Нечисть-2. Серый лёд Фонтанки. Ольга Ланская

---Роман-комедия---

(Все имена вымышлены, любое совпадение является случайным, ответственности за которое автор не несет.)

---А в это время дородная Бася, втиснувшись в водительское сиденье подаренного дочкой обноска – иначе не могла она называть эту колымагу, сброшенную ей Зосей с щедрого плеча после 5-летней гонки по витым дорожкам Москвы и Санкт-Петербурга, мчалась по Невскому проспект на Миллионную, где ждала ее молчаливая безотказная домработница.

(И пока мчится Бася на Миллионную, давя всей тушкой своей на рессоры "обноска", чуть не прижимая днище его к асфальту и самозабвенно, лихорадочно ища ту козу, на какой следует объехать очнувшуюся вдруг Прозрачную, давайте познакомимся с очередным персонажем веселой этой комедии.)

Часть 5. ГУЛЬБАРИЙ

Километрах в 30 от Санкт-Петербурга в лесах заповедных на вольготном берегу озера, название которому то ли дали, то ли забыли обозначить, раскинулось поместье пришлого дурачка по фамилии Гульбарий.

Был он розов, толст, да настолько, что не поймешь сразу, что шире – зад, или морда, да и неважно было это, потому что народ наш такую-то породу пришлых мужичков давно знал и распознавал за километр с первого взгляда. И водиться с ними не любил.
И то сказать, что народ! Ни одна деревенская собака не упустит счастья облаять такого, а то и ухватить за ляжку.

Звали таких в народе немчурой, что было не вполне справедливо, потому, что, хоть и толст, и розов был Гульбарий, но к немцам отношения не имел никакого.
 
Происхождения был, правда, нездешнего, из прибалтийских хуторян, но нездешность эта вычислялась народом нашим безошибочно, потому как знали люди, что из таких вот кабанчиков и вызревала на Руси самая лютая нечисть.
ЧЁРНАЯ КУРИЦА

Мало, что привечал Гульбарий, мало, что любил. Но была у него мечта. Хотел он, чтобы поселились на Незванном озере лебеди.
И то, скажете, что за прихоть для мужика! Но… была!
 
Кто-то однажды брякнул сдуру, что до того, как он здесь поселился, жили на озере лебеди красоты необычайной. Да вот, с его приездом улетели и не вернулись.

– Вернутся! – сказал Гульбарий и для начала закупил двух толстых гусынь, велел сколотить для них во дворе загончик с шалашом, а на день выпускать в озеро, предварительно подрезав крылья.

Заезжие гостарбайтеры выполняли его хотения, не заморачиваясь вопросами. Сказано – сделано.

А тот подумал:

– Пусть поплавают, подразнят! Может, и вернутся лебеди, и будет у меня именьице не хуже, чем у пана Тышкевича.

Любил бес потягаться!

… Не было на свете во всех курятниках мира такой Черной Курицы с такой шикарной кудрявой шевелюрой, как у Анжелы Дэвис. А у него была.

 Временами пускал он ее в общий курятник и широко, источая нежность ко всему на свете, улыбался, наблюдая до щекота внизу косматого живота, как "нормальные куры" заклевывают Черную, ни на кого не похожую Анжелу.

А насладившись зрелищем, наклонялся, поднимал с земли почти бездыханную окровавленное тельце, и уносил до следующего острого, неодолимого приступа повеселиться чужой извращенной жестокости, добродушно приговаривая:

– Да ладно вам. Хватит уж. Забьете.

И улыбался, не замечая, как окрашиваются кровью одежды и широкие пухлые его ладони, радовался, что не один он такой. Не один!

***
Не без труда припарковавшись и, с легкой натугой вынеся свое тучное тело из голубой машинки, Бася, ошеломленная внезапным озарением, замерла посреди обширного заднего двора.

Здесь не росло ни травинки и не было ничего живого – от серого асфальта, негустого рядка соседских машин до сам;й монументальной фигуры Баси, которая в этот миг легко могла смутить иного залетного туриста схожестью своей с великой бронзовой Екатериной, не спускавшей многовекового всепроникающего и… безучастного взгляда на темные делишки Елисеевского магазина.
 
И то, не заниматься же столь мелкими шашнями самой Екатерине! Не царское это дело. Но Бася Екатериной не была. И по пустячкам как раз была большой докой.
Молнией, поразившей ее крученое воображение, было толстое розовое с поросячьими глазками лицо, вдруг услужливо выплывшее из закутков верткой на нужных персон памяти.

– Гульбарий! – прошептала Бася. – Вот, кто мне нужен! Гульбарий!

Часть 6. БЕСОВЩИНКА

– Как? – становясь еще более прозрачной, почти невидимой, превращаясь в одно сплошное изумление, полушепотом спросила она. – Как так… нет святой воды?
– А так, – холодно ответила ладная крепкая в платочке и пестреньком платьице, хозяйничавшая в церковной лавчонке посреди Храма. – Нет, и всё. Кончилась!
И бросила на Прозрачную косой взгляд.
– Как… кончилась?
– А так! Вы в какое время пришли, а? Сейчас крещение начнется, вся вода туда ушла. Не вовремя вы. Приходите в другой раз.

И отвернулась, уткнувшись взглядом под прилавок, чтобы не видеть это никчемное существо, которому вот так, запросто приспичило вдруг набрать святой воды.

Крепкая хотела было уже и рассерчать, и, по привычке торговки с опытом, обругать да выгнать, чтоб неповадно было так вот, на дармовщинку по церквям шастать, но боковым зрением зацепила вдруг, что окружили ее еще более крепкие да ладные, чем она, те из общины, против которых она и пикнуть не смела. Потому, что место свое знала и терять его не собиралась.

(И то сказать! Кто только не прилипает к церквям нашим, принимая округлые нефы ее за буханки хлеба. И только один Бог ведает, с какими мыслями снуют, кружат по храму все эти безликие подметалы-подчищалы, свечницы и прочие мужички-бабы, ждущие чарку утреннего кагора в надежде "причаститься".
 
Нет-нет, есть в церквях и люди невероятной красоты душевной, пронзительной чистоты и силы. Троих из них довелось мне видеть и слышать.

 Были это люди такого света, такой духовной наполненности, что иногда и взгляда, и слова их было достаточно, чтобы исцелиться, а, увидев однажды, и запомнить на всю жизнь.

 Негромкий Иоанн, митрополит наш, служивший нам однажды в полутьме закрытого для православных Исаакиевского собора, некогда главного храма имперской столицы России рождественскую службу – без свечей!
 
Зажигать их запретили нам музейные деятели, темной безликой группкой клубившейся у входа и предупреждавшие: "Свечей не зажигать!"…

Батюшка, отче, Павел… Настоятель Казанского… Его нежность, его бесконечная всеисцеляющая любовь ко всем нам, малым детям Того, кто посетил мир наш, будучи не от мира сего. Счастлив тот, кому довелось попасть в облако этой нежности, доверия к человеческому в тебе. Или тот, имени чьего я не знаю, кадивший чудным ладаном под сводами главного храма Александро-Невской Лавры и внезапно остановившемся возле нас, чудом глубинного духовного зрения увидевшего нас среди сотен таких же молчаливо внимающих молитве. Остановился, подошел, взглянул на Сержа моего, молчаливо стоявшего у колонны невидимо, незримо, не произносившего ни слова, и сказал, поклонившись ему:

– Благодать на Вас.
 
Да, всякий народ в церквях наших – дверь всем открыта. Святым и грешным.)
Одна из неслышно подошедших к лавчонке, обращаясь к онемевшей Прозрачной, сжимавшей в тонких белых пальцах бутылочку для святой воды, в которой ей только что отказали, строго произнесла:
– Что-то случилось?
Прозрачная с трудом разжала закоченевшие губы, прошептала едва слышно:
– Муж мой… умер.
И застыла.
Но, взламывая накрывшую всех их плотным невидимым шатром тишину, Строгая протянула руку, и выдохнула:
– Дайте Вашу посудинку, я поговорю с батюшками, подождите минутку! Я сейчас.
И убежала.

Оставшиеся охранным кольцом у прилавка лавчонки сестры молча смотрели на нее. Ждали.
 
И совместное это ожидание словно разделило по плечам их беду ее, и она стояла с ними, ни о чем не думая и ничего не видя, – воплощенное окаменевшее ожидание свершающегося чуда.

И вернулась матушка, вручила бутылочку со святой водой, и все улыбались, словно всем вдруг стало проще жить на этом свете и благодарнее.
И почувствовала она, как теплая радость охватывает, согревает ее, и хотелось ей расцеловать руки, давшие ей живую эту воду.

– Да ладно, – сказали ей. – Бегите. Утомились ведь!..

И столько невысказанного понимания было в этом голосе, что пошла Прозрачная сквозь толпу, светясь потаенным светом, и расступались люди, и никто не толкнул, не зацепил, не обидел.
 
И уже перед самым выходом обернулась она, поклонилась Храму и всем, в нем находящимся.

Издалека поклонилась и образу Казанской Божией матери, к которому стояла длинная очередь и близко было не подойти, потянула на себя тяжелую дверь в боковой предел, похожий на сенцы в сибирской струганой избе, какую ставит народ всем миром новоселам на новых осваиваемых пространствах, и без которых на колымских морозах изба не изба, дом не дом…

Только "сенцы" эти были особенные, высокие да с мраморными колоннами и каменными плитами под ногами, но, как и все сени, были они пространством проходным, и не было в них ни креста, ни иконки.

И только вошла в них Прозрачная, только закрыла за собой тяжелую дубовую дверь, как оглушил ее страшный, нечеловеческий визг…


ГЛАВА ВТОРАЯ

Часть 1. СЕРЫЙ ЛЁД ФОНТАНКИ

…И много странного стало являться в те дни на Фонтанке.
И всё вокруг Козерожьего моста, всё на том пятачке, который был для них центром светлого круга их земного бытования, и где прежде каждый день был тихой радостью.
Но в один миг рухнуло все, что было. И темнота наползла на Фонтанку и накрыла всё.  Но  всякий раз было это по-разному.
То умерший Майкл Джексон окажется на перилах могучего моста. Сидит над стремниной, качает ножками в белых носочках и смеется.
А народ поглядывает да отворачивается и спешит уйти, куда подальше.
То странная баба сбросит на лед мешок с чем-то, перегнется через перила и долго смотрит, как тот шевелится темно и безнадежно на сером льду.
Вздрагивала от таких картин Прозрачная, и отчетливо, до изморози, понимала, что ничего изменить не может. И тонула в гранитных берегах не чужая брошенная ноша, а рвалось на части измученное ее сердце.
И вливалось в душу чужое незнакомое враждебное всему прежнему ее миропониманию чувство беспомощности.

В тот вечер, в канун Старого Нового года почернело внезапно, хоть и время такое, что дни кротки, а ночи бесконечны и глухи. Январь, через несколько часов – Новолетие.

И синие кружева через Фонтанку, словно связал их кто-то из света на вологодских коклюшках, хороши.
 
Но прогнулась нить, покачиваются плетеные кружевницами слезы, срываются вниз к невидимой за гранитной набережной Фонтанке.

Замечает она все это остатком зрения, привыкшего видеть и изумляться, и переплавлять все изумившее в сюжеты. И видит, как за спиной идущего ей навстречу мужчины взметает, вздыбливается вихрь.

Смотрит, как толкнул, крутанул он человека и, сметая остатки не то песка, не то неясно откуда взявшейся здесь пыли, рванулся к ней, и уже вырывает из рук то, что несет она, и, уже готовый ударить ее об угол арки, вдруг сворачивает и исчезает.
А через несколько секунд так же внезапно взрывается из-под ее ног, и она, чудом устояв, поворачивается к нему спиной и видит, как странный вихрь завернул в свою колючую сволочную беспощадную сущность ребенка лет девяти вместе с его ранцем для книг, прижал к стене…
Она рванулась к мальчугану, но в эту же секунду малыш оттолкнулся от стены, и, нахмурясь, не задержавшись ни на секунду, даже не прикрывшись шарфом, пошел сквозь вихрь с открытым белым, как снег, лицом вперед, туда, где вздымалась уже новая черная гора, отчетливо видимая даже на фоне темной Фонтанки.
И только вдоль забора, ограждавшего стройку и сузившего проезд у домов ядовито горели красные нерусские фонарики.

"Нечисть бесится", – сказал кто-то невидимый рядом.

"Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас", – не замечая того, шептала беззвучно, пробиваясь вперед, Прозрачная.

И только далекие синие звездные купола Измайловского Собора казались совсем-совсем рядом.
(Справка: "…В нашем соборе пребывают великие православные святыни: частицы мощей блаженной старицы Матроны Московской, святых благо-верных Петра и Февронии Муромских, трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.
Также у нас находится самая старинная икона, которая вообще есть в петербургских православных храмах. Это икона Святой Живоначальной Троицы, которой уже больше 600 лет…" http://www.izmsobor.ru/ru)

***
Январь едва перевалил за половину срока, еще крещенски-празднично звенели святой водой на русской земле ручьи да реки, смолисто-празднично отдаваясь в людях староновогодним сбывшемся – нет? – счастьем, как полоснуло по нетронуто белым снегам нежданными ледяными лужами, словно прорвало из подвала Нечистого чужим неземным жаром, и под нежилой хохот расплавило всю зимнюю красоту. И полюбоваться не успели.

И вспоминалась странная осень сгоревшего 2023, когда деревьям всё не доставало тепла, чтобы пожелтеть, так и ушли под снег, глядя на небо изумленными зелеными кронами…

Что-то взрывалось, гремело, задымили вулканы, рознь чертополохом прорастала в людских душах, карёжа и меняя их, как жестянщик ножницами, и обилие невыносимых для человеческого сердца новостей всё хлестало и хлестало по людским душам. И всё реже говорили – и на чёрта гром найдется, всё чаще тихо молились.

Потому, что много неясного было в новых, наскоро выпекаемых неумелыми стряпухами временах.

Во дворе Дома на Фонтанке над круглой забитой снежным шмотьём бетонной вазой для летних цветов задумчиво стоял странный человек

Одет он был в широкий черный тулуп до полу, каких в Петербурге никто не носит, отчего показался Прозрачной роста нечеловеческого, занимавшего весь выход из-под арки – ни проехать, ни пройти.

И пока, проваливаясь в ледяную купель, заполнившую колеи счастливых автовладельцев, пыталась она рассмотреть лицо человека в тулупе, он вдруг спросил откуда-то сверху:
– Мне нужна Мальтийская Капелла. Я правильно иду к Мальтийской Капелле?
– Мальтийская? – удивилась онв. – Это Вам надо к Павлу Петровичу. В Гатчину, в Приоратский… Или к его Замку У Летнего… Это за аркой, налево вдоль Фонтанки.
Говоря всё это, она показывала рукой человеку в тулупе нужные ему направления, а сказав, обернулась, пытаясь рассмотреть лицо странного незнакомца.
И,  уже не обращая внимания на ледяную воду, забравшуюся в сапоги, она медленно подняла глаза вдоль тулупа.

Лица не было.
 
***
Остановилась Прозрачная в сенцах Казанской, смотрит, а там, прижавшись спиной к каменной колонне, странно как-то, нелепо женщина корчится. И визжит.
И пятится, прямо на приступочки колонн каблуками тяжеленными карабкается, спотыкается, вот-вот упадет, а сама руками все машет:

– Я Вас не трогаю! Я не трогаю Вас, не трогаю!

И слезы в голосе, и тоненько так взвизгивает, и руками отмахивается от чего-то, и все пятится.
"Расшибется о камень-то! В кровь, расшибется! Насмерть… " – подумала Прозрачная.
Огляделась, а народ вокруг как заморозило.

Прозрачная потянулась было к той, что на колонну спиной вскарабкаться пыталась, хотела было поймать ее за руку, придержать, чтобы хоть голову-то она себе не разбила.
 
И вдруг споткнулась, увидев в расширенных глазах визжавшей смертный ужас.
Никогда такого она не видела.
 
Никогда прежде.

Проследила за взглядом этих страшных глаз, и увидела, что примерз он к ее  бутылочке со святой водой, которую она, пытаясь помочь испуганной, невольно протянула к ней, потому что в руке держала, у сердца.

 – Я не трогаю Вас! – не своим голосом верещала женщина. – Не трогаю. Не к Вам я! Не к Вам!

И все ножками перебирала, чтобы зацепиться за что-нибудь каблуками, на цыпочки уже, как на копытца, взгромоздилась, пытаясь ползти спиной вверх по каменной  колонне...

И видно было, что вот-вот рухнет, а сама этого не понимает.
И ничего не слышит.

И как только поняли они это, отпустило людей внезапное оцепенение. И все развернулись и вышли. Чтобы не пугать ее еще больше.

***
В начале лихих девяностых – в годы давние, уже почти и доисторические –  подвязался Гульбарий у теле-кумира народных масс, вдохновенно зовущего "на бой кровавый" еще молодые и сильные останки порушенной Империи.
Его слушали жадно, как пьют пересохшим горлом родники, надеясь на чудо возрождения преданной Державы, на зов откликались охотно и верили ему беззаветно, так как привыкли верить, зная, что ложь – это грех, стыд и бесчестие…
Но об этом – разговор особый, для этого нужна другая главка.

---КОЛОБОК---

Вьется, кружится тропинка-дорожка, катится по ней Колобок розовощекий…
Навалилась тяжесть беспросветная. Отступись, рассыпься, уйди из глаз моих, из стен дома моего, с берегов светлой Фонтанки моей, уйди, рассыпься, сгинь…
А ты, уходя, побросай камушков на следы свои, чтобы я, идя по тропинке твоей, не заблудилась.
А, может, и не колобок ты вовсе, а наливное яблочко, и не тропинкой катишься, а по волшебной тарелочке круги судеб разворачиваешь передо мной? Что ж, поживем-увидим. Если поживем… Да надо. Мастера кресты поминальные еще не изваяли.

(Продолжение следует)
Санкт-Петербург