Искусство жить

      Посвящается новелле О. Генри "Последний лист", которую прочитала в детстве.

Ноябрь входил в комнату тяжело, пахло сыростью, остывшим чаем и лекарствами. Время здесь словно застыло, превратившись в тягучее, серое желе. Его дни были сосчитаны - по крайней мере, он сам так думал, отсчитывая их с пугающей математической точностью. Каждый рассвет казался незаслуженным подарком, а каждый вечер - последней чертой.
Его мир сузился до размеров больничной койки и узкого квадрата окна. За стеклом умирал сад.
Там стояло старое, искривленное ветрами дерево. Ещё месяц назад оно шумело золотой листвой, но холодные дожди и злые северные ночи сделали свое дело. Дерево обнажалось, сбрасывая одежки одну за другой, словно испуганный старик, у которого отнимают последнее.
А он смотрел на него - и внутри всё сжималось в ледяной комок. В его лихорадочном, измученном болезнью сознании родилась страшная, непреложная связь: когда упадет последний лист, он умрет. Это стало его личным пророчеством, тихим ультиматумом судьбе. Он ждал этого конца ежедневно, ежечасно, ловя каждым нервом каждый порыв ветра.
Дни тянулись бесконечной чередой. Листьев на ветках становилось всё меньше.
И вот остался один.
Одинокий, сморщенный, желтый клочок на самой макушке черной, голой ветви.
Ноябрь перешел в свою самую злобную фазу. Начался ледяной дождь, перемешанный со снежной крупой. Ветер бесновался за окном, срывая водосточные трубы, ломая ветки, завывая в дымоходах так, что кровь стыла в жилах. В ту ночь он не спал. Он лежал с широко открытыми глазами, вслушиваясь в ураган, и думал: "Всё. Сейчас. Вот этот порыв…"
Дерево неистово раскачивалось, ветка гнулась почти пополам, казалось, ее сейчас вырвет с корнем. Но лист держался. Словно намертво вросший в холодное небо, он упорно сопротивлялся стихии.
Утром буря стихла. Наступила тишина - тяжелая, звенящая. Он открыл глаза, боясь посмотреть в окно, ожидая увидеть пустоту. Но лист был на месте. Бледно-желтый, упрямый, одинокий на фоне свинцового неба.
Этот день принес странное тепло. Потом пришел декабрь, засыпав город сугробами, январские морозы сковали землю толстой коркой льда, а февральские метели занесли подоконники по самые стекла. А лист всё держался.
Зима отступила. Воздух зазвенел капелями, запахло талой землей и весной. И вместе с возвращением тепла к нему стали возвращаться силы. Медленно, по капле, в изнуренное тело возвращалась жизнь. Он пережил зиму. Он жил.
Никто, кроме нас двоих, никогда не узнал правды.
Только мы знали, что в ту страшную ноябрьскую бурю, когда ветер выл за окном, а температура у него падала до критической, в комнату вошел он.
Мой самый верный друг. Прекрасный художник, у которого дрожали руки, когда он впервые услышал диагноз. Человек, который ради спасения самого дорогого существа на земле совершил маленькое чудо.
Никто не видел, как он вышел под ледяной ливень, в самую темноту и бурю. Как приставил к мокрому стволу лестницу, взбирался на обледеневшую ветку и, рискуя сорваться в темноту, вывел кистью на прочном куске холста безупречный, живой, золотой лист. И намертво привязал его тончайшей, невидимой снизу проволокой к черной ветке.
Он подарил мне не просто иллюзию. Он подарил мне время. А сам тихо стоял в углу палаты, пряча исцарапанные, замерзшие пальцы в карманы, и улыбался, когда я смотрелf в окно со слезами на глазах, веря в чудо.