Цена детской шутки

Цена детской  шутки

            На документальной основе

Степное солнце стекало к горизонту, превращая полынный пустырь в багровое море. В воздухе пахло сухой пылью, кизячным дымом и озерной тиной.
 В тот день на окраине казахстанского поселка, куда несколько лет назад привезли в товарных вагонах чеченцев, кипела жизнь. Мальчишки — голопятые, худые от вечного недоедания — шумной оравой плескались в прохладной воде степного озера.
 — Валид, ныряй! — кричал Байсангур, отжимая мокрые волосы. — Смотри, как надо!
Они плавали голышом, забыв на час и о строгих родительских наказаниях, и о тяжелой работе на колхозных полях. Но когда пришло время собираться домой, Байсангур оглянулся и увидел аккуратно сложенную штанину и рубаху Валида. В голове мгновенно вспыхнула озорная, недобрая мысль. Пока Валид догонял стрекозу на мелководье, Байсангур сгреб его вещи в охапку и торопливо затолкал под густые кусты шиповника.
 — Эй, где моя одежда? — Валид вышел на берег, вытирая воду с плеч.
 Мальчишки, уже натягивавшие старенькие штаны, переглянулись и прыснули от смеха. Байсангур стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и еле сдерживал хохот.
 — Может, ее степной волк унес, Валид? — с подначкой крикнул кто-то из ребят.
 — Найти не можешь? Спроси у Байсангура! — хохотал другой.
 Валид метался между кочками, босой и голый, горестно огрызаясь на подколки. А потом со стороны села раздались звонкие женские голоса. К озеру, смеясь и обсуждая вечерние дела, шли поселковые девчонки.
Лицо Валида обдало жаром. Забыв о поисках, он с разбегу снова бултыхнулся в воду и спрятался за стеблями камыша.
 Одежда нашлась только тогда, когда девчонки, накупавшись, наконец ушли, а пацаны давно разбежались по домам. Правда из подручного материала. Вылезти на берег замерзший, дрожащий от холода и обиды Валид уже не мог — вещи пропали окончательно. Ему пришлось нарвать пучки длинных водорослей, обмотать их вокруг бедер и в таком виде, прячась за плетнями и сараями, пробираться к родному дому в сумерках.
 На следующее утро в школьном дворе было не по-детски тихо. Валид стоял у крыльца, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Глаза его горели темной, тяжелой яростью.
 Едва Байсангур появился во дворе, Валид сразу бросился на него.
 — Ах ты, тварь! — рявкнул он, сбивая обидчика с ног.
Драка была не по-мальчишески жестокой. Они катались по пыльной траве, тяжело дыша и нанося слепые, страшные удары. Байсангур пытался скинуть Валида, но тот, ослепленный вчерашним позором, дрался как загнанный волк. Раздался глухой, страшный удар. Байсангур вскрикнул, схватился за лицо, и между его пальцев брызнула кровь.
 Врач в районной больнице лишь качал головой. Повреждённый глаз спасти не удалось. Байсангур навсегда остался одноглазым.
 На следующий день после того, как Байсангура выписали из больницы, в большом доме на краю поселка собрался совет.
В комнате, пахнущей чаем на травах и сушеным мясом, вдоль стен на сундуках и коврах восседали старики-чеченцы. Их седые бороды, строгие лики и глубокие морщины нещадно напоминали о перенесенных испытаниях — о выселении, о голодных зимах, о потерянных близких. В центре комнаты стояли двое отцов и сами виновники случившегося. Байсангур — с белой повязкой через половину лица, и Валид — с опущенной, но не склоненной головой.
Отец Байсангура, не выдержав, шагнул вперед. Его голос дрожал от гнева:
 — Старики! Мой сын калека! Вы посмотрите на него! За какую-то глупую шутку, за пропавшую одежду этот мальчишка лишил его глаза! Разве это справедливо? Разве за смех платят слепотой? Я требую возмездия по нашему закону!
 В горнице поднялся тихий ропот. Некоторые из молодых мужчин у дверей закивали. Но тут поднялся самый старший из аксакалов — дед Муса, которому перевалило за восемьдесят. С опорой на суковатую палку он сделал шаг к середине комнаты. Ропот мгновенно утих.
 — Тихо, — произнес Муса. Голос его был сухим, как степной ветер, но твердым, будто гранит. — Ты говоришь о шутке, Ахмад?
 Муса повернулся к Байсангуру.
 — Шутка — это когда весело обоим. А то, что сделал твой сын — это позор. Он оставил своего брата-чеченца голым на виду у всех. Он заставил его испытывать стыд перед женщинами. Честь мужчины — это не рубаха, которую можно постирать. Честь не имеет возраста.
 Старик обвел взглядом присутствующих.
 — Валид защищал свое достоинство. Да, удар был тяжелым. Да, гордыня вылилась в несчастье. Но кто зажег этот огонь? Байсангур сам бросил искру. Если бы Валид проглотил этот позор и прошел мимо, он не был бы мужчиной.
 Дед Муса оглядел остальных стариков. Те один за другим молча наклоняли головы в знак согласия.
 — Наш суд таков, — громко объявил Муса. — Валид прав. Он ответил на оскорбление так, как должен был ответить. Крови между семьями не будет. Спор окончен.
 Ахмад опустил голову, не смея перечить решению совета. Байсангур стоял не шевелясь, лишь его единственный здоровый глаз вспыхнул темной, затаенной обидой, которая останется с ним навсегда.