Нечисть-5. Золотой погон. Ольга Ланская

---ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ---
Роман-комедия
(Все имена вымышлены, персонажи литературны и ничего общего с реальностью не имеют)
---Часть 1. СИНИЙ ЧЕЛОВЕК---

---Годы спешат, бегут, перебирая ножками, оставляя позади себя шлейф человечков, в чьи жизни вписана целая эпоха.
Время… Да нам-то что? Оно – наша память, а потому гуляем мы в его потоке, как придется.
Да если бы и знала Прозрачная, какая нечисть ворвется в ее жизнь, могла ли она хоть что-то изменить?

---На Невском проспекте в тупичке у Гостиного Двора под жарким июльским солнцем стоял голубой до синюшности голый человек роста необычайного – вровень с балюстрадой второго этажа Гостинки и недовольно помахивал кисточкой хвоста, поднимая тем самым черную едкую пыль с асфальта.
 Лишенный всяческой растительности Синий никому голым не казался – мало ли на Невском в наши дни чего не понатыкано!

Его принимали за манекен, шутку, да всё равно, кто он, или что он такое, если с этим уродцем можно сделать крутое селфи – вся школьня обзавидуется!

Люди, казавшиеся ему карликами, спешно выбегали из толпы, чтобы запечатлеться на фоне его синих ног, опиравшихся на такие же, чуть темнее, пожалуй, от городской пыли копытца, и тут же убегали, словно затылком уловив его недовольство.

А он стоял и терпеливо ждал темноты, забыв, что в этих широтах царствуют белые ночи, и едва ли будет время тишины на Невском проспекте, куда, как железные опилки на зов мощного магнита, со всех окраин мира стекались толпы чего-то жаждущих людей.

Он стоял и ждал всё убегавшей темноты, ждал, потому что Гулькин сказал ему, что теперь он никакой не адвокат Овечка, а Дозорный, и его жизненная функция состоит в том, чтобы в течение всего светового дня фиксировать все лица и все звуки, возникающие на Невском.
Для его сверхмощных рецепторов, которыми снабдил его Гулькин, это не было проблемой, но почему голым?
– Заверните мне эти три носовых платочка. Я хочу подарить их жене, – прозвучал рядом с его ухом высокий с капризцей, голос.

– Вы, наверное, хотите сделать ей сюрприз?
– О, да! Она таки ждет норковую шубу.

"Скупердяй!" – подумал Козлик. – В платочки он ее завернет…
И тут же укорил себя в том, что вникает в то, что звучит вокруг, а это ему было строго-настрого запрещено.

Иначе, предупредил его великий Гулькин, возникнет помеха и вы со всеми вашими талантами, но неумением фиксировать чистый документаж вылетите к чертовой матери.

Он хотел было уточнить, к какой именно матери, но вовремя прикусил язык, вспомнив, что в этом Болоте Великих он – новообращенный, и ему следует это помнить.

Какая-то собачонка, подошла к нему, обнюхала его копыто и подняла лапу. И он снова остро почувствовал, как ему хочется уйти, но он боялся, что в наказание Гулькин аннигилирует его, как и обещал.

Синий знал, что тот всё может.

А Гулькину тем временем было совсем не до Овечки. И то сказать, навязался в напарники, как вчерашний снег. Но, впрочем, не раскидываться же адептами!
И неожиданно для себя произнес вслух:
– На бору каждой сосёнке место, да и трухлявый пень сгодиться может, когда война!
– Ты о чем? – пробасила сидевшая на соседнем сиденье Фрося. – Какая еще война? Пригрезилось, старый?
И добавила, отвернувшись к мелькавшему за окном их мощной машины лесу:
– Всё неймется!

– Ну, а как ты думала? Завтра на Невский выходим. У нас свой майдан будет!

Часть 2. ФАКИР

… И немеешь, и ничего, только  сон, белая ночь, так похожая на шлейф, убивший Айседору Дункан. Саму Исиду. И – Факир

Она вошла, ничего не видя перед собой, да и на что тут смотреть было! Вот и он спиной посажен – от домыслов чужих подальше.

Судейская мантия черным заплечным знаменем окрыляла, скрывая разбухшее  до непристойности к сорока годам тело, мясистое, почти… рубенсовское!.., хихикнул бы кто-то из просвещенных интеллектуалов, нечаянно увидев это в неглиже, но…
Никаких случайностей в судьбу свою Факир не пускало с тех самых 13 лет, когда пьяный отчим поиздевался над Лолиткой вдосталь.

Она вплыла, полагая, что  все видят ее только так, как существует она в самоощущениях – бесстрастная черная мантия, магический властный взгляд, под которым всё – тля, всё – тень.

Кроме денег, конечно.

Вот, ради чего существовал Факир на Земле, вот ради чего помнил о "Лолите", чтобы, однажды, взгромоздясь на недосягаемую вершину, хрякнуть оттуда в оскорбившего поганца, уничтожив одним этим жестом. И его, и память о нем, и распятую распроклятую Лолитку, которая, сидит по сию пору в глубине ее располневшего от привычки много и долго жрать зрелого тела, где-то между печенью и селезенкой.

И только Мантия Факира позволяет отключиться от этого зрелища.
На время, но позволяет. Вот, почему никогда и ни за что, и ни с кем не поменял бы Факир своё самоощущение, даруемое ему Мантией.

Не глядя, проплыл Факир на только ему в этом зале принадлежащее центральное место за кафедрой.

На секунду забывшись, притормозил и втянулся витой соломинкой в водоворот, в одно межсекундное мгновение поглотившего его взгляда.

Ему доставляло наслаждение пребывать в этом потайном местечке незаметно для всего окружающего его мертвого мира звезд и планет, суховеев и торнадо.
Ни до чего не было ему дела, ни до кого, когда наслаждался он потайным пребыванием в качестве одного из многих человечков глаза героя её грез Гулькина.

Пребывал. Наслаждался, никому не мешая и отрабатывая, свой хлеб привычно, автоматически, не вкладывая в это ни грана бессмертной своей души. Еще чего!

– Встать! – истерично прокричал, очнувшись от колдовского зрелища, юный очарованный секретарь. – Суд идет! 

Гулькин, ища где еще выпить, обнаружил, что стоит он в дверях, чуть менее пьяный, чем прежде. Он только что вернулся из бара, в одной руке у него была бутылка, другой он держал ручку двери, когда встал, все еще полунаклонившись к ней, и этот маленький жест говорил о попытке удержаться от того, чтобы снова выйти на улицу.

И, забыв обо всем остальном, потому что алкоголь уже творил над ним свое волшебство, он, как ему показалось, громко позвал: "Факир!"
Но Факир его не услышал, поэтому Гулькин снова закричал, более настойчиво: «Факир!», понимая, что будь он не мошкой, а человеком, его бы услышали.

А затем, к своему удивлению, он как бы снизу, со стороны, увидел, что некий человек, и даже как бы вовсе не он, Гулькин, задвигался, сначала медленно, потом быстрее, уползая от чар Факира, и достаточно скоро вытек наружу. И пошел так, будто совершал из всего этого ритуальное действие собственного превращения из мошки.
 
"Леопарды врывались в храм и лакали кровь из жертвенных сосудов…"

И в последний миг странной этой метаморфозы настигла Гулькина  жгучая провидческая мысль:

– А что, если она в миллионах запросит?

И тут же отмахнулся: пока-то обошлось!

Он благополучно сбежал от Судейки, требовавшей реального гонорара, сбежал, а это дорогого стоило!

Весь его невеликий мозг, гремя в пустом черепе, как сухой горох, заполняла детская песенка: "Я от бабушки, ушел, я от дедушки ушел, а от вас, Патрикеевна, и подавно… " –

Кафедра была спасительно прохладной, и, если бы Факир умел ценить это, он бы не упустил шанс очнуться. Но этого не случилось.

Действие. Студенты. Вне времен.


Часть 3. ЗОЛОТОЙ ПОГОН

Кафедра была местом великой силы, поскольку позволяла говорящему влиять на жизнь присутствующих и изменять ее. Легко, щелчком Факир включил монитор позади себя и произнес в порыве откровения:

– Это интеллектуальный генератор вводных эссе, который поможет вам написать отличное введение к эссе об истории и развитии арабского мира.

Факир отрабатывал свой оброк – читал этим медноголовым лекцию, небрежно цитируя Птолемея и Ницше, Будду и Ли Сяо, пересыпая, иногда, забывшись, речь горчинкой японских трехстиший.

Однако, как заметил он через пару минут, не все динамики используют эту силу по предписанному им назначению.

Некоторые, играя модуляциями по собственному вдохновению – что было строжайшим образом запрещено! – используют их, чтобы манипулировать и контролировать свою аудиторию.

Но, не вполне отдавая себе отчет, почему, Факир сделал вид, что ничего не знает о метаморфозах в зале и продолжил цитировать текст, смодулированный его секретарем по каким-то там новейшим технологиям.

– Это особенно верно, – вещал он. – При общении со студентами, которые могут быть более впечатлительными, чем любая другая возрастная группа.

Проповедник обращался к студентам уровня школьной аудитории, и если бы он умел ценить кафедру, он бы улыбнулся.

Был прекрасный ранний летний день, и солнце ярко светило сквозь витражи, отбрасывая на лицо Проповедника глубокие, благоухающие сияния.
Факир, как его чаще называли, говорил размеренно, но уверенно. Его проповедь была своевременна, и хотя он затронул многие важные вопросы, его основное внимание было уделено будущему студентов.

А те были беспокойны. Они толкали друг друга на своих местах, спорили между собой и тихонько жаловались друг другу.
 
Одни смотрели на проповедника с благоговением, другие вообще избегали его взгляда.

Факир много раз обращался к ним напрямую, как это считалось обязательным в неведомом ему, Факиру, искусстве риторики, но ни один из пылких его призывов, казалось, не укладывался  в их голове.
 
Возможно, они были слишком заняты своей жизнью или слишком озабочены будущим, чтобы воспринимать обязательную для их будущего успеха в бизнесе мудрость всерьез?

Факир мог бы сделать их лучше. Этого ради он мог бы быть более представительным, более привлекательным.
 
Он мог бы проявить больше страсти к своей работе. Но даже в этом, сегодняшнем случае его слова были для них обязательны и должны были заставить их задуматься.

---Зоя, новый адвокат Прозрачной, заменившая Овечку, выгнанного в тот же день когда он забыл вспомнить, чей же он адвокат, утонув в восторге от предстоящего счастья в соитии с Гулькиным, внимала речи Судейки с нескрываемым изумлением, широко раскрыв васильковые глаза.

---А Прозрачная и не слышала ничего.
 
---Скороговорка Факира была для нее слабее ветра в поле, потому что это только казалось, что сидит она за длинным столом судебного заседания.
На самом же деле Прозрачная в это самое время приникла повинной головой к бугорку синей глины, ставшей могильным холмиком над останками того, кто был душой и бытованием Прозрачной, и кого ни отпустить, ни отойти от кого ни на шажок, она не могла.
 
---Красноречие Судейки ее совершенно не занимало – ну, пищит себе комарик где-то, не рядом же, и Факиром она Судейку не признавала.

Наконец, устав от льющегося с кафедры безумия, они поднялись и ушли. Для васильковых глаз адвоката Зои всё было очевидно, Прозрачная просто почувствовала это без слов.
Не до Факира, токующего глухарем неизвестно, чего ради, им было.

(Да и то сказать! Один себя Наполеоном мыслит, другой – зёрнышком… Чего в народе нашем не встретишь. Какое чудо не мелькнет иной раз по горизонту, затмив собой всё, какой туман не нахлынет вдруг на сердца и очи! Да только меняться стали времена, а с ними и обычаи, и чуть не стало главным в сердце русского человека безучастие ко всему вокруг.
Скорбное бесчувствие стало замораживать русские души. И нет болезни страшнее этой. В ней всё гибнет, всё исчезает. Бесследно. И человечки, и цивилизации. Но это еще впереди, и один Бог ведает течение времен и суть их…)
 
Факир говорил от всего сердца, и был уверен, что ему удалось тронуть сердца студентов. В конце концов, это было самым важным.
Но. выпав вдруг из предначертанной миссии, он перешел на привычную  нудную серую судейскую скороговорку, не отрывая глаз от строчек, бегущих по тайному суфлеру, передачи смысла не предусматривавшему:
– Заслушав показания участников дела…

И, спохватившись, вернулся к тексту, подготовленному ИИ, не давая себе труда задуматься над произносимым:

– Меня всегда интересовала философия. По мере взросления мне это становилось все интереснее и интереснее. Только когда я посетил эти лекции, я понял, как много я упускал.
Я смог установить связь с этими философами на гораздо более глубоком уровне, чем когда-либо раньше. Например, мне понравилось, как Птолемей доказывал, что земля круглая.
Я смог связать это со своей собственной жизнью и с тем, что все, кажется, всегда работает так, как должно.

Ницше также очень страстно говорил о том, что все наши ценности — просто иллюзии. Он был очень убедителен, и я обнаружил, что согласен почти со всем, что он говорил. Он был очень убедителен, и я обнаружил, что согласен почти со всем, что он говорил.
Да, почти.
Ну, скажите, возможно ли согласиться с его безудержной, право, детской, неадекватно великой, простите, любовью к субъекту, которого называют Христос? Невозможно. Но это – мелочи. Бывает, и великие пускают воробышка.

Им можно.

Но по сути, помимо удовольствия от лекций, самым большим преимуществом, которое я получил, было изменение   вашей  точки зрения.

Раньше я рассматривал жизнь как череду несчастных случаев. Теперь я вижу в этом возможность учиться и расти.
Я гораздо более терпелив и доволен тем, что у меня есть. Я также больше не рассматриваю жизнь как гонку. Я благодарен за весь опыт, который у меня был, и я рад продолжать расти и учить.
Наконец, большое влияние на меня оказали три философа, которых я читал. Они научили меня тому, как важно жить искренне и целенаправленно.
Теперь я смотрю на жизнь как на возможность заниматься любимым делом. Я благодарен за эту возможность, и я рад продолжать прогрессировать в жизни.
Эти лекции изменили мой взгляд на жизнь и философию, и я благодарен за возможность побывать на них. Я узнал о важности подлинной и целенаправленной жизни.
Я благодарен за эту возможность, и я рад продолжать прогрессировать в жизни бескорыстно делясь с вами своей мудростью, равно как и интеллектуальными достижениями предыдущих поколений в области юриспруденции.
С точки зрения нашей науки и Древний Рим не древен.
Он свеж, как наливное яблочко, как вода лесного ручья, или того, что течет к северу от Смольного.
Кстати, кто из вас бывал там?

Не услышав ответа, Судейко оторвало взгляд от суфлера.

Зал был пуст.

Судейко вышло из внутреннего голоса, заглушенного звуком, надиктованным монитором,  поперхнулось и привычным голосом гниющей под дождями пожухлой травы прошамкало:
– Итак…

И снова взглянуло на преданно внимавшую ей, как оно полагалось, аудиторию.

Зал был пуст.

Да! Зал был аб-со-лют-но пуст!

И только в самом дальнем темном углу, сцепив, из чувства самосохранения, конечно же, на барабане сладко побулькивающего живота пальцы, похожие на переваренные сосиски, уютно и беззастенчиво похрюкивал сквозь глубокий сон герой нового ее романа с определенным именем Ответчик.

Судейко, секунду полюбовавшись, обожгло зал ненавидящим взглядом.

Да! Зал был пуст. Они все ушли, все, кто должен был приобщиться к его, Факира, исповедальной тайне, так классно подготовленной секретарем.

Такой бездны тугоумия Факир не ожидал.

И в это, самое неподходящее, по мнению Судейки, время сверкнул вдруг золотом краешек офицерского погона.

И Судейку сжало, пригнуло к нулевой отметке пронзившее понимание того, чей это был погон.

– Полковник! Или… под… – пронеслось в затуманенном мозгу Факира. – Зачем, почему? Велено же было убрать! Откуда?

– Да из Москвы я, из Москвы, – произнес насмешливый голос. – Ну, чо прикидываешься, не узнаешь, что ли, землячка?

И пронзительный синий глаз бегло, как бы вскользь, зафиксировал жирную точку меж тщательно нарисованных стилистом – всего лишь сегодня утром! – бровей Судейки.

(Продолжение будет)
Санкт-Петербург

2026