Я Толька! Димка... умер

Глава 1. Будем снимать, Августовский!

Кабинет пах старыми книгами и табачным дымом — запахом, который въелся в деревянные панели стен ещё до того, как здесь начали снимать кино.
Анатолий Сергеевич стоял у окна и смотрел, как осенний ветер гоняет по асфальту сухие листья. Они кружились, сталкивались, разлетались — двенадцать братьев, раскиданных по двору чужой рукой.
За спиной шуршали страницы.
Режиссёр читал сценарий. Делал это медленно, с карандашом в пальцах, иногда останавливаясь и возвращаясь на несколько листов назад. Анатолий Сергеевич не оборачивался. Он знал: если обернёшься — начнёшь следить за выражением чужого лица. А это хуже всего.
Лучше смотреть на листья.
— Кто это писал? — спросил режиссёр.
Анатолий Сергеевич не сразу понял, что вопрос обращён к нему. Голос прозвучал глухо, как будто человек говорил не с ним, а с рукописью.
— Я, — ответил он.
Режиссёр хмыкнул. Карандаш постучал по столу. Раз. Другой. Третий.
— Я понимаю, что вы. — Пауза. — Я спрашиваю: кто это писал *внутри*?
Анатолий Сергеевич повернулся.
Режиссёр сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на него поверх очков. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Так смотрят на актёра, который только что соврал на пробах.
— Это исповедь, — сказал Анатолий Сергеевич.
— Да. Исповедь.
Режиссёр положил очки на стол. Потом встал, подошёл к окну и встал рядом. Они вдвоём смотрели, как ветер поднимает с земли новую порцию листьев.
— Я снимаю кино тридцать лет, — сказал режиссёр. — За это время я прочитал горы сценариев. Хорошие. Плохие. Гениальные. Но этот… — Режиссёр покачал головой. — Этот сценарий не про мальчишек из детского дома.
Анатолий Сергеевич молчал.
— Этот сценарий про человека, который не может вернуться.
Он не спрашивал. Утверждал.
Анатолий Сергеевич почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от слов. От точности.
— Вы были там? — спросил режиссёр.
— Где?
— В этом доме. Среди этих мальчишек.
Анатолий Сергеевич смотрел на листья. Они всё падали и падали. Ему вдруг захотелось открыть окно и впустить в кабинет осенний воздух — холодный, влажный, пахнущий прелью.
— Я был рядом, — сказал он наконец. — Достаточно близко, чтобы знать правду.
Режиссёр помолчал. Потом кивнул каким-то своим мыслям.
— Будем снимать, — сказал режиссёр.
И протянул руку.
Рука у него была тёплая и крепкая. Анатолий Сергеевич пожал её. Ладонь у него самого оказалась влажной.
---
Анатолий Сергеевич вышел на улицу. Ветер ударил в лицо, пахнуло дымом — где-то жгли листья. Анатолий Сергеевич остановился на крыльце, поднял воротник пальто и зачем-то оглянулся на окна кабинета.
Режиссёр стоял у стекла и смотрел ему вслед.
Анатолий Сергеевич кивнул. Режиссёр не ответил. Просто стоял и смотрел.
Через секунду режиссёр отошёл от окна, и стекло стало пустым.
---

Два месяца назад...
Книжный магазин на третьем этаже торгового центра был набит людьми. Анатолий Сергеевич сидел за столом, придвинутым к витрине, и подписывал книги. Очередь растянулась вдоль стеллажей. Он не считал людей. Не всматривался в лица. Просто ставил подпись, поднимал глаза, кивал, отдавал книгу.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Механические движения. Автоматическая улыбка. Он устал.
Встреча длилась уже два часа. В какой-то момент он перестал различать голоса. Только обрывки фраз: «Я плакала», «Как вы это придумали?», «Это же про тот самый дом?».
Особенно часто звучало последнее.
Анатолий Сергеевич отвечал одно и то же: «Книга — художественное произведение. Любые совпадения случайны». Выучил эту фразу наизусть. Она помогала не думать.
Потом к столу подошла женщина. Лет пятидесяти, в бежевом пальто, с причёской, как у учительницы младших классов. Она прижимала книгу к груди, будто боялась, что её отберут.
— Скажите, пожалуйста, — начала она, и голос у неё дрогнул, — я смотрела передачу. По телевизору. Про детский дом. Ну, тот самый, где мальчики… где их лечили. И я подумала…
Она замолчала. Анатолий Сергеевич поднял на неё глаза.
— Я подумала, — повторила женщина, — что ваша книга… она же с ними связана?
Он почувствовал, как улыбка сползает с лица. Не резко. Медленно, как будто кто-то стирал её ладонью.
— Нет, — сказал Анатолий Сергеевич.
Женщина не отступала:
— Но там же так похоже. И имена. И дом. И трое Пап. Я сразу узнала, когда читала. Я даже записала передачу на диск, чтобы пересмотреть.
Анатолий Сергеевич смотрел ей в глаза. Взгляд у неё был не злой. Скорее — ищущий. Так смотрят люди, которые хотят подтверждения своим догадкам.
— Это художественное произведение, — сказал он. — Любые совпадения случайны.
Женщина помедлила. Потом улыбнулась — разочарованно, но вежливо.
— Хорошо. Спасибо за книгу.
Она отошла. Очередь двинулась дальше.
Анатолий Сергеевич снова взял ручку.
«Спасибо».
«Пожалуйста».
Но внутри что-то оборвалось.
---

Через час к столу подошёл мужчина. Высокий, сутулый, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Седые волосы зачёсаны назад, на носу — очки в тонкой золотой оправе. Мужчина не держал книгу. Мужчина держал портфель.
— Игнатьев, — представился он. — Аркадий Борисович. Литературный критик. Может быть, слышали?
Анатолий Сергеевич слышал. Игнатьев писал обзоры для толстых журналов и вёл колонку на радио. Его боялись. Его похвала могла поднять тираж. Его ругательство могло похоронить писателя.
— Слышал, — сказал Анатолий Сергеевич.
— Отлично. Я не раздаю комплименты. Тем более просто так. — Игнатьев поставил портфель на край стола, открыл, достал экземпляр книги. — Я прочитал. Внимательно.
Игнатьев поднял книгу, будто показывая её невидимой аудитории.
— Честная вещь. Я читал такую впервые.
Анатолий Сергеевич молчал.
— Не буду спрашивать, как вы это написали. — Игнатьев понизил голос. — Знаю, за текстом стоит не только талант. Там стоит опыт или воспоминания.
Игнатьев положил книгу на стол и придвинул к Анатолию.
— Подпишите. Пожалуйста.
Анатолий Сергеевич взял ручку.
— Кому?
— Выберите одно из двенадцати имен, то которое ближе. — Игнатьев усмехнулся.
Ручка замерла в воздухе.
— Я не понимаю, о чём вы, — сказал Анатолий Сергеевич.
— Понимаете. — Игнатьев наклонился ближе. — Такие вещи пишут для себя. Когда хотят поделиться… Хочу дать вам совет.
Игнатьев выпрямился.
— Экранизируйте. И сценарий тоже пишите сами. Никому не отдавайте. Если отдадите — они всё испортят. Превратят в сказку. Сладкую.
Анатолий Сергеевич ничего не ответил.
— Подпишите… Женьке. Нет. Серёжке. — Аркадий Борисович испытующе смотрел на Анатолия Сергеевича. — Или Димке? Было бы символично. Августовский Димка, стал прообразом Августовского Анатолия, выпустившего книгу в августе.
— Я подписал… Аркадию Борисовичу, — сказал Анатолий Сергеевич.
Игнатьев взял книгу, спрятал её в портфель, защёлкнул замок.
— И ещё. — Он посмотрел на Анатолия Сергеевича внимательно. — Найдите хорошего режиссёра. Такого, который не испугается правды. И у которого стальные нервы. Чтобы всё это выдержать. Не смысл, саму работу.
Мужчина развернулся и пошёл к выходу.
Анатолий Сергеевич смотрел ему вслед.
Портфель у Игнатьева был старый, потёртый. И качался в такт шагам, как маятник.
---

Через двадцать минут Анатолий Сергеевич вышел из магазина. Голова гудела. Хотелось тишины.
Он уже нажал кнопку лифта, когда сбоку послышался голос:
— Извините.
Анатолий Сергеевич обернулся.
Перед ним стоял мальчишка. Лет четырнадцати. Худой, с острыми плечами и светлыми волосами, падающими на глаза. Одет не по погоде — лёгкая куртка, старые кроссовки. В одной руке мальчишка держал книгу. Сильно потрёпанную, с загнутыми уголками страниц. В другой — смятый листок бумаги.
— Вы Анатолий Сергеевич? — спросил он.
— Да.
Мальчишка переступил с ноги на ногу.
— Я не успел на встречу. Меня не пустили. Я принёс записку от мамы, но меня всё равно не пустили.
Он протянул смятый листок. Анатолий Сергеевич не взял его. Просто посмотрел на бумагу. Почерк был неровный, торопливый, как будто писали на бегу.
— Я уже ухожу, — сказал Анатолий Сергеевич.
— Я знаю. — Мальчишка помолчал. — Я просто хотел спросить. Как вы написали такую необычную книгу?
Анатолий Сергеевич смотрел на мальчишку.
— Необычную? — переспросил он.
— Ну да. — Мальчишка пожал плечами. — Я читал книги про детдом. Но они все какие-то радостные. И про счастливый конец, где усыновляют. А эта… как будто вы сами там были. Как будто вы всё это видели. И про то, как наказывают. Или как Папа Рома утешает. Или как Ванька…
Мальчишка осёкся.
— Что — Ванька? — спросил Анатолий Сергеевич.
— Ничего. — Мальчишка опустил глаза. — Просто… я читал и думал: «Похоже, но не про меня».
Анатолий Сергеевич почувствовал, как пересохло в горле.
— Не про тебя?
— Ну не буквально. — Мальчишка снова пожал плечами. — Но я тоже жил в детском доме. Только у нас было по-другому. Не так. Хуже.
Он замолчал. Потом добавил тише:
— А в вашей книге — как будто можно было жить там. Как будто в том доме тебя любят. Даже если наказывают. Все равно любят.
Поднял глаза.
— Это же правда? Так бывает? Я не для себя. Я-то уже домашний. Уже. Но есть же еще.
Анатолий Сергеевич не ответил.
Он смотрел на мальчишку и видел не его. Видел себя. Тринадцатилетнего. В автобусе, который трясло на ухабах. Ванька сидел рядом и говорил: «Дыши глубже, ты же Август».
— Так бывает, — сказал наконец Анатолий Сергеевич.
Мальчишка улыбнулся. Улыбка у него была лёгкая, почти незаметная, как будто он не верил до конца, но очень хотел поверить.
— Подпишите книгу, — попросил он.
Анатолий Сергеевич взял ручку.
— Кому?
Мальчишка открыл рот. И вдруг осёкся. В его глазах что-то мелькнуло — растерянность, страх, надежда.
— Димке, — сказал мальчишка. — Ой, нет.
Он мотнул головой, будто отгоняя муху.
— Я — Толька.
Ручка замерла.
Анатолий Сергеевич стоял, держа её в воздухе, и не мог пошевелиться.
Сердце билось где-то в висках. Не громко. Но настойчиво.
— Толька? — переспросил Анатолий Сергеевич.
— Да. — Мальчишка пожал плечами, как будто это было обычное имя. — Я раньше был Димкой. А потом стал Толькой. Когда усыновили. Папе нравилось это имя.
Мальчишка замолчал. Потом добавил тише:
— Это долго объяснять.
Анатолий Сергеевич смотрел на него. На светлые волосы. На острые плечи. На потрёпанную книгу в руках.
— Не надо объяснять, — сказал он, наклонился и написал на титульном листе:
*«Димке. Пусть у тебя будет дом».*
И расписался.
Мальчишка взял книгу, прочитал надпись. Улыбка исчезла.
— Вы ошиблись, вы написали Димке. — Мальчишка поднял глаза.
Ручка дрогнула. На форзаце было написано: "Димке".
— Давай, зачеркну.
— Нет, допишите, — отрезал мальчишка. — Вот так: «Тольке, у тебя уже есть дом!»
Анатолий Сергеевич написал.
— Теперь правильно. Спасибо, — сказал наконец мальчишка.
И ушёл.
Анатолий Сергеевич остался стоять у лифта. Записка от мамы выпала у мальчишки, и осталась лежать на полу — он так и не поднял её.
Приехав домой, Анатолий Сергеевич сел за стол. Отодвинул клавиатуру. Взял листок и написал первую страницу сценария.
---

Настоящее время...
Анатолий Сергеевич вернулся домой от режиссёра. В квартире было темно и тихо. Не стал включать верхний свет. Прошёл на кухню, налил воды из-под крана, выпил залпом. Вода была холодная, но отдавала железом.
Сел за стол. На столе лежала папка со сценарием. А сверху чистый лист бумаги. Белый. Пустой. С пометкой карандашом: «Название!?»
Анатолий Сергеевич взял ручку. Покрутил в пальцах.
Писать не хотелось. Но он знал: если не писать сейчас, то уже не напишешь никогда.
Анатолий Сергеевич вывел на листе одно слово:
«Август».
Потом зачеркнул.
Написал другое:
«Димка».
И снова зачеркнул.
Третье слово он писал долго. Буквы выходили кривые, как будто рука забыла, как это делается.
«Толька».
Анатолий Сергеевич отложил ручку.
В комнате было тихо. Только холодильник гудел на кухне да где-то за стеной сосед сверлил стену.
---

Он не помнил, сколько просидел так. Минуту? Час?
За окном стемнело. Сосед перестал сверлить. Холодильник на кухне щёлкнул и умолк.
Анатолий Сергеевич встал, подошёл к книжному шкафу. На полке, между томами энциклопедий, стояла тонкая папка. Достал её, раскрыл.
Внутри лежали фотографии. Подержал папку в руках, чувствуя её вес. Тяжёлая. Хотя фотографий было немного. Убрал папку обратно.
Потом разделся, лёг в кровать и уставился в потолок.
Сон не шёл.
Перед глазами стоял кабинет режиссёра, запах табачного дыма и листья за окном. Двенадцать братьев, раскиданных по двору.
Он считал их. Мишка. Ванька. Лёнька. Серёжка. Пашка. Генка. Гришка. Женька. Димка. Колька. Никитка и Алёшка.
Двенадцать.
Но Тольки там не было!
---

Утром позвонил режиссёр.
— Начинаем пробы в январе, после новогодних, — сказал без предисловий. — Мои нашли такое место! Я сам ездил. Закачаешься. Зимой холодновато, но с весны снимать одно удовольствие.
— Мне нужно, чтобы вы были на площадке. — продолжил режиссёр.
— Зачем, Сергей Иванович? — Анатолий Сергеевич стоял у окна и смотрел, как дворник сметает листья в кучу.
— Вы автор. Вы знаете, как всё должно быть. И это мне очень поможет. Без возражений!
Анатолий Сергеевич закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник автобус. Ванька. Его ладонь на затылке.
— Конечно, я приеду, — сказал он.
И положил трубку.
---

Дни до Нового года прошли как в тумане.
Анатолий Сергеевич не писал. Не читал. Не выходил из дома, кроме магазина. Просто ждал.
Всё это время в голове крутилась одна и та же фраза:
*«Дыши глубже, ты же Август».*
Дышал. Глубже не получалось.
Иногда по ночам ему снился автобус. Он сидел у окна, его укачивало, а рядом не было никого. Пустое сиденье. Пустой автобус. И он ехал куда-то один, не зная, где выйдет.
---

Утром, встав с постели, Анатолий Сергеевич сразу подошёл к столу и взяв ручку написал:
«Август – месяц перемен!»
Долго смотрел на лист. И положил его в папку к остальным. Прижал папку рукой.
---

Глава 2. Съёмка

Съёмки начались в павильоне заброшенного завода.
Анатолий Сергеевич стоял в дверях. Огромное помещение с высокими потолками было когда-то цехом, который кто-то недавно начал обживать и делать из него павильон. Вдоль стен громоздились осветительные приборы, катушки с кабелями, ящики с реквизитом. Люди в рабочих куртках сновали туда-сюда, перекрикивались, таскали стремянки. Но Анатолий Сергеевич не смотрел на них. Смотрел на декорации.
В дальнем конце павильона, под софитами, уже стоял дом.
Не весь дом, конечно. Отдельные фрагменты. Гимнастический зал с турниками и поролоновой ямой. Общая комната с V-образным столом. Кресло Папы в углу, у окна, развёрнутое к комнате. Всё как настоящее.
Или почти как настоящее.
Пахло не только краской. Пахло деревом. Свежим, ещё тёплым, будто доски только что привезли со склада и не успели остыть после пилы.
— Анатолий Сергеевич!
Он обернулся. К нему спешила ассистентка режиссёра Настя — молодая, в растянутом свитере и с планшетом в руках.
— Сергей Иванович просил передать: через двадцать минут начинаем. Вам приготовили стул в углу.
— Спасибо.
— И ещё. — Она понизила голос. — Он просил, чтобы вы сидели тихо. Не вмешивались.
Анатолий Сергеевич поднял брови.
— Я и не собирался.
— Он знает. Но всё равно просил. Он у нас строгий!
Она улыбнулась и убежала.
Анатолий Сергеевич проводил её взглядом. Потом повернулся к декорациям.
Кресло Папы стояло на месте. Кожаная обивка потёрта на подлокотниках. Декораторы постарались. Даже царапина на правом подлокотнике — та самая, которую оставил Лёнька, когда его впервые поставили к Стенке, и он от злости вцепился ногтями в кожу, — была воспроизведена с пугающей точностью.
Откуда они знали про царапину?
Анатолий Сергеевич отвёл взгляд.
---
Полугодом раньше…
Место это нашла Настя. Не Сергей Иванович. Именно она — вместе с оператором и художником-декоратором. Они трое две недели колесили по области, выискивая натуру, пока не наткнулись на этот заброшенный завод. Вернее, на его бывший сборочный цех — огромный, с высокими потолками, с остатками рельсов под ногами и окнами, которые не мыли, наверное, с советских времён.
Сам завод стоял у деревни. Даже не у деревни — у того, что от неё осталось. Пять домов. Одно административное здание. И всё. В этих пяти домах жили только старушки — древние, как пни, но живые. Они до сих пор выходили по утрам кормить кур и подолгу смотрели на дорогу, будто ждали кого-то, кто давно не приезжал.
До районного центра отсюда было минут десять на машине. Близко. Но сама деревня казалась вымершей. Тишина здесь стояла такая, что было слышно, как падает лист с яблони. И очень часто гулял ветер.
Настя, оператор и художник, когда впервые вошли в этот цех, — замерли. Пахло железом и сыростью. Под потолком гулял сквозняк. Но света было много. Много воздуха. Много пространства. Три отдельных помещения с целыми стенами и потолком. Двери открыты — заходи и работай.
— Это оно, — сказала тогда Настя.
— Да, тут будем снимать, а комнаты под процесс приспособим, — подтвердил художник.
Оператор молча кивнул. Художник уже бегал по отдельным помещениям, прикидывая, где встанут полки с костюмами и гримёрки.
Через два дня Сергей Иванович приехал сам. Проверил всё лично. Встал в центре огромного зала. Поднял голову к потолку. Потом сказал:
— Берём.
---

Мальчишки быстро сжились. Они носились по павильону, кричали, смеялись, толкали друг друга. В перерывах сидели прямо на полу, ели бутерброды, спорили о футболе. Они называли друг друга по именам героев. Не по ролям — по именам. Как будто и правда стали братьями.
— Мишка, дай откусить!
— Ванька, не жадничай!
— Алёшка, прекрати!
Анатолий Сергеевич слышал эти голоса и вздрагивал. Каждый раз. Даже если не показывал виду. Особенно тяжело было, когда они звали Димку.
— Димка, иди сюда!
— Димка, помоги!
— Димка, ты чего застыл?
Все мальчишки играли себя. Они бежали на зов, улыбались, помогали. Играли так, как будто никогда не были никем другими.
---
На пробах. Двумя месяцами раньше…
Первого мальчишку привели через двадцать минут.
Мальчик был невысокий, светловолосый, с острыми коленками и серьёзным взглядом. Лет двенадцать-тринадцать. Одет в серую футболку и джинсы, подвёрнутые до щиколоток.
— Глеб, — представила его ассистентка. — Пробуем на роль Ваньки.
Анатолий Сергеевич напрягся.
Мальчик встал в центр комнаты. Ему дали текст. Он пробежал глазами, кивнул.
— Готов.
— Начали.
Глеб открыл рот, произнёс первую реплику.
Анатолий Сергеевич слушал, склонив голову. Это не Ванька. Слишком мягкий. Слишком спокойный. У Ваньки был другой голос — ниже, с металлической ноткой, как будто он всегда немного сердился, даже когда улыбался.
Глеб дочитал до конца. Опустил листок.
— Стоп, — сказал режиссёр. — Хорошо. Спасибо.
Глеб кивнул и вышел.
Анатолий Сергеевич смотрел ему вслед. Он знал, что не должен вмешиваться. Но внутри что-то зудело. Встал, подошёл к режиссёру и тихо сказал:
— Попробуйте его на роль Мишки.
Режиссёр обернулся. В его глазах мелькнуло недовольство. Снял очки, потёр переносицу.
— Это ошибка, — бросил режиссёр — Он слишком живой.
Анатолий Сергеевич промолчал.
— Попробуйте, — и вернулся на своё место.
— Ладно, — режиссёр надел очки. — Верните мальчика.
Через минуту Глеб снова стоял в центре комнаты. Ему дали другой текст.
— Эпизод: Папа Руслан зовёт Мишку. Мишка встаёт и идёт к креслу.
Глеб пробежал глазами.
— Это же Мишка! — протянул Глеб, явно не ожидав смены персонажа.
— Не сможешь? — режиссёр нагнулся вперёд.
— Нет, сделаю. — Глеб вытянулся, развернул плечи, даже живот втянул, как будто Мишка был ему ближе и знакомее. И сел за стол.
— Готов.
— Мотор. Начали!
Ловко поднялся с места. Пошёл.
— Папа, давайте не будем разговаривать. Просто выдерите меня — и всё.
Он произнёс фразу, уже дойдя до кресла.
— Стоп, — сказал режиссёр. — Неправильно. Ты должен закончить раньше.
— Второй дубль.
Глеб вернулся в исходную точку. Сел, снова пошёл. На этот раз быстрее.
— Папа, давайте не будем разговаривать. Просто выдерите меня — и всё.
Но всё равно закончил ровно у кресла.
Режиссёр поморщился:
— Третий дубль. Сделай так, чтобы к моменту, когда ты подошёл, текст уже закончился. Сам реши как. Я не должен слышать тебя, говорящим тут.
Глеб кивнул. Он сел за стол, опустил голову, и о чём-то думал.
Анатолий Сергеевич поднялся, встал за режиссёром, также в тени и хмыкнул:
— Он сейчас остановится в конце стола, скажет фразу, а потом подойдёт к креслу.
— Мотор.
Глеб встал. Пошёл. Остановился в конце стола.
— Папа, давайте не будем разговаривать, — сказал он. — Просто выдерите меня — и всё.
И только потом, закончив фразу, подошёл к креслу.
Режиссёр сидел в кресле, где должен был сидеть Папа Руслан. Глеб стоял перед ним. Они смотрели друг на друга.
Молчание.
Анатолий Сергеевич задержал дыхание.
— Стоп, — тихо сказал режиссёр.
Режиссёр не отвёл взгляд от мальчика.
— Сыграешь мне Мишку?
Глеб выдержал паузу.
— Сыграю.
— Если сыграешь, я тебе выпрошу книгу с именным автографом писателя.
В этот момент Анатолий Сергеевич вышел из тени.
Глеб повернулся. Увидел его.
Его лицо — только что серьёзное, сосредоточенное — озарилось. Глаза расширились. Он шагнул вперёд, забыв про кресло, про режиссёра, про пробу.
— Это вы? — выдохнул он. — Это правда вы?
Анатолий Сергеевич не ожидал такой реакции. Почувствовал лёгкую вибрацию в груди.
— Я, — ответил он.
Глеб посмотрел на режиссёра, потом снова на Анатолия Сергеевича. Он явно не знал, куда девать руки.
— Я читал вашу книгу, — сказал он быстро. — Я знаю её наизусть. Я могу прочитать любую сцену. Хотите?
Он уже открыл рот, чтобы начать, но Анатолий Сергеевич поднял руку:
— Не надо.
Глеб осёкся. В его глазах промелькнуло разочарование.
— Но я правда знаю, — тихо сказал он.
— Я верю, — сказал Анатолий Сергеевич. — Я поэтому и попросил режиссёра, чтобы ты прочитал именно эту фразу. Как Мишка.
Режиссёр кашлянул:
— Ладно. Глеб, ты утверждён. На роль Мишки. Поздравляю.
Глеб перевёл взгляд на него. Потом снова на Анатолия Сергеевича.
— Спасибо, — сказал он.
И, помедлив, добавил:
— Я не подведу.
---

— Тихо! — рявкнул режиссёр.
В павильоне повисла тишина. Даже осветитель, карабкавшийся по стремянке, замер.
— Ещё раз так — и я всех распущу по домам. — Режиссёр медленно обвёл взглядом съёмочную группу. — Мы снимаем не цирк. Это кино. Здесь важна тишина. Вы её нарушаете — вы рвёте кадр. Понятно?
— Понятно, — пробормотали несколько голосов.
— Не слышу!
— Понятно!
— То-то же. Работаем.
Закипела работа. Оператор поправил камеру. Звукорежиссёр нацепил наушники. Ассистентка замахала хлопушкой. А Ванька остался серьёзным. Он смотрел на режиссёра с уважением, какое обычно приберегают для тех, кто умеет гасить конфликты одной фразой.
— Кадр сто двенадцать, дубль первый.
— Мотор.
— Начали.
Анатолий Сергеевич сидел в своём углу. Он любил эти минуты. Когда всё замирало и начиналась магия.
---
На пробах…
Мальчишки на роли Пашки, Генки и Гришки пришли вместе. Они оказались двоюродными братьями, их папы были братьями, и все трое были артистами цирка. Собственно, там их и приметила Настя, когда бегала, ища спортивных мальчишек.
Они зашли на площадку, встали в ряд, не очень понимая, что делать. Но дисциплина сделала своё дело — они вытянулись перед режиссёром.
— Костя, Борис и Денис.
— Танцевать умеете? — режиссёр решил чуть расслабить мальчишек.
Двое крайних замотали головами «нет», а центральный — «да». И крайние, увидев, что Борька, их по-видимому старший, закивал «да», тоже изменили своё кивание на «да».
Режиссёр всё понял.
— Ладно, пока танцевать не придётся. А по десять отжиманий?
— Да легко! — выкрикнули все трое.
И, не дожидаясь команд, буквально рухнули вперёд и начали исполнять задание.
Борька вёл счёт.
Выполнив, вскочили.
— Насть, дай им текст об акробатике перед выступлением.
Ассистентка дала им листки, каждому.
— Нет, оставь у них один общий, — усложнил задачу режиссёр.
— Прочтите так, как будто это ваши слова, а не написанные.
Мальчики кивнули, начали вчитываться в текст.
— Мотор.
На удивление, мальчики сразу проговорили текст, практически не глядя в бумажку. Вся площадка следила с интересом за этой мизансценой. У Насти горели глаза. Оператор то и дело отрывался от окуляра. Художник вставал на цыпочки.
— Стоп. — Сергей Иванович был в восторге. — Вы молодцы.
— У нас долго всё длится, на выступления не повлияет?
— У нас изменение программы и сезон закончился. Всё равно полгода пока новую сделают, пока нас введут. Папы наши с худруком уже поговорили. — отчеканили мальчишки хором.
Режиссёр повернулся к Анатолию Сергеевичу с немым вопросом.
У Анатолия Сергеевича перед глазами стояли не мальчишки, а трое его братьев. Братьев-акробатов, точно так же синхронно делавших всё, о чём их просили.
— Смирно! — Анатолий Сергеевич решил проверить теорию попадания в образ.
Вся троица вытянулась и практически прекратила дышать.
— Подходят, — подтвердил режиссёру Анатолий Сергеевич.
— Утверждены. Вольно, — закончил режиссёр.
Мальчишки выдохнули.
— Настя, оформляй.
— Хоть с кем-то будет спокойно, — выдохнул режиссёр.
— Не надейся, — Анатолий Сергеевич явно вспомнил шкоды акробатов.
За что сразу же получил осуждающий взгляд от режиссёра.
---

— Уберите софит! — крикнул оператор. — Он мне весь кадр режет!
— Не кричи, — спокойно отозвался режиссёр. — Это не софит, это тень от твоей головы.
— Какая тень?! Я стою в трёх метрах!
— Значит, от твоей совести.
Съёмочная группа засмеялась. Оператор что-то буркнул, но улыбнулся.
— Где Лёнька? Настя, почему артист не в кадре, — режиссёр неистовствовал.
— Я тут, — Лёнька стоял рядом, виновато смотря на перепалку группы. Руки как всегда были в карманах.
— Опять руки в карманах, — режиссёр продолжал выходить из себя. И мальчишка сразу их вытащил.
— Марк Евгеньевич, зашей ему эти карманы.
— Зашивал, Сергей Иванович. Ну мальчишка же. — художник защищал Лёньку как мог.
— Я больше не буду!
— На исходную. — режиссёр начал отходить.
— Мотор. Начали!
---
На читке, зимой…
— Назар, давай не почитаем, а сыграем, — сказал Сергей Иванович. — Встань туда, в угол.
Мальчишка поднялся, став в угол кабинета. Опустил голову, засунул руки в карман. Стоял переминаясь с ноги на ногу.
— Назар!
— А? — Он вздрогнул и выдернул руку из кармана. — Я готов. Давно готов.
Режиссёр хмыкнул.
— Почему?
— Ну… — Назар потупился. — Я знаю текст. Лёнька — очень похож на меня. Да и у отца дня без угла не проживёшь. Хорошо не дерёт так часто.
— За что?
— За правду. — Назар ухмыльнулся. — Ну, за то, что я её говорю, когда её не просят.
— Ну проверим. — Сергей Иванович откинулся на спинку стула. — Сцена: Лёньку поставили к Стенке. Он стоит и молчит. Но внутри у него бунт.
— Повернись сюда, но как будто стоишь носом в угол.
Назар повернулся. Расправил плечи. Поднял голову. И вдруг — весь изменился. Лицо стало жёстким. Глаза — упрямыми.
— Вы думаете, я виноват? — произнёс он. — Ну, пусть. Пусть я виноват. Но правда от этого не изменится. Я сказал то, что думаю. И не откажусь.
— Ну значит постоишь часок, подумаешь, — тихо дал реплику режиссёр.
— Постою. — Назар даже не моргнул. — Я Лёнька, я упрямый. Как баран. У барана лоб видели? Не сломаешь.
— А может, извинишься? — режиссёр пытался расшевелить мальчишку.
— За что?
— За то, что сказал.
— Нет. — Назар засунул руку в карман, и было видно, как сжал кулак. — Я сказал правду, а она не требует извинений.
— Руки из карманов, — режиссёр подал реплику Папы.
Назар вытащил руки и вытянулся в струнку. Глаза мальчишки были сухими, но обида в них блестела.
Режиссёр снял очки. Потёр переносицу.
— Ладно. А теперь покажи, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что был неправ.
Назар нахмурился.
— А такое бывает?
— Бывает.
— Ну… — Он задумался. Потом вдруг опустил плечи. Лицо смягчилось. Глаза стали виноватыми.
— Вот дурак. Опять. Опять не смог промолчать. И стыдно же. Но попросить прощения не буду. Язык не поворачивается. Пусть так прощают.
Он замолчал. Опустил голову.
— Выйди из образа, — тихо сказал режиссёр.
Назар поднял глаза.
— Ну как?
— Убедительно, — сказал Сергей Иванович. — Но есть одно «но».
— Какое?
— Ты всё время мнёшь что-то в кармане.
Назар покраснел.
— Это у меня привычка. Я не замечаю.
— Знаешь, что Лёнька тоже не замечает этого? — Анатолий Сергеевич вдруг подал голос. — Он всегда таскал и мял в кармане пуговицы.
Назар удивлённо посмотрел на него.
— Пуговицы?
— Да. Он их собирал. Говорил, что они приносят удачу. Крал их у Бабы Маши. Та потом из него их скалкой выбивала.
Назар выдохнул. И вдруг вытащил руку из кармана. На ладони лежала маленькая чёрная пуговица.
— Вот, — сказал он. — Мне их мама даёт, говорит на удачу. Возьмите.
И протянул её Анатолию Сергеевичу.
Анатолий взял пуговицу. Она была тёплая — нагрелась в кулаке.
— Спасибо, — тихо сказал он.
И сжал её в ладони.
Настоящий Лёнька тоже дарил пуговицы. И они тоже были тёплые.
---

Вечером, когда съёмки закончились и группа разошлась, мальчишки остались на площадке.
Они не сразу поняли, кто первым подошёл к пульту звукорежиссёра. Кажется, это был Алёшка. Или Женька. Или оба сразу.
— А давайте музыку! — крикнул кто-то.
— А можно? — усомнился Серёжка.
— Можно всё, что не запрещено. — Женька уже крутил ручки. — А что запрещено — тоже можно, только тихо.
На пульте загорелись огоньки. Из колонок вырвался бас. Глубокий, мягкий, как удар сердца.
— О! Это наша! — Алёшка вскочил на V-образный стол. И начал танцевать. Смешно. Размашисто. Как умел.
Мальчишки засмеялись и полезли следом. Кто на стол. Кто на скамьи. Кто просто прыгал на месте.
Серёжка встал у колонки. Закрыл глаза. И начал:
— Раз, два, три, четыре! Это мы — одни в эфире! Пять, шесть, семь, восемь! Ночь пришла — мы вас не спросим!
Он читал речитатив. Голос его, высокий, бархатный, летел по павильону, отражаясь от стен.
— Девять, десять — не зевай! Это наш свободный край! Одиннадцать, двенадцать! Время братству улыбаться!
Мальчишки подхватили ритм. Хлопали. Топали. Кто-то свистел.
И тут дверь павильона открылась.
Вошли двое.
Сергей Иванович. И Олег Викторович.
Они остановились. Замерли.
Музыка гремела. Серёжка, не видя их, продолжал:
— Тринадцать, четырнадцать — хватит нам слоняться! Пятнадцать, шестнадцать — надо улыбаться!
Мальчишки наконец заметили взрослых. Музыка смолкла. Только эхо ещё гуляло под потолком.
Тишина.
Олег Викторович медленно перевёл взгляд на Ваньку.
— Ну ты-то как это позволил?! — спросил он. — У тебя ума палата! И мозги правильные!
Ванька стоял у ящика. Руки в карманах. Взгляд спокойный.
Он пожал плечами.
— Ну мы же мальчишки. Иногда хочется.
Олег Викторович смотрел на него. Долго. Потом чуть усмехнулся. Еле заметно.
Сергей Иванович снял очки. Потёр переносицу. Потом набрал в грудь воздуха и гаркнул:
— Вон отсюда!
Мальчишек сдуло.
Только Ванька уходил не спеша. Спокойно. Как человек, который знал, что так и будет.
Олег Викторович посмотрел на режиссёра.
— Ну что, Сергей Иванович, — тихо сказал он. — Вот вам и банда.
— Братья, — тихо сказал Ванька, когда поравнялся со взрослыми.
Режиссёр надел очки.
— Значит братья, — сыронизировал он.
Ванька остановился.
— Ну и наказание будет — братское, — завершил фразу Сергей Иванович.
Ванька повернулся, посмотрел на режиссёра, потом на Папу Олега Викторовича. Развернулся. Дал сам себе легкий подзатыльник и вышел из павильона. Оставив после себя тишину и гул остывающих колонок.
---
На звуковых пробах…
У микрофонов стоял мальчишка с круглым лицом и большими светлыми глазами. Он был невысоким, но всё равно сутулился, будто хотел стать ещё меньше. Листок с текстом лежал на пюпитре.
— Тимофей. — наставлял режиссёр — Серёжка — барабанщик. Он плачет от эмоций, но делает всё лучше всех. И голос у тебя должен быть чуть эмоционально раскрытым. У нас не обычный текст, тот запишем потом. Мне нужно услышать мелодичность.
— Готов? — спросил режиссёр.
— Сейчас, — тихо ответил Тимофей. Он стоял, шевелил губами, перечитывая текст.
— Пишем.
Тимофей кивнул. На секунду закрыл глаза. Потом вдруг выпрямился, расправил плечи и начал:
— Я не плакал. Просто… просто громко было. И я испугался. А потом — стыдно. Потому что все смотрели. И Папа Рома смотрел. И я не мог остановиться.
Голос у него дрожал — но лился как мелодия. Не от слабости. От силы.
— А потом я сел за барабан. И всё прошло. Потому что, когда бьёшь — не плачешь. Когда бьёшь — живёшь.
Он замолчал. Опустил голову. Но голос, которым говорил Тимофей, по-прежнему летал и отражался от стен в студии. Он был высоким, по-мальчишечьи звонким, но чуть бархатным, похожим на женский.
Режиссёр смотрел на него.
— Ещё раз. Только без рук. Ты всё время прижимаешь их к груди. И голос. Он у тебя будет чище, сильнее!
Тимофей удивлённо посмотрел на свои руки.
— Я не замечал.
— А ты попробуй. Руки должны быть свободны. Серёжка не прячется. И ты не прячься.
Тимофей попробовал. Руки опустились. Плечи расправились. Он снова прочитал текст — и теперь это звучало иначе. Твёрже. Глубже. Раскатистее.
— Стоп, — сказал Сергей Иванович и оглянулся на звукорежиссёра.
— Может как рэп запишем, — ответил звукорежиссёр, снимая наушники. — Обертонов в переизбытке.
Режиссёр повернулся к мальчику.
— А речитатив сумеешь?
— Да я читаю, я готов! — Тимофей ответил, но тут же опустил глаза.
— Отлично. Пробуем.
Тимофей улыбнулся — и из глаз вдруг покатились слёзы.
— А рёв, я не заказывал, — Сергей Иванович тоже поддался сантиментам. — На площадке поревёшь.
— Извините, — пробормотал мальчишка, вытирая лицо. — Это я не плачу. Это я так радуюсь.
Анатолий Сергеевич смотрел на него через стекло студии. Настоящий Серёжка тоже плакал, когда радовался. Воспоминания чуть накрыли.
---

Съёмки закончились на час раньше.
Мальчишки разбрелись по павильону. Кто-то ел, кто-то спорил, кто-то лежал на полу и смотрел в потолок.
А Никитка стоял у окна.
Не сидел. Не ходил. Просто стоял. Ровно. Руки по швам. Смотрел на дорогу.
К нему подошёл Ванька.
— О чём думаешь?
— О маме. И о папе.
Ванька положил руку на плечо Никитке.
— Позвони им.
— Не могу.
— Почему?
— У нас в доме был телефон только в прихожей. А потом его сняли. А сотовый Папа еще только собирался купить. Со следующей зарплаты.
— Давай я попрошу Анатолия Сергеевича, он завтра в район поедет и закажет переговоры, у вас же есть телефон в сельсовете?
— А так можно?
— Конечно.
Никитка кивнул, быстро обнял Ваньку. Потом одёрнул майку, будто форму. И пошёл на выход. Спокойно.
Анатолий Сергеевич увидел их разговор и подошёл спросить, не нужна ли помощь. Ванька повернулся и пошёл навстречу. Им надо было поговорить.
---
На пробах…
— Матвей. Пробуем на роль Никитки.
Мальчишка вышел вперёд. Невысокий, коренастый, с серьёзным лицом. Он не улыбался. Не смотрел по сторонам. Просто встал и ждал.
— Готов.
— А у тебя без слов. Сцена: Никитка спит по стойке смирно.
Матвей кивнул. Сразу лёг на пол. Вытянулся. Руки по швам. Ноги вместе. Глаза закрыты.
— Мотор! — успел крикнуть Сергей Иванович.
Прошло пять секунд. Десять.
— Стоп, — сказал режиссёр. — Ты что, уснул?
— Нет, — мальчик поднял голову и посмотрел на режиссёра.
— А что делал?
— Ждал.
— Чего?
— Когда вы скажете «стоп».
Режиссёр усмехнулся.
— Актёр спит, гонорар идёт, — переиначил поговорку мальчишка.
Режиссёр улыбнулся. Настя покачала головой.
Матвей сел. Посмотрел на режиссёра.
— А можно ещё раз? Только с текстом.
— У тебя нет текста. Никитка спит молча.
— Тогда я уже всё сыграл.
Режиссёр снял очки. Повертел их в руках.
— Как-то у тебя всё просто… Погоди… Ты мне ещё не понравился.
— Тогда дайте текст.
Режиссёр сглотнул.
— Настя, дай ему текст разговора с генералом. На просмотре.
Ассистентка зарылась в бумагах.
— Текст там сложный и трагичный. Попробуй сыграть.
Мальчик кивнул и вскочил на ноги. Настя принесла листок.
Матвей прочитал его несколько раз. Потом поднял серьёзный взгляд на режиссёра и спросил:
— А разве так бывает?
Сергей Иванович повернулся к Анатолию Сергеевичу:
— По таким вопросам к автору.
Анатолий Сергеевич, до этого наблюдавший схватку двух киношников, замер. Настоящий Никитка всё делал серьёзно. И спал, и спрашивал о сложных вещах. Он был самый неулыбчивый из всех мальчишек.
— Как было, так и написал. Играй! — приказным голосом, сказал Анатолий Сергеевич.
Матвей, уже вжившийся в образ абсолютно послушного мальчишки, звонким, но раскатистым, командно-отработанным голосом ответил:
— Есть! Готов!
— Мотор! — сказал Сергей Иванович.
— Начали! — режиссёр дал команду мальчику.
Матвей вытянулся в струнку, прижал текст рукой и начал по тексту:
— Товарищ генерал, разрешите обратиться. Заберите меня с собой, пожалуйста. Я буду послушным сыном.
Режиссёр позволил себе небольшую паузу и ответил за генерала:
— Зачем я тебе такой старый нужен?
Мальчишка тут же парировал:
— Очень нужен. Точно.
Голос прозвучал настолько звонким, что оператор чуть отвёл глаза от окуляра и посмотрел на мальчика двумя глазами, заморгал. Анатолий Сергеевич чуть подался вперёд. Настя прижала планшет к груди.
Сергей Иванович сглотнул и чуть изменившимся голосом продолжил за генерала:
— Не могу, сынок!
Мальчишка продолжил стоять по стойке смирно. Без реакции, без эмоции, без слов.
— Стоп!
Пауза задержалась на минуту.
— Принят. Но на съёмках не засыпай по-настоящему.
— Постараюсь, — серьёзно ответил Матвей.
---

Снимали сцену за V-образным столом.
Мальчишки сидели. Папа — Олег Викторович — стоял во главе. Он рассказывал. Спокойно. Тихо. Как рассказывают о детях, когда те уже выросли и можно не бояться за них.
— А Колька, — говорил он, — тогда встал в боевую стойку. Прямо в отделении. И сказал: «Если хоть тронете Папу — я буду драться. Папу нельзя наказывать!».
Олег Викторович усмехнулся. Мальчишки засмеялись.
А Колька стоял у стены. По сюжету — чуть в стороне. Опустив голову.
— Стоп, — сказал режиссёр. — Ну ты подними голову. Папа рассказывает о твоём подвиге. Ты должен гордиться. Или хотя бы стоять с достоинством.
Колька поднял голову. Но взгляд остался виноватым.
— Не то, — режиссёр вздохнул. — Ты же герой. Понимаешь? Ты был готов драться с полицией ради Папы.
Колька молчал.
— Ну? Что не так?
— Я не был готов, — тихо сказал Колька.
— В смысле?
— Я просто боялся, что его накажут. И не знал, что делать. Это не подвиг. Это страх.
В павильоне стало тихо.
Режиссёр снял очки. Потёр переносицу.
— Олег Викторович, — позвал он. — Может, вы?
Олег Викторович подошёл к Кольке. Встал рядом. Положил руку на плечо.
— А ты и не должен был быть готов, — сказал он. — Никто не бывает готов к такому.
Колька поднял глаза.
— Но я должен сыграть героя.
— Нет. — Олег Викторович покачал головой. — Ты должен сыграть мальчика, который испугался. И всё равно встал. Вот и всё.
— А как?
— А вот так. — Олег Викторович чуть сжал его плечо. — Страх — это не слабость. Это топливо. Ты боишься — и всё равно шагаешь вперёд. Вот что такое Колька.
Колька смотрел на него. Потом медленно выпрямился. Взгляд изменился. Не стал гордым. Стал — твёрдым.
— Попробуем? — спросил Олег Викторович.
Режиссёр кивнул.
— Мотор. Начали.
Олег Викторович вернулся к столу. Снова заговорил. Спокойно. Тепло.
А Колька стоял. Чуть опустив голову. Но теперь в нём было что-то иное. Не гордость. Не вина. А тихая готовность.
— Стоп, — тихо сказал режиссёр. — Вот это — Колька.
Илья выдохнул.
— Спасибо, — сказал он Олегу Викторовичу.
Тот кивнул.
— Не за что. Я просто знал одного мальчика, который тоже боялся. И тоже встал.
Анатолий Сергеевич смотрел на них со своего места. В груди было тесно. И тепло.
Настоящий Колька тоже боялся. И тоже стоял. И тоже опускал голову. А потом поднимал её — когда нужно было защитить своих.
---
На читке, зимой…
— Илюш, ты сидишь, как на утреннике в детском саду. Еще руки на колени положи.
Мальчик тут же положил руки на колени.
— Расслабься, — режиссёр не сдавался. — Колька не солдат. Он стеснюля с военной выправкой.
Мальчик виновато опустил глаза. Плечи тоже опустились.
— А спину прямо, — поправил режиссёр.
И мальчик сел как просили. Чётко, собранно, с серьёзным лицом. Руки убрал за спину.
— Готов.
Режиссёр посмотрел на него с интересом.
— А текст?
— Я выучил.
— Когда успел?
— Пока ехал. — Илья чуть покраснел. — Я всегда учу заранее.
Режиссёр кивнул.
— Ну, давай.
Илья выпрямился ещё сильнее. И начал:
— Я не умею злиться. Когда наказывают — я молчу. Когда хвалят — я тоже молчу. Потому что слова… они не всегда нужны. Иногда нужно просто стоять и ждать. И верить.
Он говорил тихо, но твёрдо. Каждое слово — как вбитый гвоздь.
— Но, если тронут Папу — я встану. И тогда слова не понадобятся.
Илья замолчал. Стоял, глядя прямо перед собой.
— Хорошо, — сказал режиссёр. — А теперь то же самое, но без парада.
— Что?
— Ты чеканишь, как на плацу.
Илья нахмурился.
— Он в доме. Среди братьев… — Режиссёр встал и подошёл к нему, опустился на корточки. — Он ради взрослого пойдёт на всё. Что бы это ни было. Пусть это неправильно и взрослый такого не допустит. Но Колька готов. Его самопожертвование безгранично. А ты играешь послушание. Даже подчинение. Нужна жертвенность.
— А разве это не одно и то же? — Илья задумался. Потом медленно выдохнул. Плечи опустились. Лицо стало мягче.
— Я попробую.
— Пробуй. — режиссёр вернулся в кресло.
Илья прочитал снова. Теперь иначе. Тише. Теплее. Виноватее.
— Хорошо, — сказал режиссёр. — А над выправкой поработаем.
Илья кивнул. И, кажется, впервые за всё время улыбнулся — смущённо, краешком губ.
— Извините.
Анатолий Сергеевич сразу увидел в Илье Кольку. Того Кольку, что сидел рядом с ним за столом все годы. Спал на соседней кровати. Того, кто, стесняясь опускал глаза, но держал выправку. Того настоящего, который тоже улыбался так — извиняясь.
---