Формат и Смысл. Глава 3. 7

Формат и Смысл. Глава 3.7. О мудрости, субъектности, автономности и любви

«Рученьки, рученьки...»

Эту главу я снова хочу предложить вам начать с саморефлексии.

Какие слова для вас являются камертонами вашего детства?

Сколько у вас таких слов?

С какой интонацией они звучат в вашем сознании?

Задавая вам подряд эти три вопроса, я вполне отдаю себе отчет, что они могут привести вас туда, где вы захотите разорвать контакт с этим текстом, который является цифровым продолжением моего сознания. Может быть вы даже захотите разорвать контакт с самим собой. А может быть, внутри вас кто-то, как моя дочка в два года, начнет требовать «Взяй меня на ручки!», отворачивая ваше лицо от того, куда направлено ваше внимание. Или, наоборот, эта практика погружения себя в свои камертоны придаст вам сил двигаться в потоке жизни дальше в состоянии интереса и любви к жизни.

Я надеюсь, что вы захотите и сможете совершить выход в открытый космос своих воспоминаний и примете решение продолжить наше совместное путешествие туда, где находится нынешний фронтир человечества – в со-бытие в мире, где всё то, что на протяжении сотен лет можно и привычно было считать объектами, разворачивается во всей своей субъектности и автономности.

Наука и философия привели нас, людей, в новую био-социо-технологическую реальность.

Как разворачивается для вас новая реальность?

Как вы её воспринимаете?

Кем себя в ней считаете?

Когда я читаю новости, в повестке я больше всего наблюдаю потуги многочисленных адептов социальной инженерии управлять вниманием людей через тонкие смыслы языков, а также попытки управлять самими языками. Мне, как профессиональному филологу, переводчику и методологу, это кажется очевидным. То, что я употребляю в этом абзаце «языки» именно во множественном числе, это не опечатка. Почему я это делаю, объясню чуть позже, а пока предлагаю вернуться к эпиграфу.
   
Фраза «рученьки, рученьки...» для меня – это вовсе не цитата из депрессивного стихотворения Бориса Рыжего «Соцреализм». Мои «рученьки…» - это слова папы, которые он регулярно произносил, когда в моих руках ломался, падал или разбивался очередной предмет. В этой фразе для меня важно всё. И это всё напрямую связано с четырьмя смысловыми силовыми линиями, которые вынесены в название главы, и с темами, которые в которые я погружена как лингвист и специалист по системному сопровождению изменений. Поэтому в этой главе появятся еще два понятия: «предикация» и «событийность», - которые в моем субъективном научном мире играют роль «центровых», будучи прямо связанными со смыслами бытия.

Как мы обычно думаем о мире? Для нас мир просто есть. Стол – это стол, компьютер – это компьютер, руководитель – это руководитель. Является ли реальность набором готовых объектов, которые можно потрогать, посчитать или вписать в отчет? Или это голые идеи? Есть ли что-то еще?

Представьте, что мир вокруг — это тишина. Предикация — это первый звук, шевеление волн в этой тишине. Это акт соединения. Философия, логика и лингвистика называют процесс превращения безымянного «нечто» в понятный нам объект словом «предикация»: стол – большой, компьютер – старый, руководитель – а?

В этот момент происходит магия. До акта предикации «стол» был просто образом, частью обстановки. После того как мы его «предицировали» (назвали «большим»), образ стола стал для нас иным. Если выражаться поэтически, в духе Шекспира, предикация – это то, что зажигает свет на сцене. До этого были просто декорации в темноте, после – начался спектакль. Но основные события еще впереди.

Для части моих коллег-лингвистов предикация – это разница между словосочетанием и предложением. Для них «большой стол» или «умный руководитель» это словосочетания, просто два слова, карточки в каталоге. А вот «стол большой» или «руководитель умный» - такие комбинации уже тянут на то, чтобы быть признанными сообщениями, новостями из мира. Кто-то посмотрел и утвердил: это так. И философы-оценщики им поддакивают из черно-белого мышления: «Да, это истина!». А кто-то за кадром хихикает: «Это вы просто ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БОЛЬШИХ СТОЛОВ не видали!»

А мы с вами наблюдаем это и предугадываем. Что за пьеса или шоу нас ждет на сцене?

Если пока принять, что предикация – это акт, действие мыслящего и говорящего (то, что мы как люди, мыслящие существа, делаем с образом мира, данного нам в ощущениях), то событийность – это ответная реакция самого мира.
 
Событийность – это свойство реальности быть не набором объектов, мертвых вещей, а быть непрерывным потоком со-бытия, который живые существа воспринимают в форме мелькающих фрагментов разного размера. А ещё событийность – это то, что делает наш с вами русский язык удивительным феноменом.

Мой стол стоит на полу. А компьютер на столе лежит. А руководителя у меня нет. Да он мне не очень нужен, потому что я работаю на себя и делаю проекты с коллегами, которых сама выбираю, вместе с которыми постоянно учусь.
 
В старой, «объектной» картине мира, на которой построена вся классическая наука и бюрократия, предикация работает в одну сторону. Есть Субъект, тот самый умный человек, руководитель, и есть Объект – глупый мир, подчиненный. Субъект оценивает и предицирует объект: «Этот винтик — неисправен.» И меняет его.

Но на нынешнем фронтире человечества эта схема ломается. Для кого-то это, возможно, новость. В моем персональном мире «субъект-объектная» схема сломалась давно, примерно тогда, когда я услышала «рученьки, рученьки…»

Когда я ребенком уронила чашку и чашка разбилась, произошло нечто, что представляло собой со-бытие, которое можно описать по-разному, например: «Юлия разбила чашку», «Юля разбила чашку», «Юля грохнула чашку», или «чашка убежала» «чашка выскользнула из рук Юли», «чашка разбилась» или «чашке пришел конец».

Мой мудрый папа знал, что я, ребенок, субъект значительно более активный относительно чашки и не самый талантливый в освоении координации, частенько не справлялась со своей силой. Чашка тоже развернула свою субъектность – она во всём блеске проявила свойство хрупкости.

Некоторые слишком сильно увлекшиеся идеей субъектности, возможно, даже подумают, что чашка выбрала разбиться, ведь именно об этом виляет нашему событийно организованному языковому сознанию хвостик «-ся» после глагола «разбить». Сколько актов предикации произошло во всем этом спектакле, можно спорить, но я предлагаю обратить внимание на нечто неочевидное, но очень важное для понимания нашего с вами общего фронтира.

В тот момент помимо номинативной и коммуникативной предикации случилась еще одна, изучение которой пока проваливается где-то между лингвистикой и психологией. 
С папиным «рученьки, рученьки…» моя окрашенная адреналиновым выбросом внутренняя предикация «Ой, чашка разбилась» превратилась в творческую: «Я разбила чашку, и это не конец света. Научиться можно.»

Когда папа говорил «рученьки, рученьки...», он не предицировал меня как «неуклюжую», как это часть бывает с сильно расстроенными родителями и руководителями. Он свидетельствовал событие и держал фокус. Он признавал, что в этой точке пространства встретились две истории — моя, маленькой девочки, которая хотела пить и не удержала ручками чашку, и предметная, чашки, прожившей в составе чайного сервиза свою «жизнь», которая на тот момент завершилась для нее как функционального объекта под общеизвестным названием «чашка» и началась в виде множества объектов под названием «осколки».

Осколки собрали. Если бы мы были японцами, мы бы тогда вспомнили о кинцуги - искусстве «золотого шва». Здесь мы прибережем его для другой главы, а пока давайте вернемся и посмотрим на наш сегодняшний фронтир.
 
Вся наша стремительно устаревающая школа управления построена на предикации власти. Кто такой руководитель, менеджер, в привычной логике? Это главный субъект, тот, кто лучше всех предицирует реальность, заявляя: «План горит», «Команда демотивирована», «Стоимость наших акций меняется». Он стоит над миром с маркером или с факсимиле, ставит цели и задачи, подписывает бирки-документы и нервно заливает своё тело литрами кофе или чего покрепче.

В нашей становящейся всё более комплексной среде смысловая предикация больше не работает так, как подсказывает прошлый опыт. Как только руководитель вешает ярлык «этот сотрудник — ленив» и начинает едва заметно менять интонации, сотрудник тут же разворачивает свою субъектность и очень обоснованно начинает доказывать, насколько он перегружен или насколько неправ начальник. Или, подобно привидению, исчезает из кадра. Когда владелец компании наконец получает сигнал от менеджмента «мы запустили самый классный продукт и вышли на прибыль», рынок предицирует очередным кризисом.

Мир перестает быть пространством объектов. Он стал сплошной событийностью, в которой линейная черно-белая логика больше не приводит туда, куда запланировано. Но мы, носители русского языка, в глубине нашей родовой памяти знаем, где находятся точки опоры: в осознаваемой субъектности, которая рождается в муках автономизации; в действиях и сотрудничестве, которые обозначаются глаголами; в ответственности субъектов, готовых принять, что всё живое когда-то перерождается в новое.