меня. Перевернулся на спину и лежал, глядя в небо. Белые облака плыли высоко. Солнце уже не жгло, прохлада воды освежала. И мне показалось, что я снова маленький мальчик.
Когда-то мы ездили с тёткой и её мужем Александром на Чёрное море — в посёлок Анаклия . Тётя Лариса посадила меня на шею, и мы пробирались через заросли шиповника к дикому пляжу. В траве Александр заметил медянку и хворостиной, как шашкой, срубил ей голову. Туловище змеи долго извивалось на траве, а мне было страшно.
Наконец-то мы вышли к пляжу. Песок там был такой же серый, как и здесь. Когда на него накатывала волна, он темнел, почти чернел, а пена перламутром переливалась на солнце.
В шесть вечера мы вернулись на судно — уставшие, но счастливые.
Провизия была загружена. Отход назначен на семь утра.
В этот вечер я был на суточной вахте. При стоянке в порту штурман обязан обходить судно раз за вахту.
Проходя по нижней палубе, я слышал гитару и голоса. Народ делился впечатлениями, рассматривал покупки, выпивал — дешёвую водку или спирт, разбавленный банановым ликёром.
Мимо каюты тральцов пройти спокойно не удалось.
— Эй, трёха , заходи!
Стол был заставлен так, будто ждали делегацию ООН: белый хлеб, свежая зелень, бутерброды с паштетом.
— Выпьешь?
— На вахте — нет.
— Тогда закуси!
Я взял бутерброд. Что-то насторожило.
— Из чего паштет?
Лебёдчик торжественно протянул банку. На ней красовалась довольная морда кошки и крупное слово Whiskas.
Испанского я не знал, но догадаться было легко.
— Ты серьёзно?
— А что такого? — пожал плечами старший матрос. — Вкусно же! Коты в Испании живут!
Один матрос, увидев банку, молча вышел. Остальные переворачивали её, изучали состав, обсуждали оттенки «курицы в соусе».
— Если котам можно, нам тем более, — философски заметил старший. — У них желудки нежнее.
Я осторожно положил бутерброд обратно.
Вахта прошла быстро — со смехом и лёгкой дуростью.
Заснул далеко за полночь. И снились мне волны, голубое небо и Миша Зундер, который хохотал так, будто лично наблюдал всю эту «кошачью дегустацию».

Любовь Артиста

На следующее утро настроение у всех было приподнятое. На обед планировали борщ из свежей капусты и салат из огурцов и помидоров. Роскошь по тем временам: из дома мы вышли в конце ноября, а свежие овощи тогда были редкостью. Капуста кислая, картошка — прошлого урожая, заготовленная хозяйками на зиму.
Проходя мимо открытых дверей камбуза, я видел весёлое лицо нашего повара и гору нарезанной капусты и других овощей. Будет чем накормить экипаж.
Жанночка на завтраке была в приподнятом настроении — с новыми серёжками в ушах. Подарок от тайного поклонника.
Историю о тайном поклоннике мне рассказал мой рулевой Николай Малый, он же Манюня. Рост у него действительно был малый, поэтому фамилия и кличка подходили идеально.
Пару лет назад Манюня ходил в Атлантику вместе с Жанночкой. В том рейсе был и наш начальник радиостанции Виктор Деребатько — человек с кличкой Артист. Не случайно: похож он был на актёра Михаила Ульянова  настолько, что некоторые новички думали, что попали на съёмки фильма, а не на траулер.
И вот красавица Жанночка, буфетчица, запала Артисту в душу. Сам он тогда был в процессе развода, ходил задумчивый, сигарету держал строго «как интеллигент», хотя порой забывал, какой стороной она горит.
На беду Виктора, Жанночке нравился совсем не он. Она положила глаз на старпома — белобрысого, худого финна Тикконена Сами. Тот был росточком невелик, молчалив, как ледяная сопка, и курил так, будто пытался заполнить дымом всё свободное пространство на траулере. У Сами были жена и двое детей в Ленинграде, и он не обращал ни малейшего внимания на вздохи, взгляды и намёки буфетчицы.
Артист же старался: улыбался, помогал, приносил конфеты, рассказывал истории. Всё впустую.
— Красивый, но не мой, — сказала Жанночка как-то раз.
Виктор после этих слов ходил, будто его сердце поймали тралом вместе с медузой.
И вот однажды, в погожий день, когда солнце жарило палубу, экипаж загорал на мостике и на баке, а океан был гладким, как зеркало, Артист не выдержал.
Он молча залез на крыло мостика, посмотрел на горизонт и — бух! — сиганул прямо в сияющую голубизну Атлантики.
— Чего он делает?!
— Любовь, мать её…
— Да он же тонет!
— Да не-е, он плавает!
— Да он опять тонет!
Судно шло с тралом, спустили шлюпку на ходу. Полчаса экипаж вытаскивал его на палубу — мокрого, выбившегося из сил, но живого.
Капитан, старый морской волк, Герой Соцтруда  и ветеран войны, подошёл, посмотрел на Виктора долго и выразительно.
И без единого слова дал ему в челюсть — коротко, мощно, как ставят печать на документ. Потом развернулся и ушёл, будто так и должно быть.
Артиста списали на берег, и он полгода «лечился» у психолога. Впрочем, по словам Манюни, психолог был больше барменом, чем доктором.
Вот она какая бывает любовь. Морская. Мокрая. Без тормозов, без логики и с прыжками в океан.


Глава 3

Центрально-Восточная Атлантика

Первые границы промысла в Центрально-Восточной Атлантике обозначились на моей вечерней вахте. Сначала — редкие вызовы по УКВ  радиосвязи, обрывки рыбацких переговоров.
Ближе к полуночи показались огни первых траулеров. Их было много, словно вдали светился город, где день и ночь трудились люди, практически без праздников и выходных.
Траулеры — неустанные труженики морей, просоленные холодными водами Северной Атлантики, поджаренные тропическим солнцем Африки — никогда не прекращали поиск и ловлю рыбы.
В моей семье не было никого, кто мог бы быть связан с этой тяжёлой, но почётной профессией. Но как-то случайно я увидел курсанта мореходки в форме. Он приехал к родным в отпуск и прогуливался с девушкой под ручку. Форма так ладно сидела на нём. Из-под скомканной блинной мицы  лихо вился чуб, а сигаретка во рту дополняла картину этого шикарного «натюрморта».
Мне так захотелось стать таким же, и я стал.
В четыре утра старпом поставил первый трал, и уже к шести заработал рыбцех.
Первое серебро сезона, живое, трепещущее, палубная команда залила в бункер.  Улов — всего около пяти тонн: немного, но для начала совсем недурно.
Ставрида  сверкала сизо-серебристыми боками. Скользнув из кутка трала в тёмное подземелье бункера, она замерла в холодной воде, ожидая своего часа. Это был пересыльный пункт для рыбы. Сменный рыбмастер  решит её судьбу, но в любом случае это станет едой для людей, рыбьим жиром и мукой. Всё это — прекрасный, высокоценный продукт.
Затем пошёл второй трал, третий, и экипаж втянулся в работу. Пошли промысловые будни: работа — вахты — вечера. Люди знакомились, группировались по интересам. Я подружился с рефрижераторным механиком, электроинженером и сменным тралмастером  Борисом — человеком интересной судьбы.
Много позже, когда моя старшая дочь училась в Петербурге, я звонил ему. Трубку взяла его мать. На мой весёлый вопрос: «Можно Борюсика?» — она твёрдо ответила: «Нет». Только после долгих объяснений сказала, что он давно живёт в Канаде. А ещё через несколько лет, уже будучи капитаном, я зашёл в Ванкувер и, конечно, встретил Борю. И что вы думаете? Он там развозил пиццу. Вот такая судьба.
На судне нас всех объединяли шахматы, преферанс  — и баня. Да-да, самодельная баня в отсеке рядом с душевой. Весь экипаж ждал субботы как праздника: смена белья, парная, горячая вода. Душевые открывались только в этот день. Опреснитель  работал на полную, но воды всё равно не хватало. Рыбцех был главной прожорливой пастью, а экипаж в восемьдесят семь человек тоже немало выливал в раковины.
Иногда мы засиживались за шахматами и долгими разговорами, из которых меня вытаскивала лишь обязанность идти на вахту. Так текли будни, пока не случилось кое-что необычное.
Однажды утром перед вахтой я почувствовал боль в левом ухе — приятного мало, но терпимо. К концу работы ухо распухло и начало постреливать. После вахты я зашёл в медпункт. Наш доктор — молодая, красивая, ухоженная женщина лет тридцати — держалась независимо, а на пальце блестело обручальное кольцо. Замужняя женщина в море — редкость.
Она осмотрела моё ухо, закапала какое-то масло, дала таблетку и велела прийти завтра утром. Боль не утихла, и утром я снова оказался у дверей медпункта. Масло, таблетка — и ночь, которую я почти не спал. Под утро, измученный, я заснул, но в ухе что-то зашевелилось. Подумал, что масло течёт, надавил и снова уснул. Открыл глаза по звонку будильника — а на подушке лежал раздавленный таракан, приползший на запах камфоры. Вскоре доктор вытаскивала остатки, ругая санитарно-эпидемиологическую станцию.
Когда я пришёл на вахту, Дон, будто мимоходом, бросил:
— Чего это ты к докторше зачастил? Смотри, спишу по болезни.
Мне было не до намёков — ухо пульсировало. Но позже всё стало ясно.
Недели через две на судно прибыл главный технолог промысла — муж докторши, молодой и спортивный. А утром Дон вышел на мостик с замазанным фингалом. Оказалось, что с самого начала он домогался «страстной любви», а она отправляла его куда подальше. Муж оформил путёвку окончательно. Экипаж ржал в рукава, а доктор с мужем ходили по судну, как по подиуму. Дело житейское.

Новый год

Приближался Новый год, мы уже рыбачили почти месяц.
Дон стал меньше уделять внимания рыбалке, так как мастерил модель парусника и в промежутках рыскал по траулеру, к кому бы и к чему придраться. Но когда он наконец нашёл судовую любовь — официантку Ольгу, — успокоился. Отбил у Гриши-радиста.
Гриша ходил мрачный, а выпив, становился буйным — искал нож, «чтобы убить обоих». Его уговаривали, он стихал до следующей пьянки. Вот так и жили.
Ольга — невысокая русоволосая пышка с глазами навыкате, как у козы. Умом не блистала, но сплетни собирала с особым усердием.
Теперь, когда капитан обратил на неё внимание, она ходила гордая, раздавала советы шеф-повару и пекарю. Жанночку она обходила стороной, видя в ней соперницу.
Первый помощник — наш замполит,  заместитель капитана по политической части, он же Слесарь. Кличка пошла ещё с базы технического обслуживания судов, где он был слесарем — и не лучшим. Получив партбилет и окончив девятимесячные курсы, стал первым помощником. Человек мелкий, неприятный, с вечным запахом — то ли от зубов, то ли от желудка. Людей не любил, но любил лезть везде и всем ума вставлять.
С Доном они нашли друг друга: частенько выпивали вместе, а потом болели; экипаж же радовался тишине. Как-то раз вечерком второй помощник капитана не мог заснуть перед вахтой из-за шума и грохота музыки, доносившейся из каюты капитана.
Он постучался туда, но, не получив ответа, толкнул дверь. Что же он там увидел? Дон в обнимку со Слесарем кружился в медленном ритме под мелодию «Там, где клён шумит…» и не обратил на дверь никакого внимания. Стол был завален закуской и алкоголем. Второй помощник медленно закрыл дверь. По судну поползли нехорошие слухи.
Однако вскоре Дон опроверг их и завёл себе любовницу. Это была просто минута слабости — мужчинам захотелось потанцевать, а под рукой никого не оказалось.
Как-то замполит собрал нас, комсомольцев,  и сказал подготовить новогодний концерт. Меня выбрали конферансье.  Спрашиваете, за что? За внешность, харизму — и отсутствие голоса, слуха, а также танцевально-музыкальных талантов.
У нас на борту было пять национальностей, и я решил поздравить всех с Новым годом на их родном языке. Когда после продолжительной речи с итогами года замполит наконец выдохся, начался праздничный концерт.
Моё вступление экипаж встретил бурными аплодисментами. Даже вечно мрачная прачка Валентина Морозова улыбнулась, когда я закончил по-татарски. Лицо её посветлело впервые за всё время на борту.
Про прачку ходили легенды по флоту. Одна из них — что она чередовала ярко-жёлтые и ярко-красные носки. В красных рыба не ловилась, и тральцы  просили надеть жёлтые — тогда начиналась настоящая рыбалка. Совпадение или нет, но чем чёрт не шутит?
Валентина вообще была человеком особенным. Помню, перед подходом к промыслу она вышла на палубу с мусорным ведром, в привычных красных носках — настроение было явно не очень. В тот момент на траловой палубе судовой сварщик Аркадий варил траловую доску. Остановившись напротив и прикрыв ладонью глаза, она посмотрела на него секунду и бросила:
— Кто так варит? Школьник.
Тральцы столпились, предвкушая скандал.
Аркадий взвился:
— На! Покажи!
Валентина спокойно надела маску, взяла электрод. Сожгла три подряд — шов вышел как по линейке. Старший механик, появившись будто из воздуха, одобрительно-ласково пропел:
— Валечка, переходи ко мне, нам в машине тебя не хватает.
Она смутилась, вспыхнула — и тут же снова стала суровой.
— Учись, студент, — сказала и ушла, подхватив ведро.
Большая, сильная женщина, хотевшая любви, но так её и не получившая. Некрасивая, но сердце и душа золотые.
В этой истории есть тайная глава, о которой знали единицы, а потом узнал и весь экипаж.
Было это на другом траулере, где Валентина впервые увидела Аркадия. Чернявый грек с аккуратной красивой бородкой ей понравился. На переходе в район промысла она задумала «отметить день рождения» и пригласила его в гости. Каюта была подготовлена: закуска, стаканчики и её личная, прибережённая бутылка водки — боезапас, который она берегла, как стратегический резерв.
Сели. Чокнулись. Выпили. Когда бутылка почти опустела, Валентина подвинулась ближе:
— Аркаш… ну ты же понимаешь…
Он налил остатки себе и ей, выпил залпом, встал, пошатнулся, посмотрел на неё честно, до боли честно, и произнёс:
— Валя… прости. Я не любовник, я алкаш.
И вышел — ровно, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В душе Валентины что-то зажглось. Не злость, не обида, а тихое «ну хорошо… запомню». И это всплывало потом в её взглядах, почти незаметных улыбках, от которых Аркадий начинал чесать затылок и оправдываться, будто перед следователем.
Так родилась её тихая, точная, абсолютно женская месть — швом по металлу, на который Аркадий потом ещё неделю стеснялся смотреть.
А Аркадий и правда был алкоголиком. Экипаж знал это и прятал одеколон по каютам: в рундуках, под матрасами, в сапогах. Он находил всё. Говорили, что в нём сидел собственный локатор, который брал след на «Шипр» за две палубы. Пил он его не жадно и не прячась, а с тем же спокойным достоинством, с каким в тот вечер отказал Валентине.
Позже мы узнали, что Валентина работала сварщиком в строительно-монтажном управлении, а потом водителем ЗИЛ-157  в Сибири.
Весёлый новогодний концерт закончился, и все, кроме вахты, расселись за праздничный стол. Ужин удался — повар постарался, приготовил почти все традиционные новогодние блюда, будто мы не месяц болтались у Западной Сахары, а дома, в тепле. Свежие продукты — тот самый скоропорт,  что мы получили в Лас-Пальмасе, — еще немного сохранился к празднику.
После ужина у меня оставался час. Я успел позвонить домой, поздравить своих. Говорить слова любви, пробиваясь сквозь эфир, зная, что нас слушают все, кому не лень, — дело неловкое. Поэтому рыбаки говорили в основном о доме и детях, а остальное оставляли на тот день, когда любимая поднимется по трапу на борт — одна или с детьми — и можно будет сказать всё, что не выкрикнул в эфир.
Новогодняя вахта прошла спокойно, если не считать бесконечных поздравлений по радиосвязи, перемешанных с рабочими разговорами. А ровно в полночь начался обычный для промысла фейерверк. Пиротехника  вспыхнула над флотом, разноцветные огни взорвали темноту.

Злой Дон

На следующее утро задуло. Норд-ост  усилился, но работа не останавливалась. Я принял вахту на забеге.  Самонайт был откровенно пьян, а Дон еще не появлялся. Глянув в журнал, я понял: старпом схалтурил, пробежал лишние мили в пустоту, лишь бы не ставить трал. Специально или по пьянке — кто теперь разберёт, но факт был налицо.
Я развернул судно на обратный курс и вывел его южнее на пять миль, на нужную изобату.  Вчера днём там был неплохой улов, и я решил повторить попытку.
Опыта у меня было немного, но желание рыбачить — огромное. Рыбалка — как охота: азарт и скрытое соревнование штурманов — кто даст лучший подъём.
Сколько радости и волнения приносил полный трал рыбы! Сменный тралмастер командует: «Нагим- Гиню», тот подключает мощную лебёдку — перехват, ещё один — и на палубе ложится огромный куток, тонн на двадцать пять. Удивительное рядом.
Трал — сооружение серьёзное. В воде он раскрывается высотой с многоэтажный дом, пятьдесят–семьдесят метров, шириной до двухсот пятидесяти. Его крылья распахнуты, как руки для широких объятий, и если косяк окажется на пути — уйти ему почти невозможно.
Мы с рулевым перебежали в кормовую рубку,  развернулись на ветер.
— Пошёл трал! — скомандовал я.
Кабели вытравили, но щиток не всплыл. Сменный тралмастер дёргал ещё и ещё — без толку. Начали выборку и подготовку к новой постановке. Пока возились, нас вынесло с изобаты.
И тут на мостик ворвался Дон: глаза налиты кровью, лицо перекошено от ярости и недосыпа — он явно страдал от похмелья. Он орал так, что даже бывалые тральцы поднимали головы: «Что там творится? » Я стоял молча. Щиток в такую погоду путался нередко. Вины моей не было, но незаслуженные оскорбления при куче народа жгли сильнее огня. Я ничего не сказал, не стал оправдываться.
Перед вечерней вахтой я написал заявление капитану: «Прошу списать меня с судна ближайшим транспортом». Указал, что был незаслуженно оскорблён и унижен перед экипажем и продолжать работать не могу.
Когда Дон появился на мостике в следующий раз, я молча подал заявление. Он мельком взглянул, хмыкнул и ушёл к себе через штурманскую рубку, мягко прикрыв дверь каюты.
Минут за пятнадцать до конца вахты раздался звонок. Голос капитана был неожиданно дружеским:
— Зайдите ко мне после вахты.
В его кабинете был накрыт стол: «Смирновка»,  салаты. На диване сидела Ольга, поджав ноги. Дон поднялся, протянув мне руку:
— Извини. Я был не прав. Многое накопилось… промысел, план, старпом пьянствует. Сорвался. Останешься — всё будет хорошо.
Он налил мне и себе почти полные стаканы. Мы выпили, закусили, поговорили ни о чём. Я ушёл в каюту.
Мне было его жалко. Я знал, что он в разводе — жена ушла к другому, а год назад погиб его сын. Я оправдывал его, понимая, что капитану нельзя срываться. На него надеются, с ним советуются. За всю мою карьеру такой мне попался не один. Но мы все люди, а море усиливает и слабости, и характеры.
Этой ночью я спал плохо — то ли водка, то ли воспоминания. Вспомнилась мореходка, первый курс. Стриженые пацаны. Команда дневального:  «Рота, отбой! » Мы засыпали мгновенно — и через полчаса: «Рота, подъём! »
Старшекурсники-радисты пришли с практики, напились и посчитали себя небожителями. Построили нас, рассчитали на первый-второй — и началась их «игра в хоккей». В длинном коридоре выливали двадцать пять–тридцать вёдер воды, бросали кусок мыла, а мы швабрами «забивали» его в ворота противника. Проигравшие до утра мыли коридор, драили туалеты. В четыре ложились, в шесть подъём, зарядка, первая пара — математика. Всё это продолжалось месяца четыре, пока мы не ушли на первую практику после Нового года.
Из нашей группы за полгода ушло пятеро. Больше всего запомнился тихий белорус Виктор Бондаревич. Спокойный, способный… сломали парня. Ушёл тихо, никто не заметил. Только я почему-то вспоминаю его всю жизнь. Моего несостоявшегося друга.
Безобидная забава? Нет — издевательство.
Те же чувства были и теперь: обида, желание врезать Дону — и опять я сдержался, как тогда в мореходке.

Вторая смерть

Телефонный звонок прервал короткий сон. Было шесть утра. Звонил рулевой Самонайта — взволнованно сообщил, что старпом ушёл «в туалет» час назад и не вернулся.
Я заглянул в каюту к старпому. Самонайт спал на диване, пахло спиртным, на столе стояла пустая литровая банка. Понюхал — пахло самогоном. Будить не стал. Поднялся на мостик и отстоял остаток его вахты. Утром доложил капитану.
Старпом появился только вечером — опухший, злой, бурчал себе под нос и курил без остановки.
Ночь выдалась тяжёлая, погода ухудшилась. После выборки трала за час до окончания моей вахты капитан приказал больше не ставить, и мы легли носом на волну. Весь флот тоже не работал, эфир почти молчал. Норд-ост нёс низкие тяжёлые тучи, бак нырял в сплошные стены воды, а в лучах палубных прожекторов солёные брызги рассыпались искрами. Ветер выл в стрелах до рассвета. К утру стихло, и траулер снова лёг на поисковый курс.
Нежданно, как всегда, сработал сигнал бедствия на частоте 2182  килогерца. Через минуту начальник радиостанции вбежал с телеграммой: сигнал бедствия с южнокорейского светолова.  «Человек за бортом».
Через двадцать минут пришёл приказ приступить к поискам. Пришлось выбирать трал, хотя самописец показывал хороший «дождик»  рыбы. Мастер выругался, гаркнул:
— Вира трал! — и хлопнул дверью.
Всю ночь промысел стоял на ушах. Наш траулер и ещё два ходили уступом, освещая тьму прожекторами, вглядывались в воду, но тщетно.
Я спал, когда зазвонил телефон — и одновременно завыла сигнализация «человек за бортом». Впередсмотрящий указал на левый борт:
— В воде! В белом!
Катер уже ждал. За минуту я оделся, выскочил на шлюпочную палубу, согласно расписанию по судовым тревогам,  и забрался в катер. Катер сорвался вниз, шлёпнулся на воду. Третий механик завёл двигатель. Я дал газ, Дон заорал в матюгальник,  чтобы я взял правее.
Минут через семь мы нашли его. Лицом вниз, в белой робе. Матросы подцепили багром и подняли. Чёрные волосы, лицо серое, глаза закрыты. Аккуратно положили тело на банку шлюпки и вернулись на борт.
На палубе стояла тишина. Кто-то снял головной убор. Капитан приказал приспустить флаг.
Это был второй покойник в моей жизни. Первый — мой отец.
Мне было одиннадцать. За день до смерти я подошёл к его кровати. Он лежал после тяжёлого инсульта. Его не лечили, один раз в день приходила медсестра и делала укол — витамины.
Здоровой рукой он притянул меня к себе. Я лёг головой ему на грудь, слышал его сердце. Оно билось ровно, негромко. Краем глаза я заметил слезинку, проступившую на щеке — хотел потрогать, но боялся причинить боль.
На следующий день я пришёл из школы. Мама сказала, что отец умер, и я не смог зайти. Потом он лежал в гробу со свечкой в руках. Сосед, дядя Леня, побрил его — лицо будто светилось, кожа тонкая. Тридцать дней, пока отец болел, мать стирала и три раза в сутки меняла постель. Стиральной машины тогда у нас не было.
Последнее, что помню: батюшка читает молитву на кладбище. Холодно, лёгкий снег падал на лицо отца — снежинки не таяли. Потом кто-то сказал: «Прощайтесь». Мама подошла, поцеловала его в лоб, а потом я. Я закрыл глаза — страшно и необычно. Лоб был холодный. Вскоре закрыли крышку, и на гроб упали первые комья земли.
Радиограмма об обнаружении тела ушла в штаб, оттуда — корейцам. Нам дали точку рандеву.
— Ты его поднял — тебе и передавать, — сказал Дон.
В район встречи с корейским светоловом мы подошли к концу вахты второго помощника. Перед посадкой в шлюпку я достал икону, которую когда-то дала мама, встал на колени и перекрестился. Не знаю, зачем — наверное, попросить рая для незнакомого моряка. Потом мне стало стыдно за слабость — нас учили, что Бога нет.
У корейцев весь экипаж был в белом. Мы закрепили концы, и корейцы подняли тело на палубу. Нам скинули трап и пригласили подняться на их борт.
На крышке небольшого трюма лежал покойник — уже в новой белой робе, на красной материи, вокруг аккуратное кольцо из риса. Экипаж встал по кругу. Капитан тихо заговорил, потом перешёл на напев — то ли молитва, то ли песня, минут пятнадцать. Потом всем поднесли по стакану лёгкого вина с грушевым ароматом. Поблагодарили, передали пакет нашему капитану и дали прощальный тифон.
У них тоже был приспущен флаг.
На следующий день нам объявили благодарность за поиск. Но принимать её было тяжело: смерть стояла рядом. Тогда я ещё не знал статистики смертей в море. Позже, когда стал старпомом и капитаном, я был строг: техника безопасности в море написана кровью моряков.

Бело Мицне

Не успела утихнуть история с покойником, как разболелся зуб — так сильно, что доктор решила отправить меня на транспортник, где был стоматолог, как раз подошло наше время выгрузки. Швартовка в открытом море — дело непростое, но в этот раз всё прошло гладко.
Меня пересадили в стампе  — металлической клетке на покрышке для смягчения удара. Опасное устройство, но нового и сейчас мало что придумано.
Доктор, молодой парень, осмотрел зуб и весело вынес приговор: удалять. Корень лечить было невозможно.
Кабинет на борту транспортного судна был тесный, с низким потолком. Кушетка прикручена к палубе, вокруг — шкафчики, на полках лежали щипцы и другие инструменты.
Свет лампы бил прямо в глаза, воздух пах спиртом и машинным маслом.
— Всё готово, — сказал врач, надев перчатки. — Будет неприятно, но быстро.
— Понял, — кивнул я, стараясь не показывать вида, что боюсь.
Доктор выдернул зуб, прикладывая большие усилия. Он долго раскачивал его, и наконец зуб вышел. Врач посмотрел на зуб, повертел его, зачем-то понюхал.
Через пятнадцать минут я уже сидел в салоне команды, дожидаясь возвращения на свой траулер, и листал подшивку газет. Было душно и влажно, а за иллюминаторами моросил дождь.
Там я познакомился с официанткой. Она хлопотала между столами, расставляла приборы. Женщина лет сорока, с золотыми зубами и южнорусским говором.
— Ты с траулера? — спросила она.
— Да, зуб рвал, — промычал я.
— Давно в море?
— Да почти два месяца, — ответил я.
Разговор быстро перешёл к делу: она предложила водку за валюту. У меня не было песет и другой валюты, но я вспомнил про два набора косметики — один жене, другой её сестре. Подумав, что сестра ещё учится в школе и ей рано краситься, я предложил:
— А косметика подойдёт за водку?
Она прищурилась и согласилась. Мы договорились о встрече на палубе у кормы для обмена товарами после того, как меня пересадят обратно.
Вечером всё ещё моросил дождь, палуба блестела в свете судовых фонарей, ветер тянул солёной сыростью. Я вышел на шлюпочную палубу с пакетом. Официантка уже ждала, рядом с ней стоял моряк с выброской.
— Привязывай, — бросил он.
Сердце колотилось: только бы замполит не заметил. Я быстро закрепил посылку — и матрос потянул её между бортами. Назад я вытащил их свёрток. Сделав обмен, я сунул бутылку под куртку и поспешил в каюту.
Разрезав синюю изоленту и развернув ветошь, я увидел этикетку белого вина «Бело Мицне».  Такое давали в тропиках на судах флота. Вспыхнули злость и обида на самого себя: позволил себя обмануть. С тех пор я не доверял золотозубым женщинам с южнорусским говором.
Жизнь продолжалась: вахта, постановка, выборка трала, завтрак, обед, ужин. Редкие телефонные звонки, письма ещё реже. Транспорт, на который мы выгрузились, не заходил в Лас-Пальмас. Свежих продуктов не было, но транспорт привёз мешок писем из дома. Я получил письма от мамы, брата и друга, а вот от жены — ничего.
Во время обеда Слесарь включил трансляцию музыки. После пары мелодий он объявил:
— Сейчас будут музыкальные поздравления с Новым годом от семей и друзей.
Я замер, когда из динамика раздался знакомый голос:
— Любимый… если слышишь, я скучаю, и мы все ждём тебя. Пусть Новый год принесёт тебе здоровье, удачу и радость. Я тебя люблю. С Новым годом, родной!
Сразу после слов заиграла песня Аллы Пугачёвой  — «Старинные часы». Я удивился: почему именно эта песня? Что скрывается под словами? Но позже я узнал, что жене было всё равно: она не задумывалась, запись просто выбрали на студии. Это был случайный выбор.
Салон команды словно замер. Даже шум моря за бортом притих. Я сидел, слушал песню и улыбался, понимая, что никакое «Бело Мицне» и никакие зубные кабинеты не испортят этого момента.

Ночной дрейф

После Нового года у нас кончились свежие продукты, и стол сразу обеднел. Исчезли яблоки и апельсины, масло стали резать тоньше. Для меня это не было проблемой — я налегал на жареную рыбу, жучки и строганину, которой в изобилии хватало на траловой палубе у лебёдчика Нагима.
Нагим строганину делал с душой. Резал медленно, длинными прозрачными лентами, будто не рыбу, а стекло. Всегда звал:
— Пошли, свежак, только из трала.
Нагим был татарином, родился в маленьком селе и до армии моря не видел. Но судьба распорядилась иначе: забрали во флот, службу отслужил на сторожевом катере на Балтике, просолился как следует. После дембеля друг убедил его пойти в мореходную школу — Нагим окончил её с отличием и остался в море. Ему нравилось: палуба, ночные вахты, строганина, вязание мочалок из полипропилена и, конечно, нарды. В нардах он был чемпионом — спокойным, беззлобным, словно знал результат заранее.
У него была собака по кличке Рыжий. Пёс морской, смышлёный. Нагим таскал его почти всю собачью жизнь — Рыжий бегал по трапам, палубе, знал, где можно мешаться, а где нельзя. В этом рейсе он тоже был с нами.
Однако судьба его была печальна. В одном из рейсов он ушёл вместе с тралом за борт во время постановки. Никогда не выбегал на палубу, а тут выбежал. Судно не прервало постановку, капитан не дал спустить катер, чтобы поднять пса. Нагим всё видел. После постановки трала он ушёл со смены и пил три дня. Старший тралмастер работал смены за него. Говорили, что на берегу Нагим пырнул ножом этого капитана. Не знаю, насколько это правда, но больше я Нагима не встречал.
Накануне, на моей вечерней вахте, посвежело. Воздух стал плотным, тяжёлым, пахло солью и железом. Анероид  уверенно полз вниз. Я посмотрел на стрелку, потом на горизонт — и понял: шторма нам не избежать.
Ночью погода испортилась окончательно. Волна стала короткой, злой, с хлёстким гребнем. Постановки прекратили и легли носом на волну — это было уже под утро, на вахте старпома. Судно тяжело дышало, как живой организм, принимая удары погоды.
Весь день мы штормовали. Есть совсем не хотелось, за день я так и не спустился в салон. Манюня, мой вахтенный рулевой, крутился волчком:
— Возьми бутерброд, а?
И тут же начинал травить анекдоты — старые, с бородой, но рассказывал их так, будто сам только что услышал. Качка на его аппетит не влияла. Казалось, наоборот — чем сильнее качало, тем чаще он жевал. Я всё смотрел на него и не понимал, куда это всё вмещается при росте метр с кепкой.
Так мы и отштормовали почти двое суток.
Утром Дон появился на мостике необычно весёлый:
— Подходит ещё один траулер с базы. Везут провизию из Лас-Пальмаса, почту и кино.
Новость ударила, как вспышка. Когда месяцами тянешь одну и ту же рутину, любые новые лица, запахи, движение действуют сильнее водки.
Траулер пришёл утром и сразу стал рыбачить. Погода поутихла, но крупная зыбь с запада всё ещё раскачивала судно, действуя на нервы. Над водой лениво кружили чайки, резкими криками напоминая о жизни.
Капитаны договорились встретиться на противоположных курсах во время траления. Мы закончили постановку, и минут через сорок показался нужный нам большой морозильный траулер на контркурсе. Дон дал команду тральцам, старпом позвонил мне:
— Готовься, в шлюпку пойдёшь.
Я быстро оделся, натянул куртку и залез в шлюпку. Не доходя пары миль, нас опустили до воды и отдали гаки.
Металл лязгнул, шлюпка ожила сизым дымком из-под кормы. Мы весело отчалили от борта навстречу идущему с тралом судну. Профессионально и красиво. Операция «Провизия» началась.
Пришвартовались так же аккуратно на ходу. Началась погрузка. Я с четвёртым механиком и двумя моряками принимал продукты, кинофильмы, почту. Часть наших поднялась на борт — кто по делу, кто просто поговорить, посмотреть на «своих».
Мы рассчитывали управиться за час. План был простой и понятный. Но море не любит простых планов.
Когда начало темнеть, выяснилось, что не хватает сменного тралмастера. Я прокричал наверх, потом ещё раз. Объявили по трансляции. Тишина.
Минут через двадцать он появился — розовый, довольный, прямо как из бани. Позже узнали, что у него на борту была зазноба, официантка с прошлого рейса. Ну что ж — молодость. Не всем так везёт.
Когда отдали концы, было уже темно. Пошёл мелкий холодный дождь. Шлюпка открытая, укрыться негде. Я был одет легко, остальные — кто в чём. Наш траулер моргнул ратьером  и растворился в серой пелене дождя.
Когда до него оставалось мили три, внезапный глухой хруст оборвал звук двигателя. Мотор замолчал сразу, тишина накрыла мгновенно — плотная, давящая.
— Что там? — спросил я, стараясь, чтобы голос был ровным.
Механик уже светил фонариком, склонившись над мотором. Шлюпку развернуло лагом, зыбь начала неприятно раскачивать. Дождь бил в лицо, вода стекала по щекам, по каске, за воротник куртки и далее по спине.
— Срезало болты гребного вала, — прокричал он взволнованно. — Все, кроме одного. Запасных нет.
Внутри у меня всё сжалось. До этого момента любые сложности казались управляемыми. Здесь же впервые пришло ощущение, что мы больше не хозяева положения.
Я посмотрел на людей. Один молча взялся за весло, другой подтягивал крепление каски, третий уставился в темноту. Токарь сидел, ссутулившись, тяжело дышал, держась за мешок с картошкой.
— Без суеты, — сказал я. Сказал для них и для себя. Ответственность вдруг стала ощутимой, почти физической. Мне стало страшно.
— Освобождаем места, ставим тент, — продолжил я.
Пиротехнику выкапывали из-под провизии. Всё делали на ощупь при свете двух фонариков. Вода плескалась под ногами. Механик встал на ручной насос и начал откачку — упрямо, размеренно.
Токарь «бросил смычку». Он сполз на мешки с картошкой, закрыл лицо ладонью и больше не поднимался. Его постоянно рвало. Никто ему ничего не сказал — в такие моменты слова лишние.
Рации не было. Это я осознал особенно остро. Осталась пиротехника. Красная ракета ушла вверх красиво и сразу исчезла в низких тучах. Два фальшфейера  осветили стену дождя и вскоре сгорели. Я взял ручной тифон и начал подавать сигналы — звук уходил в пустоту.
Чёрная вода, дождь и океан. Приплыли.
Тогда я сказал:
— Давайте-ка мы съедим арбузика.
Ели молча, жадно. Арбуз вернул людям силы и немного спокойствия. Страдающим от качки было чем опорожнить желудок. Стало легче дышать, будто мы зацепились за что-то живое.
До рассвета нас не нашли, к шести дождь кончился, появилась видимость, и мир начал возвращаться. Сначала огни, потом силуэты судов.
Нас приняли к борту мурманского траулера. Передали болты нужного размера — инженер быстро привёл двигатель в порядок.
Когда с другого борта показался наш траулер, я впервые за ночь выдохнул.
К нему мы подошли сами. Уставшие, мокрые, вымотанные — но живые.
На палубе было уже светло. Море выглядело обманчиво спокойным, будто ночью ничего и не происходило. Волна шла длинная, ровная.
Рыжий сидел у трапа, поджав лапы. Когда мы поднялись, он встал, потянулся и молча ткнулся носом в мои сапоги — проверил, что все на месте. Потом отошёл и сел в стороне, глядя на море.
Мы разошлись по своим делам. Судно продолжало жить обычной жизнью. А та ночь осталась позади, растворилась бесследно — в дожде, темноте и чёрной воде Атлантики.

Морская инспекция

Работали мы в районе Западной Сахары — там проходила спорная зона с Мавританией. Рыбачить в ней было запрещено, но, как известно, запретный плод всегда сладок.
Спутниковой системы определения позиции на нашем судне тогда ещё не было, хотя несколько траулеров уже ходили с японскими приёмниками спутниковой навигационной системы от компании Furuno.  Японцы умели делать аппаратуру — надёжную, точную. Мы тогда за ней гонялись. Отличные японские камеры, фотоаппараты, электронные часы и, конечно, кассетники.  Помню, привёз домой свой первый Sharp 3434 — пробная кассета звучала божественно. Потом появился Sony — уже с микрофоном, можно было петь. Чудо-машина. Через несколько лет отдал его мастеру в счёт оплаты ремонта квартиры, вместе с телевизором.
Так вот, если на промысле был один-два траулера с такой навигацией, штурманы на вахте часто сообщали свою позицию по рации — в виде координат. Остальные брали пеленг  и дистанцию и определяли собственное местоположение.
Советский Союз тоже выпустил свой приёмник — «Шхуна». Разработка была секретная, но добрых слов она не стоила. Ставили её в запирающийся ящик, и раз в двенадцать часов, когда обновлялась позиция, замполит ключом открывал ящик, переписывал координаты на бумажку и передавал штурману.
Так мы и жили — от выдачи до выдачи координат, в отличие от счастливых обладателей Transit.  Ну и ещё локатор: в некоторых местах он цеплял берег. Там был один заветный мыс — хорошо отбивался, особенно в чистую радиолокационную видимость. Название — Пескадор, картинку помню до сих пор.
Вот так и елозили мы ночами у самой запретной зоны, иногда прямо по линии, а особо смелые — и за ней. Рыба там держалась постоянно, и соблазн был, конечно, большой: пройтись по сорокаметровой изобате, как по бульвару. Случалось, что военные катера постреливали по нам — без жертв. Были и аресты: суда уводили на рейд порта Нуадибу,  и, пока дипломаты решали их судьбу, они стояли там долго и мучительно для команды.
В то утро Дон был в хорошем настроении, мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Ночью, на вахте второго, мы подняли неплохой улов — всем хватило. Мукомолка  дымила неустанно — лучший визуальный признак того, что рыбак с рыбкой.
Странно было другое: на утреннем радиосовете  — так мы называли перекличку капитанов — большинство наших сидели в пролове. Дон тоже не высовывался, скромно назвал за ночь пару тралов по три и пять тонн, хотя рыбы было раза в три больше. Под конец вахты второй поднял трал тонн на двадцать.
На моей вахте мы побегали, нашли пару размытых косяков, забежали на них и поставили — в надежде хоть что-то поиметь. Так я и сдал второму вахту: с тралом, без показаний и без заходов рыбы.
Пообедав, по святому морскому обычаю прилёг с книжкой. Прочитал четверть страницы и уснул сном праведника.
Разбудили меня ужасный сон и тишина. Я не почувствовал привычной вибрации. Вскочив с койки, выглянул в иллюминатор — судно лежало в дрейфе. «Неужели опять завалились рыбой? » — мелькнула мысль.
Плеснув на лицо водой и быстро одевшись, пошёл на мостик. Было около шестнадцати часов. Неподалёку, на голубой глади, покачивался кораблик морской инспекции. На мостике стоял и курил явно взволнованный Самонайт.
В штурманской рубке было тесно: второй, капитан и два незнакомых мужика лет по пятьдесят. Разговаривали тихо, но зловеще. По обрывкам фраз стало ясно — нас обвиняли в нарушении границы запретной зоны рыболовства. Уже пару недель инспекционное судно из Калининграда патрулировало марокканскую зону, ловя рыбаков за хвосты. И, похоже, на этот раз им повезло.
Один инспектор склонился над калькой с циркулем, просматривая курсы траления. Второй листал судовой и черновой журналы. Оба — высокие, рослые, рядом с ними наш капитан казался коротышкой. Это превосходство компенсировал второй помощник — здоровенный детина под метр девяносто, килограммов сто двадцать. Круглое лицо излучало добродушие с лёгкой пренебрежительной улыбкой: мол, ребята, давайте жить дружно.
Он молча стоял рядом с Доном и курил, безучастно глядя поверх голов.
— Итак, — сказал старший инспектор, — капитан, вы по-прежнему отрицаете нарушение границы запретной зоны?
Он прищурился и внимательно посмотрел на Дона.
— Да, — спокойно ответил тот. — А вы незаконно остановили мой траулер. И за это вам придётся ответить.
Второй инспектор вступил:
— Мы изымаем вашу кальку, карту и данные самописца курсографа.  Также нужны заверенные копии судового и машинного журналов за последние сутки. С печатью.
Дон повернулся ко второму помощнику:
— Олег, пожалуйста, подготовь всё, что нужно товарищам. А я позвоню в центральный пост управления.
Тот молча подошёл к курсографу, привычным движением открыл стеклянную дверцу, резким рывком вытянул рулон ленты, аккуратно скатал в трубочку остаток и убрал в карман джинсов. Потом так же спокойно сорвал кальку с карты, сложил конвертиком и передал мне. Я быстро засунул её под рубашку, за ремень.
— Всё готово, — сказал он, глядя инспектору в глаза с лёгкой ухмылкой.
— Доказывайте, — добавил Дон. — А у нас скоро ужин. Не желаете присоединиться?
От такой наглости гости опешили. Старший лишь шевелил усами, не понимая, что предпринять. Потом резко бросил:
— Вы ещё пожалеете об этом. Положите свой рыболовный билет  на стол.
И, обернувшись к коллеге:
— Пошли отсюда, Михаил Борисович.
У штормтрапа сиротливо покачивался резиновый бот с мощным мотором, матрос курил, наверное, уже сотую сигарету. Наконец дождался — инспекторы один за другим спустились по трапу.
Когда бот отошёл от борта, Дон начал разносить второго. Ночью тот залез в зону, поднял двадцать тонн, а Самонайту при сдаче показал позицию «за зоной и чуть севернее». Потом на дневной вахте снова полез туда, но вовремя выскочил, заметив инспекцию.
Дон рвал и метал минут десять, а потом сказал:
— Молоток, Олег. Вовремя всё сделал. Дай ленту.
— Нету, — спокойно ответил тот.
Капитану оставалось только круто развернуться, понимая, что ничего от него не получит.
— Постановка трала! — заорал Дон, схватил микрофон и аккуратно надавил на ручку ВРШ.  Главный двигатель заурчал негромко, разворачивая траулер носом на ветер.
Всё закончилось благополучно. В следующем рейсе Дон снова взял Олега — и меня тоже, а кого же ещё? Но это уже совсем другая история.

День рождения Жанночки

К этому времени завершился второй месяц нашей рыбалки. После неприятной встряски с инспекторами промысел наконец выровнялся: уловы пошли небольшие, но стабильные — ровные, чтобы выполнять, а порой и перевыполнять суточное задание.
Капитан перестал вмешиваться в работу штурманов, целиком ушёл в макет парусника. Казалось, на судне установилось относительное спокойствие. Но именно в такие периоды беда подкрадывается незаметно. Мы всё чаще замечали, что старпом ведёт себя странно. Он запустил себя, ходил неряшливым и пил — открыто, без всякого стыда.
Ещё перед отходом один из моих коллег на мой вопрос о старпоме усмехнулся и бросил коротко:
— Алкаш запойный. И человек мутный. Был с ним в рейсе — однажды его чуть «человек за бортом» не объявили. На вахту не вышел, искали всю ночь. Под утро нашли в мукомолке, между мешков. Еле откачали — пьян в ноль.
Откуда он брал самогон, вопросов не возникало. По неписаным рыбацким законам на борту всегда работала пара самогонных аппаратов. Гнали сахарную — дело простое и дешёвое. Сахар выдавал начпрод:  мешок на палубу, мешок — в рыбцех, а после перегонки своё получали все.
Самонайт, как стало ясно, был в этом деле ключевой фигурой. Он почти постоянно находился под шафе — иногда лёгким, иногда таким, что ноги едва держали. Мастер со Слесарем не раз проводили с ним воспитательные беседы, но, поскольку сами были не без греха, толку от них не было.
Дону всё это давно осточертело. Он терпел, но искал повод списать старпома.
Повод представился быстро.
У Жанночки был день рождения. По этому случаю испекли торт, после ужина накрыли стол в кают-компании. Пригласили самых близких. Стол ломился от угощений, а компания — капитан, замполит, начальник радиостанции — сидела тесно и весело. С Артистом у Жанночки всё-таки случилась любовь. Не зря он нырял за ней в холодные воды Атлантики. Теперь они сидели рядом, плечом к плечу, чирикали, как два довольных воробья.
Идиллия длилась ровно до того момента, пока в неё не вмешался злой рок.
Самонайт, отстояв вахту и зарядив граммов триста пятьдесят, а то и все пятьсот самогонки, потянулся на запах праздника. Приглашён он, разумеется, не был — более того, в этих краях его давно считали персоной нон грата.  Но, видимо, он об этом не задумывался.
Он побрился, надел лучшую рубашку, сменил засаленные спортивные штаны с вытянутыми коленями на более-менее приличные брюки и, не говоря ни слова, толкнул дверь кают-компании.
Девять пар глаз уставились на него одновременно. Разговоры оборвались. Магнитофон тянул ленту, и музыка, больше не заглушаемая голосами, заполнила тесное помещение.
Старпом расплылся в широкой улыбке, подошёл к Жанночке, легко подхватил её под мышки и со словами «С днём рождения, Жанночка!» впился в её губы долгим, липким поцелуем.
Сцена длилась секунд пять–семь. Потом он опустил её на стул, взял пустую рюмку начальника радиостанции, налил «Фундадора»  — слегка перелив, — опрокинул в себя, икнул и произнёс:
— Хорошо сидите, черти.
Жанночка сидела неподвижно, крутя глазами — то ли в эйфории, то ли в шоке.
Первым очнулся повар. Он люто ненавидел старпома за вечные придирки.
— Вас сюда не приглашали! — прокричал он сквозь музыку.
Но его словно не услышали.
Начальник радиостанции медленно поднялся во весь рост и с левой руки наотмашь влепил старпому по уху. Самонайт покачнулся, но устоял. Несмотря на живот, небольшой рост и выпитое, он всё ещё крепко держался на ногах и ответил хуком правой — прямо в толстый живот Артисту. Тот охнул и аккуратно осел на диван, хватая ртом воздух.
Капитан и жилистый старший тралмастер мгновенно подхватили старпома под руки и вывели его из кают-компании.
Праздник был испорчен окончательно.

Самвел джан

На следующий день капитан издал приказ о списании Самонайта с судна ближайшим транспортом — за пьянство и драку на борту. Позже выяснилось, что старпом давно и нагло домогался Жанночки: ловил её в коридорах, вламывался в каюту. Она делила каюту с официанткой, и это его сдерживало. Когда Жанночка грубо отшила его, он отступил, но злобу затаил и стал гадить по мелочи, где только мог.
База была проинформирована, списание подтвердили. Старпома отстранили от вахты и перевели в пассажиры. Его должность принял Олег, а мне временно достались обязанности второго помощника. Это было уже второе повышение за три неполных месяца. Если так пойдёт дальше — этот рейс я закончу капитаном…
Дела мне передали быстро, и закрутились новые будни. Капитан теперь работал за двоих: четвёртый помощник оказался совсем зелёным — первый рейс после мореходки. Полагаться на него в навигации и на промысле было опасно.
Всё это происходило в конце января. Вместе с делами мне досталось и финансовое наследие — полные провизионки, учёт продуктов экипажа, ревизии. Олег уверял, что начпрод опытный и волноваться не о чем.
На следующий день начпрод Самвел, по кличке Джан, сказал мне на вахте с характерным армянским акцентом:
— Андрей джан, не переживай. Всё будет хорошо. Курить будешь бесплатно, пить тоже. Кушать — что захочешь. Закончим рейс — минус семь рублей, скинемся по три с половиной и будем отдыхать.
Он давно работал в базе. Позже я узнал, что, работая заведующим секцией в универсаме в Ереване, он едва не сел за крупную недостачу. Вовремя уволился и уехал в неизвестном направлении.
Я решил перестраховаться и в первых числах февраля настоял на полной ревизии. Начпрод сопротивлялся, но проверка состоялась. Недостача была серьёзной: сливочное масло, шестнадцать мешков сахара, три ящика мясных консервов, сигареты и сухое вино.
С этими цифрами я пошёл к капитану. Дон покрутил головой и сказал:
— Не дёргайся. К концу рейса всё спишем, будем в нулях.
Так и вышло. Но до этого произошёл ещё один эпизод, который окончательно подтвердил: Самвел нечист на руку.
Поздним вечером, возвращаясь в каюту, я столкнулся с Прутиком — палубным матросом, здоровенным литовцем под два метра ростом. От него тянуло перегаром, а на боку, на ремне, висел нож ручной работы.
— Эй, второй! — окликнул он и тут же замахнулся.
Его кулак летел в лицо, как кувалда. Коридор был узким — отступать было некуда. Оставалась только встречная атака.
И в этот момент во мне щёлкнуло что-то старое, давно знакомое.
Я вспомнил детство. У нас, пацанов, драки случались часто, но существовал негласный кодекс чести. С обеих сторон назначались секунданты, выбиралось место — под большим платаном в парке Дадиани,  за школой. Секунданты оговаривали условия: до первой крови или пока кто-нибудь не окажется на лопатках.
Когда начинался мой бой, мир вдруг замедлялся. Я видел лицо противника, движение его рук и собственные движения — всё было как в замедленном кино. Тогда, в первом классе, я впервые почувствовал странное спокойствие внутри, когда страх уходит и остаётся только действие.
Восьмой класс вернул это ощущение снова. На уроке немецкого одноклассник ударил меня по голове сложенной стопкой книг. Было не слишком больно, но голова закружилась от лёгкого сотрясения. Я тогда устоял и, развернувшись с левой, влепил ему в лоб, между глаз.
И снова для меня окружающий мир замедлился: у одноклассника под глазами всплыли сизо-белые круги. Он сел и уткнулся лицом в парту. Вызвали скорую помощь, меня — к директору. После этого в школе меня больше не трогали.
И вот теперь — снова то же самое состояние.
Мир снова вокруг притих. Я прыгнул прямо на Прутика, нырнув головой ему под мышку, и правой рукой схватил его за мотню. Сжал изо всех сил и прошипел:
— Оторву нахер… или успокойся.
Он захрипел, хватка ослабла.
— Хватит… оставь… — выдавил он по-литовски.
Я отпустил. Он развернулся и тяжело побрёл вниз по коридору.
Доктор всё видела — как раз возвращалась из амбулатории.
— Пойдём, осмотрю, — сказала она.
— Не надо, — махнул я рукой и пошёл в каюту.
До вахты оставалось около двух часов. Проанализировав ситуацию, я понял: Прутика прислали «поговорить» от имени тех, кому я перекрыл сахар. После ревизии я прямо сказал начпроду: ни одного килограмма налево — иначе будет большая буча. Похоже, он успел всех предупредить.
Так началась моя весёлая жизнь в новой должности. Не думал я тогда, что всё окажется настолько непросто.


Глава 4

Капитанское достоинство

Тралили  мы уже второй час и без всякого вдохновения. Такой промысел, когда рыба есть, но в трал не идёт, радости не приносит: вроде работа есть, а улова особо не видать. Шум лебёдки, мокрая палуба и мысль о том, что до конца рейса ещё как до Луны на вёслах. Такое утро и было сегодня.
Мы с Доном  покуривали, тоскливо поглядывая на самописец, на котором вырисовывалась пустыня. Все ждали команду: «Ну давай, дёргай уже, всё равно порожняк, лучше побегаем, может, и найдём что».
Но тут с крыла раздалось ленивое:
— Мужики… а это что за утюг?
Это был голос сменного тралмастера , который решил заглянуть к нам в гости, на заходы  посмотреть, да и чайку с сигареткой заодно.
Я взял бинокль. Мать моя женщина — это же авианосец. Дон тоже надел «очки». И правда, авианосец.
Видимость сегодня была шикарная, и создавалось впечатление, что он не шёл, а висел на горизонте. Как огромный серый аргумент, против которого возражать бессмысленно.
Мы посмотрели на него так же, как смотрят на начальство из управления: без восторга, но с пониманием, что разговор будет короткий.
Тут в эфире кто-то из судов взволнованно прокричал, что вертолёт с авианосца облетает все суда промысла по кругу.
И правда, минут через десять вертолёт подлетел к нам. Не спеша. С чувством собственного веса. Сделал круг над районом, словно чертил мелом: тут не ваше. Потом повис напротив мостика.
Грохот был такой, будто нам всем одновременно решили вправить мозги. Лопасти месили воздух так, что, если бы мы носили кепки, а не каски, их бы сорвало.
Дверь у вертолёта была открыта. В проёме виднелся человек в большом белом шлеме. Начал фотографировать нас и судно. Видимо, на память. Или в семейный альбом: «Вот эти опять тут».
Мы стояли на крыле и смотрели вверх, как стадо коров на первый поезд. Кто-то махал. Я рассматривал вертолёт, человека с фотокамерой.
Прибежал замполит  с фотоаппаратом и тоже начал фотографировать. Обычно он фотографировал все военные корабли, а потом отправлял фотки куда надо…
И тут фотограф с вертолёта убирает камеру, лезет под бок и достаёт предмет, похожий на винтовку M16. Без суеты. Без нервов. Просто как человек, который решил сменить объектив.
Направляет в нашу сторону. Не прицеливаясь.
Мы переглянулись. Шутить расхотелось. Замполит спрятал камеру за спину.
В этот момент, оторвавшись от эхолота , к нам на крыло выходит капитан. Смотрит на вертолёт. Смотрит на нас. Ещё раз на вертолёт. И, видимо, принимает единственно верное дипломатическое решение. Капитан должен всегда действовать дипломатично.
Он расстёгивает ширинку.
Медленно.
Основательно.
Как старый механик, который знает: если спешить — сломаешь.
И демонстрирует противоположной стороне главный аргумент, сделанный в СССР. Небольшой, но весомый.
Вертолёт завис в наступившей тишине. Я видел сквозь стёкла кабины лицо пилота в огромном белом шлеме и то, как замедлилось вращение лопастей.
А потом белый шлем в дверях, кажется, наклонился вперёд: то ли не поверил глазам, то ли решил рассмотреть получше.
Потом подтянул ноги, и дверь резко захлопнулась. Вертолёт дёрнулся. Развернулся.
И ушёл так быстро, будто у него внезапно кончились плёнка, топливо и вера в человечество.
Авианосец постоял ещё немного, чисто для приличия, и тоже начал отползать за горизонт.
На крыле мостика повисла тишина.
Потом кто-то сказал:
— Ну всё… показали флаг.
Другой добавил:
— Причём без древка.
Капитан молча застегнулся, бросил:
— Работать.
И ушёл.
Мы вернулись к эхолоту.
И что характерно, после этого пошли заходы в трал так, будто рыба тоже всё поняла.
После этого случая я как-то больше зауважал Дона.

Мавритания и прощай, Самонайт

На следующий день нас вызвали на связь с базой. Ничего особенного мы не ждали. Обычно такие сеансы заканчивались уточнением плана или очередным напоминанием держаться.
Начальник радио утром занёс РДО  и подал капитану. Капитан зашёл в радиорубку и сел к аппаратуре. Мы делали вид, что заняты, но пытались слушать через открытые двери.
Сеанс связи состоялся. Разговор был короткий. Капитан больше слушал. Потом снял гарнитуру, помолчал и сказал, что нас снимают с района и переводят южнее — в район Мавритании.
Секунду стояла тишина. Потом нас словно сорвало. Дон хлопнул меня по плечу. Замполит улыбнулся так, будто вспомнил молодость. Кто-то переспросил: точно ли это Мавритания?
Капитан подтвердил. Официальная причина была простой: перераспределение усилий флота. Про вчерашний «утюг» никто не вспомнил, но поняли все. Замполит успел послать шифровку.
Мавритания значила многое. Там платили не семь процентов валюты от оклада, как здесь, а тридцать три. Цифра редкая, почти легендарная. Туда попадали обычно не случайно. И вот попали мы!
Манюня  широко, как бы понарошку, перекрестился и сказал:
— Наконец я баню дострою, последние два рейса «прогарными»  были.
Люди ожили. Кто-то начал считать будущие деньги. Кто-то вспоминал, что там жарче, чем в ЦВА . Я просто ходил с глупой счастливой улыбкой. Я собирал на первый взнос за квартиру в кооперативе. Даже судно, казалось, пошло веселее.
Вечером за ужином в кают-компании  было непривычно весело. Кто-то сказал про тридцать три процента. Другой ответил, и началось шумное обсуждение. У каждого были свои виды на заработок.
Зашёл капитан. Сказал, что радоваться можно, а работать обязательно. Потом посмотрел на нас внимательно и добавил, что, раз повезло, значит, надо отработать. Молча поел и ушёл.
Я лёг на койку и долго не мог уснуть. Судно шло ровно и уверенно. За переборкой радист тоже не спал и тихо насвистывал.
Списывали Самонайта тихо, без пафоса и построений. Он проплавал с нами ещё неделю, числился пассажиром, но за это время успел стать чем-то вроде временного явления. Как туман или попутный ветер. Был и вроде как не был.
Утром пришло сообщение, что одно из судов промысла заканчивает работу и уходит домой. С ним можно передать почту и заодно снять пассажира. Решение было логичное и удобное.
Самонайт кивнул, будто именно этого и ждал. Он вообще часто кивал, как человек, которому всё равно, куда, лишь бы двигаться дальше. Устал, наверное, в роли пассажира, да и без спиртного.
Погода стояла спокойная. Синее море до горизонта. Небо голубое, яркое. Такое состояние, когда море любишь и на душе — ощущение счастья. Мы в это время тралили. Рабочий день, как обычно, без суеты.
Капитан договорился с тем судном быстро. Они согласились подскочить, проходя мимо. Официальная причина: забрать пассажира, заодно поменяться фильмами и взять почту.
Мы шли с тралом, когда их катер подошёл к борту. На шлюпочной палубе  стали собираться люди. Не потому, что любили Самонайта — любили его мало. Скорее терпели. Но сейчас было жалко. Он уходил окончательно, а всякий уход в море всегда воспринимается чуть острее, чем приход.
Самонайт стоял с небольшой сумкой, поверх неё лежала зимняя куртка — уходили мы на промысел в холода. Он улыбался своей обычной глуповатой улыбкой, словно всё происходящее было частью недоразумения, которое вот-вот само рассосётся. Дон стоял рядом, молчал. Курил.
Катер аккуратно подошёл к борту. Мотор не глушили. Начали поднимать на выброске  коробки с фильмами, потом наши майнали  вниз почту. Закончили, и вот настала очередь Самонайта. Всё было почти буднично.
Самонайт пожал руку кому-то, кивнул ещё раз, будто ставил точку. Уже собирался идти к трапу, когда на шлюпочной палубе появилась Жанночка.
Появилась она так, как умеют появляться только женщины. Без предупреждения, но сразу в центре внимания. Она была в белой блузке и чёрной юбке, волосы аккуратно уложены, на голове белый накрахмаленный кокошник — накрывала на стол, скоро обед. Глаза её блестели. Она шла быстро и решительно, не глядя ни на кого, кроме Самонайта.
Люди расступились сами собой. Она подошла к нему вплотную. Он не успел ничего сказать. Даже улыбку не успел изменить. Жанночка обхватила его за шею и поцеловала. Не в щёку. В губы. Страстно и долго, так, что всем стало неловко смотреть, а отвернуться никто не решился.
Потом она отстранилась и тут же, без паузы, отвесила ему пощёчину, так что звук хлопка перекрыл шум выхлопных труб вспомогачей .
Самонайт качнулся, инстинктивно прижал ладонь к щеке. Тишина повисла мгновенно. Даже море, казалось, на секунду притихло.
Жанночка сказала спокойно, почти ласково:
— Это тебе за день рождения и за ночные визиты без приглашения. Будешь помнить меня.
Развернулась и ушла так же быстро, как пришла.
Самонайт стоял с открытым ртом. Потом глупо улыбнулся, потёр щёку ещё раз, словно проверяя, на месте ли она. Кивнул кому-то, будто извиняясь, и полез по трапу в катер.
Рыжий , который до этого дремал у борта, вдруг вскочил и залаял. Громко, зло, с надрывом. Как будто понял больше, чем нужно. Его пытались успокоить, но он не унимался, пока катер не отвалил от борта.
Самонайт сел на банку , держась за борт. Всё ещё улыбался. Катер отошёл, мотор взял обороты.
Мы смотрели, как катер идёт к другому судну, видели, как его подняли, потом траулер развернулся на север. Вот и всё.
Люди начали расходиться. Кто-то сказал, что кино теперь будет новое. Кто-то вспомнил про работу. Всё вернулось на свои места.
Только Рыжий ещё долго стоял у борта и смотрел в ту сторону, где только что был катер. Потом лёг и положил голову на лапы.
Я больше не встречал Самонайта в своей жизни. Через много лет узнал, что он перепил и повесился на борту траулера в мукомолке . Почему именно там?

Пожар

В полночь подняли последний трал и легли на юг, в зону Мавритании. А около четырёх утра в эфире прозвучал SOS.
Координаты были в трёх часах хода по нашему курсу. Горел траулер. Моё сердце сжалось, когда я узнал, что это траулер нашей базы и капитан на нём — Виктор Андреевич Прохоров. Я знал его ещё со времени своего первого рейса в Тихом океане, когда он был старпомом . Сейчас первый рейс в должности капитана ему обернулся кошмаром.
Солнце едва показалось над горизонтом. Море было непонятного цвета, но спокойное. Дым от траулера поднимался плотными чёрными клубами. Я видел, как языки пламени вырываются из надстроек и иллюминаторов почти по всему борту судна.
— Чёрт, там горит, — прошептал Дон, сжимая бинокль.
— Нужно побыстрее, — сказал я. — Их команда уже на шлюпках?
— Да, они уже на воде, — подтвердил Олег , всматриваясь в сторону горящего траулера.
Капитан тронул рукоятку ВРШ , но разворот лопастей уже был на пределе. Нам оставалось мили три.
Вскоре мы подскочили почти вплотную. Синхронно с обоих бортов смайнали наши шлюпки, благо погода позволяла это сделать.
Невооружённым глазом было видно: люди деморализованы. Женщины в слезах, кто-то молча держался за борта, кто-то кричал, подавая команды. Страх и трагедия витали в воздухе, но паники не было.
Я взял их переполненную шлюпку на буксир, так как её дизель заглох после десяти минут работы. Олег сопровождал вторую шлюпку, которая была на ходу.
Мы вернулись к своим бортам и начали поднимать спасённый экипаж. Сначала подняли матроса со сломанной ногой, а потом вскарабкались и женщины.
Вскоре все были на палубе. Весь наш экипаж — восемьдесят шесть человек, без Самонайта, их экипаж — восемьдесят шесть, без буфетчицы. Половина её тела так и осталась в иллюминаторе. Ни мы, ни их команда не смогли спасти её в дыму и огне. До иллюминатора было невозможно дотянуться с борта лодки, даже багром.
Рыжий завыл, почувствовав запах дыма, и, поджав хвост, забился в угол под скамейку у траловой лебёдки. Их шлюпки мы вытащили на свою палубу по слипу .
Виктор Андреевич стоял на корме, с чёрным лицом от дыма и от трагедии, которая обрушилась на него, и не мог пошевелиться. Руки сжались в кулаки, глаза были полны боли. Я подошёл, положил руку на плечо:
— Виктор Андреевич, они в безопасности. Остальные живы.
— Она… она… — он едва выговорил, указывая на свой траулер. — Буфетчица…
Я кивнул, протянул ему сигарету. Он взял её трясущимися чёрными руками с окровавленными ногтями, затянулся и закашлялся. Потёр глаза, воспалённые от бессонной ночи и гари. Тихо сказал:
— Она пыталась выбраться через иллюминатор… Огонь и дым отрезали ей путь по коридору, а широкий таз застрял при попытке вылезти. У неё не было шансов.
Никто не пытался скрыть ужас случившегося.
Все уже были на борту, и Дон сказал мне посчитать оба экипажа. На этот раз все были на месте. Мы стояли на палубе, смотрели на пылающий траулер, как огонь разрывает трюм, как металл пышет жаром. Каждая искра казалась острой, как нож.
Все понимали: только мгновение отделяет жизнь от смерти. Ветер приносил запах гари и дыма. Море казалось спокойным, будто ничего не происходило, а на самом деле всё уже изменилось. Во мне тоже что-то изменилось. Смерть прошла совсем рядом, а мне было всего 22 года.
Виктор Андреевич безучастно смотрел, как горел его траулер, а вместе с ним и его мечты. Потом попросил ещё сигарету, и я протянул. Его руки всё ещё дрожали. Когда мы закурили снова, я почувствовал, как горький дым сдавил моё дыхание, а чёрный дым от пожара застилал небо и горизонт.
Когда солнце, сверкнув последним лучом, утонуло в Атлантике, наш траулер лёг на курс в Нуадибу , оставляя за кормой догорающий корпус. Судном это уже нельзя было назвать.
Свободные от вахты и спасённые стояли вдоль борта, вглядываясь в то, что было когда-то их домом. Тишина заполнила пространство, нарушаемая лишь гулом главного двигателя. Каждый понимал, что пережил нечто, что невозможно забыть.
Сумерки окружили нас, первые яркие звёзды зажгли небосвод. Горящий траулер удалялся и превращался в светящееся пятно, но картина пылающего огня осталась в нашей памяти навсегда.
Постепенно туман ужаса стал рассеиваться. На палубе царила тишина; ночь накрыла звёздным куполом океан и наш траулер.
Спасённых расселили по диванам в кают-компании и салоне команды  и по каютам — где только можно.
Виктор Андреевич провёл вахту с капитаном, а потом и со мной, курил не переставая. Он не мог отвести взгляд от линии горизонта, будто пытался найти там ответы. Я видел, как дрожат его губы, но он не произносил ни слова. Его первый рейс в роли капитана обернулся трагедией, и теперь ему предстояло расследование и суд.
Гибель человека на борту — серьёзное дело.
Только под утро он прилёг на диван в штурманской , положив под голову подушку, заботливо принесённую капитаном. К Дону в каюту идти спать он отказался.
Наутро люди начали постепенно приходить в себя. Жизнь продолжается. Мы шли дальше к Нуадибу, оставляя позади тяжёлое испытание.
Гладь моря была ровной, но ветер развернулся на юго-восточный и принёс песок, скрипящий на зубах, и пониженную видимость. Прошедшие сутки доканали оба экипажа — это была просто смертельная усталость. Эту ночь я спал без сновидений.
В Нуадибу встали на якорь. Акватория порта была спокойной. Экипаж сгоревшего траулера готовился к отправке на берег.
— Всё, друзья, — сказал Виктор Андреевич. — На берег. Возможно, нас ждёт гостиница, отдых и отправка на родину.
Их шлюпки снова спустили на воду и аккуратно высадили людей. На пирсе экипаж встречали представители порта и Министерства рыбного хозяйства, помогали рассадить по автобусам и отвозили в гостиницы. Атмосфера была рабочая, но шумная, с арабским акцентом.
— Никогда не думал, что так может закончиться первый рейс капитана, — тихо сказал Манюня, наблюдая за удаляющимися людьми.
— Главное, что они живы, — ответил я.
Как они выбрались из Мавритании дальше, мне доподлинно неизвестно.
Позже к нам на борт поднялся представитель МРХ  в Мавритании, чтобы зафиксировать подробности происшествия от нашего капитана. Он заполнял протокол, расспрашивал о состоянии здоровья, сверял списки экипажа.
Сгоревшее судно позже отбуксировали в родной порт. Когда пожарные и представители базы осмотрели его, выяснилось, что причина была простой и трагичной: старпом оставил в каюте включённый чайник. Утром, вставая на вахту, он забыл о нём.
Тогда такие чайники не имели автоматического выключателя. Как только вода выкипела, чайник раскалился и вызвал пожар. Человеческая невнимательность может стоить жизни. Молодая женщина стала жертвой нарушения техники безопасности — это не случайность. Очевидно, такие чайники были почти на всех судах. После расследования все неучтённые и несертифицированные электроприборы были запрещены на борту. Так мы учились на ошибках — и расплачивались кровью.

Мавры

Отстояли мы на якоре до следующего дня, а утром к борту привалил портовый катер с толпой арабов. Шесть человек поднялись на борт. Французского никто из нас не знал, поэтому пришлось объясняться на пальцах.
Оказалось, что это местные моряки, которые будут работать у нас в цеху  на обработке рыбы. Один из них был выше по чину и называл себя офицером-наблюдателем. Ему выделили каюту на палубе комсостава , а радиста отселили вниз. Так мавр стал моим соседом.
Парнишка лет двадцати восьми с шикарно звучным именем Мухаммед-уль-Баба. Маленький и худой, курил не переставая. В его обязанности входил контроль улова: он должен был выходить на каждый подъём трала, но практически никогда этого не делал.
Вместо этого он гонял чаи, курил непонятно что и ещё по пачке нашего «Космоса»  каждый день. Ел борщ со свининой и пил нашу самогонку без стеснения. На вопрос «А как же Аллах?» отвечал: «Когда Аллах не видит — можно», при этом набрасывая броняшку  на иллюминатор в каюте, закрывая «Божий свет».
Все они курили маленькие медные трубочки с горькой травяной смесью — я попробовал один раз, и хватило. Чай заваривали по-своему: зелёный, с десятком ложек сахара, кипятили, переливали в стакан и так три-четыре раза. Выходил крепкий, пенистый, невыносимо сладкий чай. Из уважения я выпил его несколько раз.
Так мы и дружили: они на французском, мы на русском, и вскоре мавры уже понимали по-русски.
Через месяц, когда трюмы до горловин были забиты брикетами и мукой, мы пошли на выгрузку в Нуадибу. Груз не поместился на наш калининградский транспорт , и нас поставили к румынскому — моя первая встреча с румынами, причём переводчиком был я. Выгрузка, согласно расписанию, начиналась только ночью, и после завтрака мавры засобирались домой: их контракт определял месяц работы.
Вещи и мешки с замороженным «Капитаном»  — очень вкусной и крупной рыбой, которую они требовали бесплатно, как презент, — погрузили в катер.
В Нуадибу был хороший пляж, и капитаны на свой риск разрешали экипажу его посещать. В тот день я тоже решил позагорать, но Мухаммед пригласил меня к себе в гости. Сначала я не хотел, боялся гнева замполита, но он был настойчив. Я сказал, что один не пойду, и со мной пойдёт Манюня. Мухаммед согласился.
В порту катер с жаждущими солнца и моря ушёл на пляж без нас, а мы остались на причале с мешками рыбы. Вскоре подъехал горбатый «Ситроен», в котором мы с трудом разместились, перемешавшись с мешками.
Ворота порта проехали без проблем. Мухаммед махнул охранникам и бросил им коробку спичек. На вопрос «зачем?» он ответил: «Там деньги — плата за проезд и провоз товаров». Таков местный обычай.
Дом Мухаммеда выглядел как простой барак с небольшой изгородью: плоская крыша, садик с чахлыми деревьями. Среди них я увидел инжир и шелковицы — деревья моего детства. У нас шелковицы росли вдоль улицы, и мы, мальчишками, часто забирались на них, обдирая ноги до крови, объедались ягодами и бегали с чёрно-синими ртами по улице до вечера, пока родители силой не загоняли домой.
Внутри было прохладно, работал кондиционер. Большая комната, похоже, зал, — устлана коврами; маленькие окна с решётками почти не пропускали света. Стены увешаны коврами, на одном из них — две сабли и ружьё.
Появилась женщина в тёмной одежде, статная и полная, улыбаясь глазами; лицо её было закрыто никабом . Мухаммед что-то сказал ей, и она удалилась. Мы расположились вокруг невысокого столика, скрестив ноги по-турецки.
Ещё одна женщина принесла воду и полотенце, чтобы мы помыли руки. Мы всегда мыли руки под краном, а тут была целая церемония. Потом две женщины вошли с подносами. Я хорошо помню курицу с необычным вкусом, аромат восточных приправ и лепёшки — вкусно и непривычно для меня, человека из другого мира.
Всё это было так необычно — я гость в чужом доме, в далёкой стране. Жаркий ветер Сахары, редкие пальмы Нуадибу, белоснежный песок пляжа, голубой океан под синим куполом неба и безбрежное чувство свободы, а также вера в то, что всё ещё впереди и всё будет только лучше.

Эммануэль

Пока мы стояли у румынского борта, рыбаки менялись с румынами чем могли или продавали, что могли. Румыны покупали всё.
В этот вечер, после ужина, Манюня зашёл ко мне в каюту, сказал, что нужна помощь с переводом, и пригласил зайти в салон команды. Народ сидел на местах и явно ждал меня. Когда я пришёл, радист, он же по совместительству киномеханик, загадочно улыбнулся и сказал: «Переводи». Включил старенький кинопроектор «Украина» , и экран засветился.
Разговоры затихли в ожидании румынского фильма. Так они сказали, когда передавали коробку с лентой. Люди затаили дыхание, потому что это был их первый несоветский фильм. Я перевёл название: «Эммануэль» .
Замелькали кадры, и я тщательно вслушивался в речь, но понять её было сложно. Отдельные слова были знакомы, но связать их в диалог я не мог. Фильм был интересный… с очень необычным сюжетом, до этого невиданным нами.
Я примерно понял, что это за фильм, потому что имел опыт работы с прокатом кино: ещё курсантом, в перерыве между практиками, я два месяца проработал в Московском центральном кинопрокате. Пересмотрел там кучу фильмов, в том числе кинофестивальные, которые прокручивали в спецзалах до показа широкой публике.
Как вы понимаете, салон был полон. Даже замполит, которому не полагалось смотреть такие фильмы, стоял с обратной стороны зала и, приоткрыв дверь, следил за происходящим. Похоже, кино ему тоже нравилось.
Я переводил от кадра к кадру, от сюжета к сюжету — вольный перевод… Меня будто прорвало. Откуда я находил слова и складывал их в предложения, не знаю, но это был, как мне тогда казалось, лучший перевод «Эммануэль» от советского моряка после трёх с половиной месяцев в море.
Опомнился я, когда на часах было около десяти вечера.
— Баста, — сказал я. — Мне пора.
Зал неодобрительно загудел, а Слесарь  резко вошёл в дверь и крикнул: «Порнографию смотрите! » — подскочил к аппарату и выключил его. Я так и не досмотрел этот фильм и поныне.
На следующий день перед ужином в мою каюту без стука ввалился Слесарь. Я валялся на диване, недавно проснувшись после обеденного сна.
Я встал и хотел предложить ему присесть; стул был только один, да и места в каюте было недостаточно. Замполит сходу начал наседать:
— Я буду вынужден проинформировать базу и комитет комсомола  о вчерашнем просмотре порнографии на советском судне. Также о вашем поведении как инициатора этого безобразия и о том, что вы подрываете мораль и устои советского строя, нарушаете устав комсомола.
Я молчал, зная, что такие фильмы запрещены. Слышно было, как дребезжит ложка в стакане. Слесарь долго что-то говорил и пытался узнать, кто принёс фильм на борт. Как я мог ответить на этот вопрос? Я сам ничего об этом не знал.
В заключение, после пространной речи и критики бездуховности капиталистического строя, Слесарь схватил с моего стола старый журнал с рекламой продуктов и товаров — он валялся здесь лет сто.
— Что вы, товарищ штурман, собрались сбежать за границу? — спросил он, прищурив свои поросячьи глазки, сверля меня насквозь и, кажется, читая мысли.
— Нет, что вы, — промямлил я с дрожью в коленках, — просто учу язык, чтобы знать его лучше, совершенствоваться в профессиональной сфере.
— Читать надо решения последнего пленума ЦК КПСС , хотя бы тезисы. А ещё комсомолец! — строго сказал замполит и, развернувшись, вышел, грохнув дверью.
Я стоял в полной растерянности и недоумении. Не понимал своей вины, но чувствовал, что это мне не пройдёт даром.
На следующий день Дон, глубоко затянувшись «Беломором» , сказал:
— С огнём играешь, юноша. Слесарь — недобрый пряник, он всё перевернёт так, как ему надо. Будь осторожен.
Я молчал, понимая, что говорить тут нечего. К этому разговору мы больше не возвращались. Замполит тоже молчал. Ну и слава Богу. Пронесло, поверил я…

Операция

Дни проходили иногда быстро, иногда тянулись мучительно долго. Только хорошая рыбалка, то есть загруженность работой и подвахты  в цеху на шкерке  рыбы, не давала скучать экипажу, в том числе и мне.
После того как я уменьшил расход сахара, стало меньше пьянок и проблем. Некоторые тральцы и цех косились, но мне было наплевать на их взгляды. Главное — это здоровый коллектив, а не ежедневный самогон.
Откровенно говоря, начпрод  выдавал немного — с моего разрешения. Ровно столько, чтобы можно было пригубить после баньки, поговорить по душам и расслабиться после тяжёлой недели промысла.
Мы по-прежнему собирались в каюте «Электрона». Была баня, шахматы и чай. Долгие разговоры обо всём и мечты. Простые человеческие мечты — о доме, о кооперативной квартире или машине.
Рыжий в это время обычно бродил по судну. Он любил заходить в каюты, заглядывал к людям, как будто проверял, всё ли на месте. Его часто звали к себе, подкармливали — он был морским псом. Он любил всех, и его любили все.
Всё шло своим чередом, пока не заболел Рыжий.
Однажды Нагим  заметил, что Рыжий перестал нормально есть. Морда собаки увеличилась — с левой стороны она стала выпуклой, а над глазом появилась твёрдая опухоль, которая постепенно закрыла ему глаз и сильно мешала.
Прошла неделя, и опухоль разрослась почти на половину головы. Собака перестала есть и всё время лежала, обессилев. Нагим просто сходил с ума. Всё свободное время он проводил возле Рыжего — гладил его, обнимал за шею и тихо разговаривал с ним.
Однажды моряки увидели, как он молился возле лебёдки. Стоя на коленях, со скрещёнными на груди руками, он шептал что-то, что они не могли разобрать. Но одно было понятно — он просил за Рыжего.
Многим из нас такая любовь к животному была невиданной и непонятной. Но я вспоминал своё детство и восточноевропейскую овчарку Альфу, которая сторожила наш дом и была большим другом мне и соседской детворе.
Я помнил день, когда злой сосед отравил её. Как плакала мама. Как отец хоронил её за сараем. Через несколько дней отец сильно выпил и избил соседа, и только двое маленьких детей соседа и его жена остановили моего отца.
После недолгих уговоров наш доктор согласилась попробовать помочь Рыжему. Она сразу сказала, что успеха не гарантирует: она была терапевтом, и скальпеля в руках не держала уже много лет. Но диагноз поставила — флегмона — и сказала, что хирургическое вмешательство может спасти животное.
Нагим выслушал её и молча опустился на колени, склонив голову. Никто этого не ожидал. В наступившей тишине было слышно, как глухо стучит главный двигатель и скрипят ваеры  на подвороте.
Доктор смутилась, опустилась рядом с Нагимом и сказала, глядя ему в лицо:
— Я не лечила животных. Но я сделаю всё возможное, чтобы спасти вашего пса.
Лицо лебёдчика  осветила улыбка надежды и доверия.
Оперировали прямо на столе в судовом медпункте. Я был ассистентом вместе с прачкой. Судно шло с тралом. Корпус тихо дрожал, и эта дрожь передавалась всему: столу, рукам, даже дыханию.
Я взял пса на руки и положил на стол. Он только нюхал воздух медпункта, пропитанный запахом лекарств. Потом его уложили на бок, под голову подложили валик, чтобы морда не заваливалась. Странно, но, похоже, он понимал, что люди хотят ему помочь, и не сопротивлялся.
Опухоль была тяжёлая, налитая. Кожа натянутая и горячая. Врач долго ощупывала её пальцами — медленно, будто прислушиваясь. Искала место, где гной уже «созрел», где ткань перестала сопротивляться.
— Здесь, — наконец сказала она тихо.
И после короткой паузы добавила:
— Я же не ветеринар.
Я срезал шерсть. Получилось небыстро и неровно — ножницы были туповатые и оставляли клочья. Потом выбрил участок, который указала врач.
Я выполнял всё, что она говорила, и ловил себя на том, что стараюсь не смотреть на морду собаки. Она дышала часто, но не вырывалась — то ли от слабости, то ли от доверия.
Доктор сделала первый укол обезболивающего. Рыжий слегка дёрнулся. Остальные уколы он уже не чувствовал.
Когда врач сделала разрез, сначала не произошло ничего.
Секунда — пустота.
А потом ткань словно сдалась.
Гной вышел сразу, под давлением — густой, тёплый, с тяжёлым сладковатым запахом, который мгновенно заполнил медпункт. Такой запах невозможно забыть — он цепляется за память сильнее любого зрелища.
Врач не торопилась. Работала спокойно, почти равнодушно — как человек, который делает своё дело. Пальцами, обмотанными марлей, осторожно раздвигала края раны, давая выход всему, что накопилось внутри.
Я менял салфетки одну за другой — они быстро темнели и становились тяжёлыми.
Полость промывали долго. Не один раз. Сначала жидкость вытекала мутная, потом становилась светлее. Врач каждый раз ждала, пока всё стечёт до конца, и только после этого продолжала.
— Главное — не закрыть раньше времени, — сказала она скорее себе, чем мне.
В ране оставили дренаж — тонкую полоску, чтобы гной не заперся снова. Края не стягивали, только зафиксировали, чтобы они не сходились. Всё выглядело грубо и неаккуратно, но в этом была своя логика: организм должен был дочистить всё сам.
Когда закончили, собака выглядела меньше — будто из неё выпустили не только гной, но и саму болезнь. Дыхание стало ровнее. Глаза были открыты и смотрели куда-то мимо нас, словно пёс ещё не понимал, где находится.
Я понял простую вещь: в таких условиях помощь — это способность вовремя сделать больно, чтобы потом стало легче.
Заснуть перед вахтой я не смог. Ещё долго ходил под впечатлением от увиденного и от запаха операции.
Рыжий выжил.
Через неделю он снова бегал по судну с хвостом-бубликом, а Нагим каждый раз, когда видел доктора, горячо благодарил её и что-то бормотал на татарском.
Прачка потом перевела нам: он просил Аллаха дать ей счастье и долгую жизнь.

Монстр в трале

На следующее утро в 3:40 выбрали трал.
Ночь была серой и рваной, она висела над палубой. Дождь шёл мелкий, колкий. Капли затекали под капюшоны рыбаков, и те ёжились, стоя по карманам на выборке  трала. Лёгкий ветер поднимал запах рыбы, смешанный с сыростью палубы, и доносил из вентиляции камбуза аромат свежего хлеба.
Лебёдка тянула тяжело, с надрывом. Тросы на ролах пели низко, металлически, потрескивали. Волны били в корму и накатывались на слип. С каждым ударом траулер вибрировал всем телом.
По ходу выборки стало ясно: трал идёт полный. Чайки это почувствовали раньше людей. За кормой их было множество, освещённых мощными прожекторами. Наглые крики, потом визг, хрип, истерика. Белые тени падали с неба прямо на воду, кружили над кормой, дрались в воздухе. Их было даже слишком много.
Когда куток  всплыл, всё стало понятно сразу. Трал шёл тяжело — это было видно по натяжению крыльев . Он был однобоко растянут, будто внутри что-то большое не давало ему округлиться.
Тральцы работали как обычно, молча, слаженно. Каждый знал своё место.
Жёлтые комбинезоны — проалифинки  — блестели от дождя. Лица скрыты капюшонами, движения отработанные, точные. В такую погоду не разговаривают — кричат и работают. Иначе шум дождя и ветра заглушает любые слова.
— Тяжело идёт… — крикнул кто-то, но это и так было очевидно.
Когда куток подняли на палубу гиней , он дёрнулся, словно вздохнул.
Нож пошёл по сетке быстро.
Разрез — и в бункеры  хлынула рыба.
Серебро, чешуя, удары тел, глухой влажный шум. Рыба выливалась потоком, лилась в открытые бункеры сверкающей рекой, билась, скользила под ногами, и люди отступали, чтобы не попасть под этот живой вал.
А потом вышла она.
Сначала — голова.
Плоская, невозможная, как перекладина. Глаза по краям — чёрные, неподвижные.
Акула-молот была зажата в косяке . Она почти не шевелилась — она просто давила массой. Было видно, что она ещё жива.
Когда она полностью вывалилась на палубу, стало тихо.
Даже чайки на секунду замолчали.
Шесть метров.
Монстр.
Не на глаз — по ощущению пространства: она заняла палубу. Хвост двигался медленно, тяжело, как маятник.
Люди стояли по краям, не подходя близко — не из страха, а из понимания момента.
Похоже, она охотилась. Вошла в косяк пообедать и не рассчитала. Трал забрал её вместе с рыбой, выхода уже не было.
С рассветом её наконец зацепили за хвост и отпустили по слипу назад — в родную стихию. Перед этим, конечно, сделали фото, чтобы потом показать родным настоящего монстра морей.
Вскоре дождь успокоился, отступил, как будто и сам перевёл дух после этой работы. Люди стояли мокрые — и от дождя, и от тяжёлой выборки. Но в каждом чувствовалось тихое уважение к этому чуду природы.
В такие минуты особенно остро ощущается связь человека и моря — без слов, просто через живое дыхание океана.

Прощай, Жанночка

На четвёртом месяце промысла жизнь на судне вошла в ровный, выверенный ритм. Всё работало как положено, без сбоев и суеты.
Только Жанночка в последние недели ходила притихшая, словно всё время прислушивалась к чему-то внутри себя. Да и «друг» её, начальник радио, стал молчаливым, смурным. Они подолгу засиживались в кают-компании, шептались вполголоса, пока она убирала после ужина, и в этих разговорах чувствовалось не тайна, а ожидание.
Приближалось 8 Марта. Капитан, как водилось, устроил праздничный стол в кают-компании. Приглашены были не все — только старшие офицеры и женщины судна.
Капитанша, она же Булка , устроилась по правую руку Дона — на месте старпома. Жанночка сидела посередине, спиной по ходу, справа от стармеха , рядом с Виктором. По кругу расселись наши морские труженицы — каждая со своей историей, характером и привычками.
Почти у всех были пары. Лишь прачка Валентина Ивановна и врач остались без кавалеров. И когда старший тралмастер Марат, галантно поклонившись, спросил разрешения и присел рядом с прачкой, та зарделась — то ли от радости, то ли от гордости, а может, просто от неожиданности.
Кто-то принёс магнитофон, и кают-компанию наполнила музыка — хрипловатая, корабельная, но оттого ещё более своя. Уже разогретые кавалеры пригласили дам на танец. Те, румяные и расфуфыренные в честь праздника, встали со стульев и диванов и осторожно закружились в тесном пространстве судна, стараясь не задеть локтями переборки и друг друга.
Когда музыка стихла, капитан снова поднялся. Он пожелал женщинам здоровья и удачи, опрокинул рюмку и тяжело сел на место, откинувшись назад, будто вдруг вспомнил что-то важное.
Тогда начальник радио негромко постучал вилкой по бокалу.
— Я поднимаю этот бокал за мою невесту. Да, именно так — за невесту.
В кают-компании стало тихо. Было слышно лишь, как бобина магнитофона докручивает плёнку до конца — сухо и равномерно.
— Мы с Жанночкой решили пожениться, — сказал Виктор почти шёпотом, но его услышали все.
Тишина лопнула, как натянутый канат — аплодисментами, одобрительным гулом, улыбками.
— У нас будет малыш, — сказала Жанночка громко и тут же смутилась, покраснев, как девчонка.
Доктор молча кивнула, подтверждая сказанное.
— Поэтому, — добавила Жанночка уже спокойнее, — следующим транспортом я ухожу домой.
— Жаль, — вздохнул стармех, закусывая маринованным огурцом. — У тебя всегда был порядок.
— Ничего не поделаешь, — пробормотал он следом. — Жизнь идёт дальше.
Праздник длился ещё несколько часов. Поздравляли, смеялись, говорили тосты. А к полуночи кают-компания опустела. Только Виктор и Жанночка ещё долго сидели рядом, взявшись за руки, будто стараясь запомнить этот вечер целиком.
Через неделю мы прощались с Жанночкой уже по-настоящему. Во время очередной выгрузки её переправили в стампе  на транспорт. Многие вышли проводить — просто постоять рядом, сказать пару слов, пожать руку. Прощание получилось долгим и тёплым.
Жанночку уважали: за её опрятность, аккуратность, за прямую и честную позицию — без жалоб и показного усердия.
Когда она ушла, на судне стало иначе: в кают-компании и на камбузе будто прибавилось пространства, но исчезло тепло, и порядок стал держаться уже только по привычке.
На её место прислали парня. Это казалось непривычным — раньше такую работу всегда делали женщины.
Судно ушло дальше, на промысел, а Жанночка осталась где-то за кормой — в памяти, в порядке, к которому мы привыкли, и в тишине, которая иногда остаётся после хороших людей.

Третья смерть

Вот и март перевалил за середину и радовал хорошей погодой. Промысел шёл ровно, уловы были хорошие, а мысль о скором возвращении домой всё чаще всплывала в голове, поднимая настроение и ускоряя работу.
Я вспоминал наш отход почти зимой, в конце ноября, когда холодные, пронизывающие ветра с дождём загоняют людей в дома и квартиры, и только необходимость идти на работу выталкивает их наружу. Тогда мы уходили под серым небом, с промозглой сыростью.
А здесь — солнце Сахары. Даже пыльные бури, приносящие песок, скрипевший на зубах, почти не злили. Было тепло. Океан казался спокойным, почти доброжелательным… пока.
На той неделе рыбалка шла особенно хорошо. Дон спешил как никогда, пытался урвать побольше. С тралом ходили недолго: короткое траление — семь, десять тонн, и сразу постановка на обратный галс . Машина и цех работали без остановок. Экипаж привык к темпу, напряжение притупилось.
Это случилось семнадцатого марта. Помню всё так, будто было вчера.
Мы сильно порвались на вахте Зани  — третьего штурмана. Дон всегда был рядом: если уходил, то на несколько минут. Не потому, что не доверял, а потому, что знал — Заня только недавно произведён в третьи помощники, а опыта у него было ровно на «писарчука» , как мы называли четвёртого помощника, работающего под постоянным присмотром старпома.
На этот раз капитана не было около получаса.
Когда он вернулся, бросил взгляд на эхолот и тут же скомандовал:
— Вира трал!
Заня, сползая с глубины, давил и давил трал в грунт, явно не понимая, что происходит. В итоге самый уловистый трал превратился в клочья. Правое крыло и весь низ до кутка были разорваны.
На выборке старший тралмастер лишь качал головой и время от времени бросал взгляд на кормовой мостик , где стояли капитан и Заня, понурив головы, и матерился про себя.
Если сказать, что Дон был в ярости, — значит не сказать и половины.
Когда куток подтянули на слип, рыбы в кутке почти не осталось. Мы поставили другой трал. Тральцы сразу принялись за ремонт порванного, а старший тралмастер поднялся на мостик и спокойно доложил: после выборки потребуется время перед очередной постановкой — нужно заменить втулку ваерного рола . Работа несложная, но необходимая.
Дон понимал это, но всё равно сопротивлялся, резко и зло. В нём говорила гонка за рыбой.
Однако Марат был непреклонен:
— Если не хотим иметь проблему — надо менять втулку, — сказал он коротко и ушёл с мостика, даже не покурив и не выпив чая, как обычно.
Старший тралмастер знал своё дело. В базе его уважали все, капитаны буквально дрались за него в отделе кадров. Марату было всё равно, с кем идти в рейс — его опыт всегда давал надежду на улов.
Прошли с тралом час, выбрали и снова поставили. Дон курил без остановки, ходил смурной, мотался из рубки в каюту и обратно. Потом неожиданно крикнул лебёдчику:
— Позови старшего.
Нагим отозвался, и тот вышел на связь.
— Может, отложим на пару дней? — начал Дон. — Пока заходы хорошие, а потом всё поменяешь…
В ответ — тишина. Только слышно, как переговариваются тральцы, чинящие порыв.
— Я делал это на ходу, — спокойно сказал старший тралмастер, выждав минуту.
— Как это — на ходу?
— В прошлом рейсе. Меняли на тралении.
— А техника безопасности?
— Всё сделаем как надо. Закрепим надёжным стропом. Ваер никуда не денется.
Капитан помолчал:
— Ладно. Только быстро. Не хочу лишнее время тратить. Заходы хорошие, долго не пойдём.
Это был конец моей вахты. Тральцы начали замену втулки на ходу. Пришёл заспанный старпом, налил чаю и стал расспрашивать. Пока мы говорили, прошло пятнадцать минут. Я сдал вахту и уже был у дверей мостика, когда на траловой что-то грохнуло.
В динамике раздался душераздирающий крик Нагима.
Старпом и капитан ринулись к корме:
— Веди трал! — крикнул Олег мне на бегу.
Но трал начал закрываться.
Я схватил микрофон и крикнул лебёдчику:
— Что у вас там?!
Ответа не последовало. В динамике слышались только далёкие крики.
— ВРШ на единицу. Клади трал! — гаркнул Дон уже из-под лебёдки. — Будем брать как на зацепе!
Я не понимал, что происходит, сердце выскакивало из груди. Потом в эфире появился Нагим:
— Старшего убило! — прохрипел он в микрофон.
Кровь отхлынула от головы. Горло сдавило.
Рулевой закричал, что не держит, и судно кладёт лагом .
Мы перекинули управление и побежали в кормовую рубку.
Было около пяти вечера. Судно стояло без хода, как на якоре. На левом портале , на роле, не было ваера — он лежал в слипе. Второй ваер оставался на роле, оба уходили в воду перпендикулярно корпусу.
У левого борта сгрудились тральцы. Там же суетилась доктор над телом Марата.
Появились носилки. На них лежало что-то, накрытое брезентом.
Дон заскочил на мостик, дрожащими руками закурил и сказал:
— Голову пока не нашли.
Позже стало ясно: при переносе ваера на стопор  последний не выдержал нагрузки. Ваер, как струна, сорвался и срезал старшему тралмастеру голову. Два тральца рядом выжили: стояли с другой стороны хода ваера. Тело отбросило к борту. Голову нашли в его же сапоге, который отлетел в сторону, сорвавшись с ноги.
Новость быстро разлетелась. На промысле такое не скрыть. В эфире повисла пауза. Потом пошли короткие вызовы:
— «Принял».
— «Держитесь».
— «Соболезнуем».
Никто не спрашивал подробностей. Каждый и так понимал: работа на ходу, ваер, стопор. Каждый мысленно примерял это на своё судно.
Когда база приняла сообщение, сначала молчали. Потом сухо запросили данные: фамилия, должность, дата, обстоятельства. Всё по форме.
Кадры знали Марата. Через сутки пришла радиограмма: выражаем соболезнования семье, обеспечьте отправку тела, рейс продолжать. Обычные слова. Но в курилках базы долго говорили именно об этом рейсе.
Боль не ушла. Она просто упала на дно. Я ловил себя на том, что часто возвращаюсь мыслями к тому дню — не к удару ваера, а к более раннему моменту, когда ещё можно было остановить всё. Сказать «нет», настоять, не торопиться.
Иногда мне казалось, что я тоже виноват. Не напрямую — но своим молчанием, привычкой принимать ход вещей как должное. После этого случая я понял, что эта привычка тоже убивает.
Когда была годовщина, мы с женой зашли к Марату в его бывшую квартиру. Мы не договаривались заранее. Хотели постоять, сказать пару слов, оставить цветы.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял неизвестный нам мужик в домашних тапках. Спокойный, уверенный, будто всегда тут жил.
Я понял мгновенно: с этой женщиной он так и не расписался. Они жили вместе, строили планы, говорили о будущем. Оказалось — нет.
Мы ничего не сказали. Просто развернулись и ушли. Цветы так и остались у меня в руках. Больше с ней мы не общались. Для неё Марат закончился раньше, чем для нас.
Я долго шёл и думал, что море иногда честнее людей. Оно не обещает, не клянётся. Оно просто берёт — или отпускает, а люди могут предать молча, без шума, без крика.
К полуночи втулку заменили, трал выбрали. В нём было пять тонн рыбы. Даже траловые доски  не перекрутились.
Я не спал. Дон тоже.
С Маратом мы бывали в гостях друг у друга. Моя жена и его женщина работали в одном детском саду. Мы были молоды. А теперь его не стало.
На следующий день боцман сколотил ящик. Тело и голову бережно положили туда и опустили во второй трюм. Похоронили старшего тралмастера на родине в Башкирии.
Мы продолжили рейс. Но судно стало другим. Прачка надела свои красные носки и чёрный платок и так и не сняла ни то, ни другое до конца рейса.
Дон тоже изменился. Он командовал, но в голосе исчезла уверенность. Курил без остановки. Иногда подолгу стоял у иллюминатора рубки, не глядя ни на приборы, ни на море. Он не оправдывался, не объяснялся.
Экипаж изменился незаметно. В кают-компании стало тише. Когда Дон заходил — разговоры обрывались. Команды выполнялись точно, но уважение исчезло. Он был не тем, за кем идут, а тем, чьи приказы исполняют.
Как-то раз я поднялся в рубку.
— Если бы я тогда сказал «нет»… — тихо сказал Дон. — Марат был бы жив.
Я молчал.
— Я знал, — добавил он. — И всё равно согласился.
Потом глянул на меня:
— Они теперь смотрят иначе?
Я не ответил.
— Значит, правильно смотрят, — сказал он сам.
На промысле мы никогда не носили государственный флаг на рее. Берегли.
Утром я вышел на крыло покурить и увидел: на рее — приспущенный флаг.
— Это я, — сказал Заня, затягиваясь «Беломором». — Старая морская традиция.



Глава 5

Канадская зона

Наконец закончился этот мучительный март. Экипаж медленно оправлялся после смерти на борту, но рыба исчезла так же внезапно, как и появилась. Флот метался, многие были в пролове: траулеры гонялись за каждым хвостом, но удача улыбалась не всем. Капитан и экипаж нервничали.
Дон сутками не сходил с мостика — курил, как последний сапожник, и полностью забросил свой парусник. Спал там же, урывками, в телогрейке на диване штурманской рубки. Иногда казалось, что он не отдыхает, а просто выключается на несколько минут, как перегруженный прибор, и снова включается.
Булка  тоже ходила мрачная и заметно поубавила своей спеси.
Первого апреля, как обычно, замполит собрал общесудовое собрание. Коротко зачитал новости от руководства базы, партийных органов и профсоюзов. Говорить было особенно не о чем — план мы не выполняли уже вторую неделю.
Поднялся капитан. За эти дни он заметно постарел и осунулся — будто с него медленно, по капле, стекала сила. Он кашлянул в кулак, задержал взгляд где-то над головами и сказал тихо, без привычного нажима:
— Идём в Канадскую зону.
Добавил, что, по прогнозам специалистов, работы здесь не будет ещё дней двадцать, поэтому нас и ещё два траулера отправляют туда.
Это был шанс. Большой шанс.
Салон одобрительно зашумел. На лицах людей впервые за долгое время появилась осторожная радость — та, что приходит после долгого ожидания и ещё боится поверить сама себе.
Когда выбрали последний полупустой трал с медузой, капитан отдал команду траловой:
— Доски  — по-походному.
И надавил на ручку ВРШ  до упора.
Я впервые со дня смерти старшего тралмастера увидел, как у него посветлело лицо. Дон закурил, затянулся слишком глубоко и сразу закашлялся, будто поспешил вместе с дымом выпустить накопившееся за эти недели напряжение.
— Рыбка там сейчас валом валит… — сказал он больше себе, чем мне. Снова закашлялся, подавившись дымом. — Только там всё строго. Инспектора со всего света. Зона регулируется международной конвенцией, и мы её тоже соблюдаем. За каждый хвост отвечать будем…
Он помолчал, затем тихо добавил:
— Марат бы справился. Он такие районы любил. Мы с ним в Исландии — в море Ирмингера  — дважды путассу  ловили. Отлично сработали. И целый груз скумбрии сдали, а она там редкий гость.
Потом резко оборвал себя:
— Ладно. Работать надо.
Он ушёл, сгорбившись, и от этого казался ниже ростом, будто груз решений пригнул его к палубе. Казалось, ещё немного — и он срастётся с судном окончательно, станет его частью, а не человеком.
Траловая смена убрала тралы и закрепила доски на палубе. Это создавало странное ощущение: будто мы идём домой. Но курс лежал совсем в другую сторону.
Сначала мы бежали к танкеру на бакштов , а потом наш курс лёг на северо-запад, в Северную Атлантику.
С танкером встретились через три часа хода. Встали на бакштов и начали бункеровку . Работа эта непростая и требует хорошей погоды и слаженных действий капитанов и команды обоих судов.
Танкер выбирает максимально удобный курс — где нет качки и рысканья . Снижается скорость, а траулер следует в его корму на минимальном расстоянии, откуда подаётся бакштов — надёжный конец, который закрепляется на баке траулера, а потом по проводнику  передаётся топливный шланг и начинается перекачка топлива.
Это сложная операция, она опасна ещё тем, что может произойти разрыв шланга, и топливо загрязнит море. От обоих судов требуются хорошие морские навыки и командная работа.
На вторые сутки океан изменился.
Утром было пасмурно, но спокойно — длинная атлантическая зыбь шла ровно, без устали. Она монотонно клала траулер с борта на борт, раскатывая экипаж по койкам, а кастрюли — по камбузу.
Ветер тянул с северо-запада, сырой и холодный, с тем запахом тумана, который ещё не пришёл, но уже чувствовался в воздухе. Видимость держалась хорошей, и море казалось пустым и равнодушным — таким, каким оно бывает вдали от всех берегов.
Я стоял у радара, когда боковое зрение зацепилось за что-то на поверхности океана.
По правому борту дрейфовал непонятный объект — не буй и не бочка. Он то исчезал в ложбинах волн, то снова показывался.
— Справа двадцать — что-то болтается, — доложил рулевой. — Похоже, лодка.
Позвонили Дону.
Дон выскочил на крыло мостика сразу. Долго смотрел в бинокль, не отрываясь.
— Резинка… — сказал он наконец. — С мотором.
Сбросили ход и осторожно подошли ближе.
Это действительно была резиновая лодка — чистая, почти не тронутая океаном. Бело-серая, с навесным мотором. Чехол аккуратно застёгнут. Ни людей, ни вещей. Только верёвка болталась на носу и тихо постукивала о борт, когда лодку подбрасывало волной.
— Нехорошо это… — пробормотал кто-то на палубе.
— А чего хорошего… — отозвался другой.
— Готовьтесь принимать, — коротко приказал Дон. — Аккуратно. Без рывков.
Подошли с наветренного борта. Матросы зацепили её концом с гаком  и повели на слип . Там подняли на палубу. Лодка тяжело вышла из воды, заскрипела резиновым боком о край слипа, будто не хотела расставаться с океаном.
С неё стекала солёная вода, и в этот момент она выглядела особенно пустой — как брошенная одежда без человека.
Когда лодку поставили на палубу, народ оживился. Кто-то заглянул внутрь, кто-то потрогал мотор.
— Документы есть? — спросил боцман .
— Пусто, — ответили. — Ничего.
Дон спустился на траловую палубу, обошёл лодку, присел, провёл ладонью по борту.
— Новая… — тихо сказал он.
Потом выпрямился и уже по-деловому добавил:
— Записать в судовой журнал. Сообщить в базу. Дальше — не наше дело.
Он сказал это правильно, как положено. Но отвернулся сразу и закурил.
Было видно: эта лодка ещё долго будет стоять у него перед глазами. Лакомый кусочек.
Мы снова легли на курс.
Океан сомкнулся за кормой, будто ничего и не было. Только на палубе осталась чужая лодка — немой вопрос без ответа.
По приходе в порт лодку выгрузили и увезли. Моряки у отдела кадров болтали, что лодку забрал себе большой начальник базы, но это всего лишь слухи.
Весна и лето в Северной Атлантике — хорошая рыбалка, но туманы там — сплошное молоко. Морду лица от тубуса локатора  за вахту не оторвёшь. После тёплых мавританских просторов этого совсем не хотелось.
Больше никаких событий до конца перехода не произошло.
Разве что встретили финскую яхту, идущую на Карибы. Мы дали им свежего хлеба и воды. Они долго махали нам руками, пока белый парус не растворился за горизонтом.
Да, ещё несколько раз разошлись с контейнеровозами и балкерами , пересекавшими стандартные пути следования в Панамский канал и Южную Америку.
А океан вокруг становился всё холоднее и тяжелее — и всё чаще по утрам над водой начинало подниматься белое атлантическое молоко. Туманы Канадской зоны.

Галифакс

Контракт с канадским бизнесменом стал для нас серьёзным событием. База заключила договор сроком на пять лет. Согласно предписанию, мы направлялись в порт Галифакс , Новая Шотландия, на восточном побережье Канады — туда, где Атлантика дышит холодно и ровно, а порой даёт прикурить штормами, айсбергами и туманами.
На одиннадцатые сутки пути, утром, взяли лоцмана — высокого, крепкого мужчину лет пятидесяти в простой аккуратной форменной куртке. Без лишних слов и жестов, спокойный, уверенный в себе. Из тех людей, кто не командует громко, потому что его и так слушают.
Он стоял с биноклем в руке, время от времени бросая взгляд то на лаг , который врал безбожно, то на берег — будто сверяя показания приборов с тем, что давно и надёжно отложилось у него в памяти.
Судно шло резво: течение помогало, и траулер уверенно входил в повороты фарватера. Было ощущение редкого согласия — когда судно, море и человек работают как одно целое. Так оно и было. Лоцман был профи.
Справа по борту тянулись леса. Густые, хвойные, тёмные, они подступали почти вплотную к воде. Берег был каменистый, диковатый и немного загадочный. Глядя на него, я почему-то решил, что под этими кронами непременно должны расти настоящие грибы — и водиться волки с медведями.
Я кивнул в сторону берега и спросил:
— Мистер Пайлот, скажите, вы грибы любите?
Лоцман повернул голову, посмотрел сначала на лес, потом на меня.
— Да, — спокойно ответил он. — Люблю.
— А когда вы их начинаете собирать? — уточнил я, имея в виду сезон.
Он на секунду задумался и тем же ровным тоном сказал:
— С семи утра. Как только открывается супермаркет.
Я не сразу понял. Несколько секунд переводил взгляд с леса на лоцмана и обратно.
— То есть… в лес вы не ходите?
— А зачем? — искренне удивился он. — В магазине всё свежее, чистое и без песка.
В тот момент я ещё ничего не знал о свежих шампиньонах, которые здесь продавались круглый год. У нас грибы не покупали — их собирали. С корзиной, ножом и терпением. Иногда с промокшими ногами, комарами и даже медведями — зато свои.
Лоцман усмехнулся, заметив выражение моего лица.
— У вас это, похоже, целое дело.
— Да, — ответил я. — И развлечение, и отдых, и спорт… и вкусная еда.
Он коротко хмыкнул и снова приложил бинокль к глазам, показывая, что разговор окончен.
            Часа через полтора мы уже стояли у стенки. Галифакс встретил нас сдержанно: серое небо, тёмная вода. Вдоль причала тянулись старые кирпичные склады, грузовые краны, а дальше поднимался город — холмы, один за другим, покрытые хвойным лесом.
У причала уже стояли два мурманских БМРТ , и их присутствие почему-то сразу добавило уверенности.
К трапу подкатили две машины. Вместе с портовыми властями на борт поднялся хозяин контракта — Макс. Подтянутый мужчина лет пятидесяти, спокойный, внимательный. Рядом с ним была молодая девушка — его дочь Валерия.
Позже выяснилось, что она училась на экономиста, и отец часто брал её с собой на деловые встречи, считая это частью образования.
После оформления формальностей представители порта сошли на берег. Дон попросил меня остаться для перевода.
Макс передал капитану копию контракта, подробно объяснил условия работы судна, графики выгрузки и требования к продукции. Говорил без нажима, деловито и чётко. Потом попросил разрешения осмотреть судно.
До обеда мы прошлись по судну. Макс внимательно осматривал палубу, оборудование рыбцеха , мукомолку , задавал уточняющие вопросы.
Зашли на мостик: в штурманской рубке над картой склонился Беккер — Сергей, курсант мореходки, проходивший практику. Высокий, рыжий, двойник легендарного теннисиста. Он, с линейкой и циркулем в руках, был полностью погружён в прокладку курса.
Наше появление застало его врасплох. Он выпрямился, смутился и поздоровался на английском.
Макс пожал ему руку, а его дочь, встретившись с Сергеем взглядом, заметно покраснела. В этом коротком взгляде было что-то неожиданное и живое.
Беккер снова склонился над картой, стараясь исчезнуть в работе, но лёгкое напряжение уже повисло в воздухе.
Мы задержались ненадолго. Я объяснил назначение приборов, и Макс, явно довольный увиденным, пригласил командный состав и меня на ужин вечером.
Перед уходом девушка вдруг вернулась к двери штурманской и весело крикнула по-испански:
— Adi;s, Becker!
Сергей поднял глаза и улыбнулся — неловко, но искренне.
Позже я узнал, что отец её родом из Мексики, а мать девушки — канадка с ирландскими корнями. Потому и получилась такая редкая смесь: светлые волосы, тёмные глаза и высокий рост.
По окончании экскурсии капитан пригласил гостей в кают-компанию на обед. Наш борщ неожиданно пришёлся им по вкусу.
Вечером за нами к причалу подъехал микроавтобус, за рулём которого была Валерия.
Мы ехали через вечерний Галифакс: огни витрин, отражения света в мокром асфальте создавали праздничный настрой.
Ресторан находился в центре города, в старом каменном здании. Нас ждал отдельный зал, богатый стол и незнакомая кухня — устрицы, мидии в вине, рыба, мясо с ягодными соусами. Были приглашены и наши коллеги с соседних траулеров.
Разговор сначала шёл осторожно, потом всё свободнее. Границы языков и привычек постепенно стирались, и моя помощь в переводе требовалась всё реже.
На судно мы вернулись уже за полночь — довольные, хорошо навеселе и с ощущением, что этот день запомнится надолго: лесом, супермаркетными грибами и коротким взглядом на мостике, который иногда значит больше, чем любые договоры.
На трапе нас встретили Рыжий — радостно виляя хвостом и прыгая на грудь, — и замполит с привычным надменно-серьёзным лицом-маской.
Капитан только махнул рукой…

Инспектор Гарри

Утром наши три судна готовились к выходу из Галифакса. Гавань ещё была притихшая, сонная: над водой висел лёгкий туман, город только начинал просыпаться.
Вскоре к борту подкатила машина, и лоцман поднялся на мостик — тот же самый, что накануне заводил нас в порт. Но на этот раз он был не один.
Вместе с ним пришёл высокий худой мужчина лет тридцати пяти, с длинными пышными бакенбардами и взглядом, в котором угадывались холодная внимательность и лёгкая насмешка. Его осанка, лицо и даже манера держаться напоминали Клинта Иствуда из старых вестернов — тот самый «тип Иствуда», когда кажется, что он сейчас снимет шляпу, сплюнет за борт и скажет пару слов так, что все сразу замрут.
Но вместо этого он спокойно достал блокнот и коротко представился:
— Гарри.
Гарри оказался морским инспектором ИКНАФ . Шатен, худой как велосипед. Карие глаза прятались за очками.
Он сообщил, что проведёт на борту почти месяц, контролируя вылов, размер ячеи трала, соответствие орудий лова правилам, сортировку рыбы и соблюдение всех предписаний.
Говорил спокойно, почти сухо, без эмоций — как человек, привыкший к тому, что его слушают.
Контраст между ковбойской внешностью и деловитым канцелярским тоном был забавным. Казалось, он мог в любую секунду стать героем вестерна, а вместо этого тихо и методично наблюдал за нашей работой.
Экипаж воспринял его появление сдержанно. На траулере не любят неожиданных пассажиров, особенно тех, кто появляется перед самым выходом и сразу начинает наблюдать за всем происходящим.
Гарри, однако, сразу дал понять, что мешать работе не собирается. Но и закрывать глаза ни на что не будет — это ясно звучало в его сугубо официальном тоне.
Когда власти закончили формальности, мы отдали концы. Почти одновременно вышли и два других наших судна.
Галифакс остался за кормой — аккуратный, спокойный, уже немного чужой.
Курс взяли в заданный район промысла, где уже работала группа судов.
Переход начался тяжело. К вечеру задуло. Волна быстро росла, ветер крепчал, и судно вынуждено было сбросить ход. Мы кое-как ковыляли со скоростью шесть узлов, не больше, а потом ещё двое суток держались носом на волну, проклиная погоду и неустанно поглядывая на барограф .
Корпус глухо принимал удары. Морская вода каталась по траловой палубе до лебёдки и обратно. Всё вокруг скрипело и подрагивало.
В такие моменты разговоров становилось меньше. Камбузный персонал страдал, но работал — не сдавался.
Гарри держался вроде спокойно, но выглядел неважно и в кают-компанию почти не ходил.
Галифакс остался далеко позади. Впереди был промысел, десятки судов и месяц жизни под пристальным вниманием инспектора.
Работа начиналась по-настоящему.
Было ещё холодно, и вокруг плавали рапаки  — обломки айсбергов. Иногда они попадались довольно большие и представляли серьёзную опасность. Ночью включали ледовый прожектор , и в его свете эти ледяные глыбы становились хорошо заметны.
Поскольку я постоянно переводил, общаться с Гарри приходилось много.
В первое спокойное утро после шторма мы стояли на мостике. Он неожиданно протянул мне пачку сигарет и выбил одну. Я принял её, благодарно кивнув.
Гарри стал рядом, отхлебнул из стакана чай и посмотрел на меня так, будто нам предстоял важный разговор.
— Как проводишь время на судне, когда нет работы? — неожиданно спросил он, делая затяжку.
Я улыбнулся. Мне хотелось этого разговора, неофициального, дружеского.
— Да, обычные вещи… читаю книги из судовой библиотеки. По субботам баня, кинофильмы и чай с друзьями. Иногда шахматы.
Он поднял бровь.
— Шахматы?
— Да, — сказал я. — Иногда играем. Это помогает отвлечься и просто пообщаться.
Гарри усмехнулся и прислонился спиной к локатору.
— Интересно… Мне нравится. Не так уж плохо.
— Если есть желание, можем сразиться, — сказал я. — На доске не страшно ошибиться, а выиграть приятно.
Он кивнул и коротко ответил с лёгкой улыбкой:
— Завтра начнём. Посмотрим, кто сильнее.
На следующий день мы действительно начали играть.
Гарри расставлял фигуры аккуратно, почти церемонно, словно проверяя каждую клетку. Даже бережно.
Я сразу заметил, что он мыслит иначе, чем я привык. Иногда делал неожиданные ходы, ставившие меня в замешательство. Но это было интересно и даже захватывающе.
Он явно был сильным игроком — чувствовалось, что когда-то занимался шахматами серьёзно. Я же оставался обычным самоучкой.
Надо отдать Гарри должное: за этот месяц на борту он преподал мне немало уроков и показал шахматные комбинации, о которых я раньше и не слышал.
А позже, когда работа вошла в колею, на судне появилось новое ритуальное время — чашка чая, лёгкий дым сигарет и шахматы с Гарри.
Постепенно это стало не только развлечением, но и способом лучше узнать друг друга.
Из рассказов Гарри я узнал много нового о Канаде, о его жизни и семье.
Да и мой английский заметно подтянулся.

Лобстеры

Когда 17 апреля у меня родилась дочь, я ждал этого дня с нетерпением и по несколько раз бегал в радиорубку.
Вечером радист принёс радиограмму.
Я прочитал и тихо сказал:
— Дочка.
Экипаж зашумел, поздравляя.
На следующий день, к моему счастью, мы подняли трал под завязку и легли в дрейф, бункера были заполнены рыбой, на палубе тоже гора.
Капитан приказал накрыть стол, и мы праздновали с вечера до следующего утра. Практически весь экипаж принимал участие.
Через три дня после праздника на промысел пришёл ещё один наш «Бармалей» , и на его борту — новый старший тралмастер для нашего судна.
Звёзд с неба он не хватал, но работу свою знал и человеком был приятным.
Однажды на моей ночной вахте мы выбрали очередной трал, и Гарри засуетился на палубе больше обычного. Во время выливки рыбы  он то и дело приостанавливал работу.
— Что там? — спросил я сменного.
— Да полно лобстеров.
Стало всё понятно. Нам их категорически запрещалось брать. Каждый лобстер должен был быть выброшен обратно в море — что мы и делали. Обычно попадались единицы, но на этот раз их было много, и Гарри внимательно всё контролировал.
В Канаде с этим строго. Я слышал, что пару судов арестовали и доставили в Галифакс, где на них наложили миллионные штрафы, а капитанов уволили и лишили рыболовных билетов.
Я никогда раньше не видел лобстеров вблизи и не пробовал — только на картинках.
Однажды вечером, когда мы ели строганину  у Нагима  под лебёдкой, он, сверкнув золотой фиксой, спросил:
— А ты лобстеров пробовал?
— Нет, конечно, — пробурчал я с набитым ртом.
— Понятно… Попробуешь ещё. Жизнь длинная, — многозначительно протянул он.
На следующей ночной вахте, часа в два, начпрод  вдруг зачастил в туалет. Уже два раза сходил и снова заканючил, что надо.
— Да иди ты с Богом, — сказал я, устав от его нытья.
Прошло минут десять, потом ещё десять. И вот с левого борта открылась дверь, и ввалился Самвел  с пакетом в руках. Положил его на планшетный столик  и позвал меня.
Я сначала не понял, что это.
Он наклонился ко мне в темноте и прошептал:
— Лобстер. Варёный. Пробуй, Андрей-джан, — чистое здоровье.
Под бумагой на картоне лежали куски белого мяса, уже заботливо вычищенные из панциря.
Он сразу же подцепил своей клешнёй самый большой кусок. Я тоже взял и откусил. Необычный вкус и запах мне сразу понравились.
— Острым паром сварили, в котельном отделении. А как иначе? — прошептал начпрод с набитым ртом.
На следующий день он рассказал всю эпопею.
Как оказалось, наши моряки не промах. Матрос с палубы под наблюдением Гарри бросает лобстера за борт — но тот почему-то попадает прямо в зюзгу  другого матроса из рыбцеха.
Именно того, кто вовремя и заботливо выставил её из иллюминатора палубой ниже.
Так лобстер и оказывался в рационе рыбаков.
Гарри, конечно, ничего не знал и даже не догадывался, какие у нас ушлые ребята.
Больше никогда и нигде в жизни я лобстеров не ел. Дорого больно.
Так я и попробовал своего первого и последнего лобстера — посреди Атлантики, под носом у канадского инспектора.
Первая неделя промысла принесла хорошие уловы и постоянные подвахты  в рыбцеху. Работая в режиме восемь часов вахты и четыре — подвахты на шкерке  рыбы, я почти не имел личного времени.
В ту неделю с Гарри общались редко — иногда перекидывались словами на выборке трала, да один раз сыграли партию в шахматы, которую я благополучно проиграл.

Снова берег

Время пролетело незаметно. Потеплело, пошли туманы — плотные, как молоко.
Вахта превратилась в сплошное «удовольствие».
Резиновые тубусы локаторов давно расплавились от солёного пота штурманов и капитанов, но мы, продолжая традицию, неустанно пялились в них.
После вахты, придя в каюту, долго отмывали чёрную полосу вокруг лба и глаз. Старая резина плавилась от солёного пота, оставляла жирный отпечаток на наших молодых физиономиях.
Многие так и работали — занырнув в канадский туман, выныривали из него только через шесть месяцев. Хорошо, если с полными трюмами.
Бывали дни и даже недели, когда траулер жёг топливо, бегал как угорелый, а поднимал пустые тралы. Рыба откатывалась в неизвестность, и только случайные уловы позволяли держаться в пределах суточного задания.
У нас же рыбка шла неплохо, и в начале мая мы пошли на выгрузку в небольшой порт на восточном побережье Новой Шотландии с интересным названием Шит-Харбор .
На судне царила радость. Мы шли в порт — а это значит берег, что-то новое, возможно увольнение. Ближе к побережью туман рассеялся, и мы впервые за две недели увидели океан.
В ту ночь мне снова приснился мой любимый сон.
Голубое небо. Деревянный домик. Сарай.
Я стою на вершине холма у колодца. Внизу — зелёная трава, усыпанная одуванчиками и белым клевером.
Я смотрю вперёд — и усилием воли отрываюсь от земли. Лечу. Чувствую упругость воздуха, запахи лета, слышу воркование голубей.
Резкое дребезжание судового телефона оборвало полёт.
— Давай на мост. У нас гости, — рявкнул в трубку Дон.
Рядом с траулером шёл спасательный буксир, на борту которого была надпись белым по красному — морская инспекция Канады.
Через двадцать минут резиновый бот с двумя мощными моторами ткнулся носом в наш борт. По трапу поднялись трое здоровенных, хорошо экипированных мужиков.
Проверяли всё: изучали документацию, заглядывали в трюма с каким-то прибором, измеряли ячею тралов.
Три часа лазили по судну.
В итоге выдали бумагу: всё в порядке.
И вот тут началось наше знаменитое гостеприимство.
Стол уже был накрыт. «Смирновка» , борщ, закуска. Первая — за встречу. Вторая — за работу. Третья — за рыбаков. Потом ещё.
Когда литровая бутылка опустела, Дон достал «Гуся» . А «Гусь» — он-то два с половиной литра…
И понеслась «Косая в щавель» .
К пяти вечера инспекторов грузили обратно в их резиновый бот. Половина экипажа смотрела, как они, в дым пьяные, весело махали руками.
В порт мы пришли только к полуночи.
Утром у трапа стояли два полицейских. Что они охраняли, было не совсем понятно. Наверное, нас и наш красный флаг на корме.
После обеда я курил у трапа с вахтенным, когда оба полисмена поднялись на борт и попросили показать траулер. Дон разрешил.
Мы прошлись по судну. Потом они попросили показать мою каюту. Сели, разговорились, я заварил им нашего грузинского чая. Посреди разговора ни о чём вдруг один из них спросил:
— Ты не хочешь остаться в Канаде?
Я помолчал, сделав вид, что не понял, о чём речь, и спросил:
— Можно посмотреть ваш револьвер?
Он усмехнулся, достал оружие, высыпал патроны в ладонь и протянул мне. Один патрон упал на палубу и подкатился к моей ноге.
Я нагнулся, поднял его левой рукой, а в правой уже держал револьвер.
Лицо полицейского вытянулось. Его напарник напрягся.
Я спокойно поставил патрон на стол пулей вверх, осмотрел оружие и вернул.
— Не-а, — протянул я. — Меня дома ждут жена и родители. Родина одна.
И я действительно так думал. И этим ответом всегда гордился.

Ямада-сан

Гарри ушёл на последней выгрузке. Прощаясь, он пожал мне руку и сказал, что в шахматах я уже не самоучка. Недоигранная партия осталась стоять на доске в моей каюте.
На его место пришёл новый инспектор — японец.
Ямада-сан . Маленький, щуплый, лет сорока. Любитель выпить.
Когда мурмаши  подвезли его к борту нашего судна, матросы подняли его вещи — целую кучу коробок. Среди них было два ящика «Смирновки».
Со временем мы поняли, что он не просто инспектор. Он часто спускался в цех, делал замеры, изучал внутренности рыбы. Скорее морской биолог.
Десять дней он работал исправно. На одиннадцатый не вышел на выборку.
Вечером накануне Дон, технолог, стармех и старший тралмастер пили за дружбу народов. После третьей бутылки Ямада отрубился.
Дон, опрокинув ещё рюмку, вдруг сказал:
— Хрен вам, а не Курилы …
И показал руками неприличный жест.
Это было неожиданно. Я знал, что в нём жила своя тихая нелюбовь к власти.
Два дня Ямада не появлялся. Потом вышел, попросил у повара лук.
В кают-компанию есть он не ходил. Готовил сам. В каюте у него стояли ящики с продуктами, маленькая печка, посуда. У нас он брал только свежую рыбу и лук.
Однажды, узнав от Дона о моей дочери, Ямада-сан протянул мне конверт, перевязанный ленточкой. Внутри лежали двадцать долларов.
— Это старая японская традиция, — сказал он.
По тем временам это была немалая сумма.
Деньги мы потратили на дочь. А конверт долго хранился дома — вместе с фотографией, где мы втроём: я, Ямада-сан и каким-то образом примостившийся рядом Прутик.
Ямада-сан сошёл на берег так же тихо, как и появился.

В поисках счастья

К концу третьей недели промысла мы забили трюмы и пошли на выгрузку. Указание было следовать в порт Шит-Харбор — небольшую гавань — раньше это была рыбацкая деревня. Уютное местечко для стоянки судов, укрытое от бурь и невзгод.
На этот раз прибыли рано утром, без приключений. После формальностей сразу началась выгрузка.
Погода была тёплой, воздух пах солёной водой и свежими соснами. По голубому небу плыли лёгкие облака, городок выглядел особенно уютно. У трапа стояла полицейская машина, внутри скучали парни. Над гладью залива кружились чайки, крича и пикируя на воду. Настоящая идиллия.
Около десяти мне снова позвонили — прибыл арендатор. Как обычно, я переводил.
Сегодня Макс был в отличном настроении, рядом с ним — его дочь. Мы с Доном встретили его на трапе. Он сообщил радостную новость: удалось заключить ещё один контракт — теперь уже с тремя мурманскими траулерами на ловлю окуня на банке Флемиш-Кап .
— Прекрасное утро, — подытожил Дон, щурясь на солнце.
Окончание выгрузки планировалось на поздний вечер следующего дня. После обеда народ собрался в увольнение, замполит раздал паспорта экипажу.
Перед самым ужином неожиданно зазвонил телефон, и Беккер попросил помочь. Когда я вышел к трапу, он и Валерия сидели внизу, у борта, на деревянном брусе причала. Я спустился и сел между ними. Вечернее солнце слегка слепило глаза, я поворачивал голову то к нему, то к ней, переводя признания в любви. Их тихий смех и русско-английские слова сливались с тишиной уходящего дня, запахом солёной воды и свежего дерева и рыбы.
Они договорились встретиться завтра в девять утра.
— Спасибо, — сказал Беккер, пожав мне руку.
— Спасибо, — сказала она и поцеловала меня в небритую щёку. Я улыбнулся, чувствуя лёгкую дрожь, радость и неловкость.
Около семи вечера позвонил «Электрон»  и пригласил на чай. Я зашёл в каюту — там уже сидели все наши. Стол был накрыт щедро: водка, закуска, банка чёрной икры с голубой крышкой.
— Что за праздник? — спросил я, не скрывая восторга.
Все молчали. Потом «Электрон» наполнил рюмки:
— Прощаемся, парни. Я ухожу искать своё счастье.
Сначала я не понял. Потом дошло. Мы молча выпили, сразу налив по второй. Он рассказал, что сегодня был в городе и купил билет на автобус до Галифакса, а дальше — как Бог даст. В Союз он не вернётся. В тридцать два года он решил осуществить свою старую мечту.
Мы сидели почти до моей вахты, слышно было только, как в машине молотил дизель, да временами за иллюминатором проезжал очередной грузовик, загруженный палетами  нашей рыбы.
В шесть утра, на рассвете, он покурил с вахтенным, пожал ему руку — и ушёл. Он шёл пешком в сторону от судна, и ветер раздувал полы его куртки. Потом обернулся и помахал на прощание.
В то утро ушли ещё двое: Беккер и четвёртый механик, молодой парень, делающий второй рейс после мореходки.
В девять утра Валерия подъехала к трапу. Через минуту Беккер сбежал вниз, с пустыми руками, не спеша сел рядом с водителем. Машина рванула с места, коротко пикнув на прощание. Больше мы их не видели.
Через полчаса замполит истошно заорал по судовой трансляции:
— Экипажу сдать паспорта!
Многие в душе радовались, поддерживали и завидовали ушедшим. Верили, что в Канаде их ждёт счастье.
Прожив почти всю жизнь вне Родины — сначала в Европе, потом на краю света, в Австралии — я понял: человек связан невидимыми нитями с местом, где родился, где прошли юные годы. Вот почему в старости нас тянет вернуться — увидеть те деревья, вдохнуть тот воздух, пройти по пыльным улочкам, а может, и по проспектам, и встретить друзей детства.
Когда-нибудь учёные откроют эти нити и поймут причину той ностальгии, которая особенно остро гложет нашу душу в старости.
Я думаю, что каждый имеет право на счастье. И эти ребята тоже. Они привыкнут, растворятся в чужой культуре, выучат язык. Но станут ли они счастливыми

Глава 6

Флемиш-Кап

На промысел мы вышли без электромеханика, четвёртого механика и курсанта . Все оказались заменимы — работа судна не пострадала.
После этих событий замполит  стал подозрительнее. Казалось, он нюхал судовой воздух в поисках новых беглецов.
Начался май — туманный и тёплый. Тяжёлую телогрейку  уже можно было не надевать, перебегая в кормовую рубку  на постановку трала . Рыбалка постепенно затухала, и через десять дней база  перевела нас на ловлю окуня на банке  Флемиш-Кап  — финальный аккорд перед окончанием промысла.
Вскоре подошёл катер с мурманского траулера, и мы тепло распрощались с маленьким японцем — Ямадой-саном.
Иногда, перебирая старые фотографии, я пытаюсь вглядеться в выражение наших лиц того рейса: Прутик, Ямада-сан, я сам… Но тщетно. То ли качество снимка плохое, то ли очки Ямады мешают — я так и не могу встретиться с его взглядом.
Флемиш-Кап встретил нас туманами и холодной погодой. Рыбалка шла лучше, рыба была ценная, но работать на склонах подводных пиков было трудно — первую неделю тралы изорвали вдрызг. Старший тралмастер  крыл нас по-чёрному и был прав. Он сутками не ходил в каюту, ел у лебёдки, не снимая фуфайку и сапог.
— Кто вам сказал, что будет легко? — бурчал Дон
, сжигая сигарету за сигаретой. — В подвале у кассы  посмотрим, как вы запоёте, голубчики…
Постепенно мы приноровились, пришёл успех, и работали до тех пор, пока трюмы снова не забили полностью.
Мне нравилось работать с риском и максимальным напряжением. Во мне просыпался древний инстинкт охотника, рыболова. Экран локатора был забит целями, видимость местами — ноль. Акустик  каждые полчаса забегал на мостик:
— Много гоняете радар на высоком . Запчастей нет. Если что, зюзгой будете туман разгонять, мать вашу, — бурчал он больше для вида. Хороший был моряк, опытный инженер. Мы привыкли к его бурчанию, но старались, как могли, аккуратно эксплуатировать оборудование.
Помню я эту рыбалку, как сейчас. Подходишь к склону, а на нём косяк  окуня кружится в своём известном только ему танце. Кружится по велению природы и инстинктов. Так было всегда, ещё до изобретения сетей. Моя же задача — снять его аккуратно, как ножом срезать. И вот он — самый ответственный момент, выход на него. Я хватаю микрофон и, стараясь быть спокойным, командую «майна»  на полной, и лебёдка пошла, родимая, зашумели ваера , опуская в тёмные глубины трал. Ты чётко видишь, как нижняя подбора  скользит по склону, и вот она достигает косяка — начинаются заходы . Один, два, три — мотается лента самописца , чертя на бумаге чёрную жирную полосу. Рыба! Ты её взял.
Дон тоже улыбается, когда такой куток , полный окуня тонн на тридцать, всплывает из морской бездны, плескаясь на поверхности, ослепляя кричащих чаек своим кирпично-красным цветом. В салон на ужин заходишь спокойный и видишь, как офицеры достойно и уважительно здороваются. Вот так бы всегда. Но рыба то есть, то нет, рыбацкая удача переменчива.
Путь домой
Наконец настал тот день, когда мы услышали от Дона:
— Последний трал!
На выборку  вышли все, кто не спал. Красный куток всплыл, как огромный поплавок, и чайки с гвалтом закружились над ним, выхватывая рыбу, стараясь урвать кусок пожирнее. Рыбы было около пятнадцати тонн. После выливки в бункер  Дон торжественно рыкнул в матюгальник :
— Доски  по-походному, идём домой!
Судно развернулось на восток. Наконец-то после долгих месяцев промысла мы выключили огни на траловой палубе. Попрощались с промыслом на УКВ , и нам тоже пожелали счастливого плавания и семь футов под килем .
На следующее утро Дон вышел из радиорубки злой, как собака. Закурил, наорал на Заню просто так и, чертыхаясь, стал рыться в ящиках стола в поисках нужных карт.
Всем это было уже привычно: в девять утра по трансляции объявляли второму штурману срочно зайти на мостик — пусть знают, кто в доме хозяин.
Когда я пришёл на мостик через семь минут, Дон разразился тирадой о том, что на судне можно быстро найти кого угодно, только не того, кто нужен. Я молча вытащил требуемые карты: север Великобритании, проход Пентленд-Ферт  и подходы к порту Аллапул — в простонародье Алапуловка .
Там мы должны были снять часть экипажа с арестованного траулера проекта «Атлантик» . Судно уже три месяца под арестом стояло на якоре, и держать полный экипаж было нецелесообразно. Часть людей уже отправили домой, и теперь пришла наша очередь забрать ещё двадцать человек.
В Алапуловку пришли ранним утром. Встали на рейде . Рассвет раскрасил природу тёплыми красками. Небольшая бухта среди тёмных скал, её воды, отражавшие высокое голубое небо, — суровая красота северных широт.
Несмотря на лето, утро было холодным, без ветра. Внезапно идиллию нарушил тифон  катера, подошедшего к борту.
Прибыл судовой агент и власти. Всё прошло гладко, разрешение на снятие части экипажа подтвердили. На борту арестованного траулера останется только двенадцать человек — минимум для безопасной стоянки и перехода судна.
Капитан сказал, что пересадку экипажа проведут после обеда, а выход в море — сразу, как будем готовы.
Пока мы с Доном прощались с агентом и властями, на мостик заскочил стармех :
— Мы тут на переходе левой шлюпке дизель перебрали, — сказал он, закуривая. — Надо испытать на воде. Полчасика погуляем и назад.
— Нет проблем, — согласился Дон. — До обеда успеешь?
— Да о чём речь, сам пойду в шлюпке, — сказал он.
Вскоре нас спустили на воду: я, старший механик и матрос из траловой команды — Орест. Акватория стоянки была пуста — только наше судно и арестованный «Атлантик».
Стармех дал газу, рванули к противоположному скалистому берегу. Минут через пятнадцать, сделав несколько реверсов , развернулись обратно — и вдруг мотор стих.
Стармех согнулся над движком, но быстро стало ясно: проблему здесь не решить.
— Рацию давай, — крикнул Дед.
Рации у меня не было. Только аварийный коротковолновик для SOS.
— Не заведёмся, — сказал он. — Надо идти на вёслах.
Мы взялись за вёсла. Гребли минут пятнадцать — без особого успеха.
Погода начала портиться. Тёмная туча выросла над головой. Ветер усилился, хлынул шквалистый ливень. Нас промочило мгновенно, а короткая злая волна швыряла шлюпку, неся нас на буруны . Чёрные скалы в сотне метров от нас.
Штормовой порывистый ветер, ливень и волны сделали своё дело. После получасовой борьбы на вёслах шлюпку сдрейфовало  и ударило о камни. Её потащило вдоль берега, разбивая сильнее и сильнее. Матрос не выдержал и первым выскочил на плоский валун. За ним — я. Стармех вцепился одной рукой в борт, другой — в движок; я видел его лицо, перекошенное страхом. Видел, как его уносит на полузатопленной шлюпке, но ничего сделать не мог.
Было около двух часов дня, когда мы выбрались на крошечный пятачок перед гротом. Под ногами — вода. Над головой — чёрные нависающие скалы, метров двадцать. Одежда мокрая, ветер, холодно. Сильно шумел прибой, и волны с грохотом разбивались о чёрные скалы. Сигареты и спички промокли. Сняли одежду, выжали, снова надели. Через полчаса стало терпимее. Залезли поглубже в грот — сильно это не помогло.
Летний день близился к концу. Непогода продолжалась до темноты с переменным успехом. За нескончаемой пеленой и шумом дождя мы ничего не видели и не слышали.
Когда стемнело, надежда начала таять. Я вслух рассуждал, что нас будут искать, что, возможно, поднимут вертолёт. Говорил больше для матроса. Он сначала молчал, потом заговорил с матерью.
— Мы умрём здесь? — вдруг спросил он.
— Нет. Три часа до рассвета. Нас найдут.
Мы снова пошли кругами, начали хлопать в ладоши, петь. Двадцать минут «тумба-юмба»  — и снова тепло. Какое-то время задремали, прижавшись спинами друг к другу, сидя на деревяшке, принесённой прибоем. Тогда Орест снова заговорил с матерью — красиво, певуче, по-украински. Потом начал петь. Пел долго, и я задремал под его пение.
Очнулись мы от крика. Небо уже посветлело, и погода наладилась. Вода с отливом ушла далеко. Мы сидели на скале. Шлюпка торчала, застрявшая между камней, метрах в ста от нас.
Сверху крик. Стармех — живой! Он спускал нам сумку на верёвке: вода, еда, сигареты, зажигалка, два серых пледа. Наконец согрелись, покурили. Через полтора часа дно под нами окончательно оголилось. Красивый жёлтый песок, маленькие крабы бегали повсюду.
Закрепив верёвку, спустились вниз на оголённое песчаное дно и через двести метров вышли на пологий берег. Там нас встретил стармех — целый и невредимый, и даже весёлый. Рядом стоял мужчина, который помог нам всем этой ночью.
Оказалось, что Деда выбросило на более пологий, удобный участок почти без скал. Он успел удачно выпрыгнуть, даже не замочив ног. Шлюпку потащило дальше, где она и застряла между камней. Позже он увидел огонь и вышел к дому местного фермера. Без знания языка сумел объяснить ситуацию. Под утро они нашли нас.
Мы от души поблагодарили фермера. Когда стармех обнял его, тот смутился. Крупные руки, обветренное лицо — человек из другого мира, но Человек. Я забыл его имя, но навсегда запомнил его лицо и большие, уставшие от работы руки.
Вскоре на горизонте показался наш катер, со старпомом  во главе. Когда они ткнулись носом в песок, я увидел злое и невыспавшееся лицо. Всю ночь не спали — думали, как искать, где искать. Метал молнии Олег; капитан был на грани того, чтобы вызвать поисковый вертолёт, но после консультации с базой решил подождать до утра.
— Они нам такую цену заломили… Капитализм! Слава Богу, погода утихла, а то замёрзли бы здесь, как цуцики , — заключил он, закуривая, и улыбнулся.
Его круглое и большое лицо теперь излучало доброту и комичность.
На прощание мы ещё раз от всей души поблагодарили доброго шотландца и полезли в катер. На шлюпочной палубе Дон встретил нас суровым взглядом, но с облегчением в глазах. Было видно, что он не спал всю ночь. Сразу погнал нас в баню, заранее подготовленную по такому случаю. После парилки позавтракали и пошли спать.
Впервые за последние сутки, оказавшись в мягкой постели, я ощутил усталость. Одеяло, словно лист железа, давило на грудь и не давало вздохнуть. Всё тело болело, саднили сбитые в кровь коленки и локоть. Но в голове пульсировала мысль: все живы, и я тоже. Слава Богу!
Пока мы отдыхали, Дон распорядился взять на борт двадцать человек с арестованного судна. Разместили всех, как могли. Нам ведь не привыкать.
У меня в каюте на диване поселился матрос Миша с забавной фамилией Пшик. Хитрый такой, но хвалился, что плов хорошо готовить умеет. Рассказывал, что, когда служил в советском флоте, с ним служил узбек, который и научил его делать отменный плов. Миша закурил, глубоко затянувшись и выпустив плотную струю дыма, мечтательно сказал:
— Помню, салагой  я был, картошку чищу в наряде, а он дал мне миску плова, накормил меня, а потом говорит: «Ты приходи на камбуз почаще, Хахолик , плов научу готовить» — и захохотал весело и беззаботно.
— Где же ты теперь, Жасур? — вздохнул Миша и жадно затянулся. — Дружили мы сильно тогда на нашем СКР , в гости на родину приглашал он меня. Где ты теперь? — ещё раз произнёс Миша и лёг на диван, укрывшись одеялом, с журналом в руке.

Путь домой

На переходе с погодой нам повезло, и экипаж приводил судно в порядок перед заходом в порт. К Пентленд-Ферту по времени подходили на встречном течении. Решили за шесть часов снизить скорость до минимума, чтобы не жечь лишнего топлива — дождались прилива и вошли с попутным течением. Разогнались, конечно, как хороший контейнеровоз, на всех парах.
Несмотря на то, что за четыре месяца в тропиках судно порядком обросло по ватерлинии , мы проскочили пролив на семнадцати узлах — и это ещё не на самом большом течении.
— Вот бы всегда так домой лететь, — размечтался Заня, сдавая мне вахту.
Дон только хмыкнул, принимая его мечты, но всей душой ему не хотелось в порт. Там его ждало только бесконечное разбирательство за смерть на борту.
На следующий день на смене вахт радостный Заня сообщил мне, что дали заход на двое суток экипажу в Антверпен, на отдых (рыбаки называли его Антряпкиным ). Ну что же, заслужили. План выполнили с лихвой — за смерть на борту и троих сбежавших мы были прощены. Экипаж радовался от души. Все ведь шли заработать, и самое главное — купить машины.
Продавали там сильно подержанные авто, многие были лет по десять как минимум, многие без документов и технического осмотра, но это было неважно. Однако страсть обладания иностранным автомобилем была настолько велика, что перекрывала все проблемы. Технические же решения всегда можно было найти с помощью наших умельцев.
Антверпен встретил нас хорошей стоянкой у причала почти в центре города. Замполит разбил всех нас на группы по три, и экипаж, свободный от вахт и работ, отправился в город. Часа через три к судну стали подкатывать первые авто. Здесь были и «Мерседес» Дона, и «БМВ» стармеха. К вечеру первого дня около тридцати машин стояло вдоль борта стройными рядами, и счастливые, гордые владельцы демонстрировали свои сокровища сотоварищам по счастью и делились впечатлениями о покупках. Некоторые сидели в салоне по несколько часов, наслаждаясь обладанием мечтой.
В этот день я не нашёл себе по цене то, что мог позволить, поэтому ходил по причалу и присматривался, что купил экипаж. Подскочил Манюня:
— Пошли, посидим, покажу, что купил.
Мы подошли — чёрный, приземистый, широченный автомобиль «Форд». Машина старая, и даже очень, наверное, 60-х годов. Где он её откопал?
Забегая вперёд, скажу, что через некоторое время я встретил Манюню в отделе кадров, покурили, поболтали, я спросил, как машина.
— Да продал я её на хер, — зло сказал Манюня. — Шесть горшков, бензин пьёт, как я молоко, по 16 литров. Пока до Харькова доехал — ползарплаты на бензин угробил.
Наутро к трапу траулера подъехал очередной продавец подержанных машин. Он усадил нашу группу в свой микроавтобус, и минут через двадцать мы уже стояли во дворе, заставленном автомобилями на любой кошелёк. Их было штук двадцать. Хозяин ходил между рядами, хлопал по капотам и сыпал названиями, а мои товарищи сразу потянулись к «Мерседесу» у забора. Я прошёлся вдоль рядов, посмотрел на картонки с ценами и понял: по карману мне только зелёная малышка у самого крыльца.
Это была «Талбот-Симка» . Красивая, зелёная, со всеми причиндалами, невиданными доселе, такими, как стеклоподъёмники, круиз-контроль, велюровый салон. Я сел за руль, вдохнул запах велюра и сдался: отдал свои кровные восемьсот долларов за это чудо техники. Машине было почти одиннадцать лет, и я благополучно, без ремонтов, ещё ездил на ней три года, а потом она перестала заводиться.
Когда назавтра мы загрузили машины на борт судна, наш траулер напоминал дикобраза, но вместо иголок он ощетинился автомобилями. Сдали лоцмана , который всю дорогу балагурил по поводу нашего счастья иметь такие автомобили. Полностью его шуток я не понимал, но подтекст был ясен.
На этот раз Дрогден  проходили ночью, на моей вахте и частично на вахте старпома. Сверкающие огни Копенгагена и Мальмё по обеим сторонам наполняли душу радостью встречи с домом и родными. Покупка, стоящая на левом борту возле входа в лазарет , ещё больше согревала душу. Вот и Борнхольм  — последний поворот перед домом, последний в этом рейсе курс на родной маяк.
Рассвело, я не смог спать долго после вахты, лишь немного вздремнул. Поднялся на мостик, выпил чая с Олегом, вышел на левое крыло. Солнце уже было над горизонтом. Утро возбуждённых и побритых мужиков — так можно было бы охарактеризовать тот момент прихода домой. Яркое летнее солнце и тёплые его лучи ласкали моё лицо, обдуваемое встречным ветерком. Балтика встретила нас покоем. «Бармалей» бодро резал зелёную воду. И вот наконец замаячили трубы ЦБК . Потом открылся входной маяк порта.
Подошли на лоцманскую , и старый знакомый лоцман поднялся на борт. Дон, весёлый в новой форменной рубашке, затмил всех золотом эполет и улыбкой. Редкий случай…
— Куда поставишь наш «Петрович»? — весело спросил он.
— Как куда, на холодильник , разгружаться. Стране нужна рыба, а мне домой. Всю ночь барахтался, три прихода, вы с утра — четвёртые. Перед вами Алехин пришёл — три плана  сделал. Героя Соцтруда  дадут, точно, — и продолжил: — Сам знаешь, на кошельке 
Подошли буксиры, и нас поставили левым бортом. Мастер  вынес «презент» и торжественно вручил лоцману. Тот бережно спрятал бутылку в портфель. Пока обтягивали концы , на причале стояли комиссия и пограничники. Наконец всё закончили, и Дон приказал проводить лоцмана. Манюня схватил его портфель, и они вышли на левый борт.
Прошло минут пять, и Манюня заскочил на мостик с перекошенным лицом:
— Твой «Талбот» разбили! — заорал он.
— Как разбили? — не понял я.
— Вдребезги, — промямлил он и заорал: — Пошли!
Я выскочил на палубу. Машина стояла на месте, но левая сторона — крыша и стекло — была разбита чем-то тяжёлым: глубокая вмятина и паутина трещин на лобовом стекле говорили об этом. Однако триплекс  выдержал удар, и стекло не рассыпалось на мелкие осколки. Волна отчаяния и жалости к машине и к себе вспыхнула в душе, но что я мог сделать? В этот момент за плечом раздался голос Прутика: «Ничего, наши умельцы починят!» — и он удалился, посвистывая. Я понял: меня не простили за урезанный сахар и дрожжи.
Внезапно над головой проскрипел портальный кран, примериваясь к выгрузке. Да ещё и комиссия заработала на борту, и в динамиках судна грозно последовала команда всем разойтись по каютам — проверка личности.
Часа через полтора всё закончилось. Проходная открыла допуск, и толпа людей с детьми и охапками цветов ринулась через проходную к нам, сбивая каблуки на железнодорожных рельсах, проложенных вдоль причалов. Мы снова дома, мы снова увидим своих любимых…
Экипаж толпился на траловой, встречая родных. Мы стояли с Манюней под шлюпкой повыше в надежде первыми увидеть семьи.
Я вдохнул всей грудью, учуяв снова этот пропитанный солью и рыбой запах порта. Манюня услужливо протянул сигарету, зажёг зажигалку. Я склонился и прикурил. Его ладони пахли мылом «Люкс» .
— Ничего, починишь, — сказал он о машине. Я ничего не ответил, мне это было неважно, потому что на причале я уже увидел их.
Жена с цветами стояла чуть впереди, держа на руке маленькую дочь, на фоне серого здания холодильника. Сердце моё забилось от радости и счастья.



2026