Посёлок городского типа. Глава 2 - Тренерша
Это чувство не проходило, как не проходит заноза, если её ковырять. Фраза, сказанная тогда на кухне — «посёлок — это самый большой театр марионеток», — засела в нём глубже, чем ей хотелось бы признавать. Он теперь смотрел на посёлок по-новому. На магазин — и думал: что там за стеной подсобки? На водонапорную башню — и думал: кто там живёт? На бабушку Зину, которая всегда знала, кто чем занимался, — и думал: «вероятно, экстрасенс». Эти мысли уже не казались шуткой.
И он решил проверить посёлок на молчание. Научно.
Метод был простой и назывался «про подобное спрашивают у всех». Август три дня ходил по посёлку и задавал взрослым один и тот же вопрос, сформулированный заранее и отрепетированный перед зеркалом: «А вы верите, что у нас есть призраки?»
Результаты он заносил в «Журнал наблюдений».
Продавщица Люда, сорок два года, за кассой: «Август, я работаю. Ты жвачку брать будешь?» — при этом замахала руками так, будто он спросил про НЛО прямо над её головой. Отметка в журнале: «испугалась».
Дядя Коля, который чинил заборы всему посёлку: «Призраки? — он отложил молоток, посмотрел куда-то мимо Августа, посмотрел долго. — Ты, парень, в школу-то ходишь?». Отметка: «Знает. Точно знает. Смотрел в сторону заброшки и Побледнел».
Дед Матвей с лавочки у ДК: единственный, кто засмеялся. «Призраки есть, — сказал он. — Куда ж без них. Ты у него спроси», — и ткнул пальцем в пустоту за своей спиной. Август обернулся. Там была только клумба с пионами. Отметка: «Проверить пионы».
Вывод, записанный с нажимом: «Взрослые ЗНАЮТ. И ВЫУЧИЛИСЬ молчать. Молчат так, как молчат про зубы, которые болят».
«Журнал наблюдений» толстел. В нём появилась новая страница, озаглавленная с нажимом: «ЗАГАДКИ ПОСЁЛКА». Под заголовком — список, который Август пополнял вечерами:
- Почему Страж дежурит у школы каждый вечер?
- Почему шаманка за ЖЭКом знает про носки?
- Откуда у духа гора носков?
- Почему Страж сказал «за столько лет», а школа закрыта сравнительно недавно?
- Почему ВСЕ взрослые молчат про призраков? (см. протокол опроса)
- Проверить пионы.
Мая, тем временем, сделала то, что делают старшие сёстры, когда младшие братья побеждают призраков: она поняла, что эта кроличья нора может быть довольно опасной.
Победа над Таней не успокоила её — наоборот. Пока всё это происходило, пока летели шлёпанец и соль, она действовала на адреналине и не думала. А теперь, в спокойные вечера, под чай, мысли возвращались: человек на сцене без ниток. Леска. Гора носков. И главное — то, как спокойно Август вошёл в эту историю и как легко он в неё войдёт снова.
Однажды за ужином она попробовала зайти осторожно:
— Август. Слушай. А ты понял вообще, что тогда было? Не в игровом смысле — ну, «мы победили». А в смысле — что это было?
— Призрак, — сказал Август с набитым ртом.
— Август.
— Призрак, Мая. Настоящий. Всё по классификации.
— Вот именно. Мы его видели. Настоящего. И ты после этого не боишься?
Август пожал плечами так непринуждённо, как только восьмилетний умеет пожимать плечами:
— Нет. Я же победил.
— Ты не «победил». Ты выиграл одну партию в игру, правила которой сам придумал.
— А если правила настоящие? — Август отложил вилку. В его голосе появилась та самая лекторская нотка, от которой у Маи сводило скулы. — Мая, ну подумай. Щекотунчики были настоящие. Соль сработала. Страх они чуяли. Это не я придумал. Я это только записал.
— И что?
— И то, что если правила настоящие, то и мир, в котором они работают, настоящий. Я просто раньше его не видел. А теперь вижу. Как динозавров, — добавил он после паузы. — Я тоже их не видел, но никто не говорит, что их не было.
Мая открыла рот. Закрыла. И это было хуже всего — потому что довод был дрянной, детский, восьмилетний, и при этом абсолютно неотразимый. Она никогда не скажет ему этого вслух.
— Август, я не запрещаю. Я просто прошу: если пойдёшь туда снова — скажи мне. Не тайком.
— Я и не собираюсь тайком, — честно ответил Август.
— А куда собираешься?
— Спать, — сказал Август и ушёл спать с видом человека, который только что выиграл партию.
Мая долго сидела на кухне одна, смотрела на окно, за которым темнела улица, и думала о том, что маленькая ложь во спасение — это когда ребёнок говорит «спать». Он соврал. И она знала, куда он пойдёт. И самое ужасное — она не могла пойти за ним, не превратившись в маму, в надзирателя, в стену между братом и всем, что он теперь был.
Она допила чай. Чай остыл ещё в начале разговора.
После того ужина Август стал ходить мимо заброшенной школы.
Не внутрь — просто мимо. Каждый день, по дороге то ли в магазин, то ли в гаражный кооператив, то ли ещё куда — маршруты выстраивались так, что школа оказывалась по пути с подозрительной регулярностью. Мая замечала это и молчала: тоже, знаете ли, стратегия. Хотя однажды, когда Август вернулся с «маршрута» с паутиной в волосах, она не выдержала:
— Ты опять был у школы.
— Я был у гаражей.
— В гаражах растёт паутина такого вида. Посмотри на неё! Её как будто её вязал специально обученный паук.
— Хороший паук. Наш, посёлковый.
— Август!
— Мая, я не заходил. Я с ним разговаривал.
— С кем — с пауком?
— Со Стражем.
И вот тут Мае стало интересно, несмотря на все её старания не интересоваться.
Стража-бомжа она видела несколько раз издалека — со стороны: неопределённый силуэт у кустов, палка, борода. Теперь она слушала отчёты о нём, как слушают подкаст, который сама не собираешься открыть, но который затягивает.
Первые разговоры были короткие.
— Здравствуйте, Страж!
— Здравствуй, сынок. Не заходи.
— Я и не захожу. Я мимо.
— Мимо — это хорошо. Мимо ходи.
Так прошло дня три. На четвёртый Август принёс ему пакет с сушками, и лёд тронулся.
— Ты, стало быть, за мёртвую девочку, — сказал Страж, разглядывая сушки, как будто они могли ему что-то рассказать. — За Таню.
— Вы давно её видели? — спросил Август прямо. Он давно хотел спросить и копил смелость, как копят мелочь на жвачку.
Страж долго молчал. Потом сказал — тихо, глядя на школу:
— Давно. Давно её не видел.
— А когда видели в последний раз — она какая была?
Страж посмотрел на него искоса — и так, как взрослые смотрят на детей, которые задают слишком точные вопросы.
— Какая была… — повторил он. — Злая была. Как бывало. А иногда — нет. Иногда сидела на крыльце, вот тут, — он ткнул палкой в заросшее крыльцо, — и пела. Тихо так. Ей же петь-то больше негде было. Я ей не мешал. Я вообще старался не мешать. — Он замолчал и добавил, глухо: — Так и живём.
Август был не из тех, кто останавливается на первом слое. Он приходил снова. И Страж, оттаивавший вокруг единственного собеседника, который приходил сам и не требовал никакого виски, разговорился.
— Ты думаешь, у нас здесь один призрак? — сказал он однажды, и в голосе его была странная, усталая усмешка. — Таня? Эх, мальчик. Призраков тут много. Всегда было много.
— Много? — Август даже присел на корточки рядом, чтобы не упустить ни слова. — А почему никто не говорит?
— А потому и не говорят.
Страж поднялся, подобрал палку и постучал ей по земле, как будто отбивая такт.
— Жизнь посёлка наша, — сказал он, — всегда была полна трагедий. Со времён, когда тут ещё баржа ходила, с лесозаготовки. Утопленники, пожары, пропавшие. Всё было. Много чего было. Но про это стараются не говорить. Никогда не освещают. Ни в газете, ни на собрании. Бабки на лавочке — те шепчутся, но шёпотом, и то за выросшей смородиной. Знаешь почему?
— Почему?
— Чтобы люди не паниковали. Потому что разведётся паника — и обязательно кто-то пострадает. Люди пойдут войной на призраков. Мальки с вилами, мужики с факелами. Сам видел такие настроения, в восьмидесятых, когда потонул тракторист Митя и все решили, что его русалка утащила. Три недели по берегу с ружьями ходили. А Митя-то, трезвым взглядом поглядеть, в омут с трактором свалился. Но попробуй объясни толпе, у которой ружья. — Страж сплюнул под куст. — Призраки, сынок, они не все злые. Есть и хорошие. Есть такие, что лучше иного живого. Вот у нас, например, тёть Клава была, из почтового отделения, умерла в девяносто третьем, а письма до сих пор носит. Никого не пугает. Просто приносит пенсию той, кто плохо видит, и уходит. Сто лет бы так все жили.
— Тёть Клава носит пенсию?.. — прошептал Август и тут же, вспомнив про журнал, рванулся к рюкзаку.
— Не пиши! — Страж вдруг схватил его за руку. Не грубо, но твёрдо, и Август впервые увидел его глаза вблизи: не пьяные и не бродячие, а очень усталые и очень ясные. — Не пиши про неё. Понимаешь? Пока не пишут — она живёт спокойно. Напишешь, расскажешь кому — пойдут смотреть, фотографировать, соль сыпать, вилами махать. И всё. Стража не хватит на всех. Понимаешь, что я говорю?
Август медленно кивнул. Внутри у него, как неслышный выстрел, щёлкнул новый пункт списка загадок, и он сформулировал его не письменно, а про себя, впервые в жизни:
"Молчание — это не ложь. Молчание — это ограда."
— А вы про них всех знаете? — спросил он.
— Я страж, — просто ответил бомж. — Моя работа — знать. И молчать. Одно другому не мешает.
— А если я спрошу про кого-то конкретного?
— Спрашивай. Я же не обязан отвечать.
Но отвечал. Почти всегда. Он никогда не говорил о призраках напрямую — он говорил «об одной женщине», «об одном случае», «об одной ночи». Но Август быстро научился читать этот язык. А Мая, когда Август пересказывал ей эти беседы за ужином, хмурилась всё сильнее — потому что начинала замечать то же, что и он: Страж говорил о посёлке не как житель. Он говорил о нём как о городе, который охраняет от самого себя.
И вот однажды, в среду, Страж сказал фразу, от которой у Августа внутри развернулась карта с крестиком.
— Таню давно не видел, — сказал он без всякого перехода, глядя на пустое окно второго этажа. — Уже неделю. Раньше — каждую ночь. Свет в зале, скрип, репетиции. А теперь — тишина. Давно не видел.
— Может, она… ушла? — осторожно спросил Август. Само слово было страшным: ушла, как уезжают, навсегда.
— Призраки не уходят, — сказал Страж. — Призраки прячутся. Есть разница. Уходят, когда их прогнали. Прячутся, когда им плохо.
Он помолчал и добавил, уже совсем тихо:
— Сходи, взгляни, что ли. Раз уж ты всё равно каждый день мимо ходишь. Только тихо, слышишь? Тихо и с уважением. Она же девочка. Даже сейчас — девочка.
Август всю дорогу до дома не слышал собственных шагов.
Он собирался не как на войну — как на поиски пропавшего. В рюкзак: соль, фонарик, тетрадь, шоколадка «на всякий случай для примирения» (так и было записано в списке: «шоколадка — на всякий случай для примирения»). Мая была у подруги. Он оставил на кухне записку, честную до дерзости: «Ушёл искать Таню. Вернусь к ужину. Ничего не трогаю, только смотрю». Пусть потом говорят, что Август не умел честности.
У школы он помедлил. Позвал — негромко, потому что громко звать призраков он пока не умел:
— Таня?
Тишина. Пахло сиренью и пылью.
Он вошёл.
Коридоры школы он теперь знал, как свой карман: класс химии — слева, учительская — прямо, актовый зал — налево и до конца. Ловушки на полу поистрепались, верёвки висели кое-где кривыми петлями, и Август перешагивал их, как знакомых.
Таню он звал и на первом этаже, и на втором. Он заглядывал в спортзал, где на канате качалась тень (в прошлый раз — тень, а сегодня просто канат), он заглядывал в бывший кабинет музыки, где под пыльной простынёй стояло расстроенное пианино. В тишине школы был слышен только его собственный шаг и где-то далеко-далеко — как будто на другом конце посёлка — тявканье Шарика.
И — услышал голоса.
Тихие. Из-за двери в самом конце коридора, той самой, заколоченной крест-накрест, но теперь — он это заметил только сейчас — одна доска была аккуратно отодвинута и прислонена к стене. В щели под дверью светился мягкий синий свет.
Август подошёл на цыпочках и приложил глаз к щели дверного проёма.
В комнате горело множество маленьких огоньков — щекотунчики кружили под потолком светящейся стайкой, как рыбки в аквариуме. А посреди комнаты, на перевёрнутой парте, как на табурете, сидели двое.
Одна — Таня. Он узнал её мгновенно: пижама, распущенные длинные чёрные волосы, одна тапочка. Только теперь на её ноге не было жёлтого носка — была вторая тапочка, и это меняло всё. Она сидела ссутулившись, обхватив колени, и голос у неё был не грозный и не истеричный, а тоненький, обиженный, самый детский из всех её голосов:
— …меня опозорили. Ты не понимаешь. Мою честь растоптали. Перед живыми детьми. Перед этой мелюзгой с солью. А ещё они… они смеялись. Над тем, как я умерла. Тот мальчишка смеялся. Все всегда смеялись. Тогда тоже смеялись.
Вторая была женщиной, каких Август в школе не встречал.
Лет двадцати семи — тридцати. Зрелая, спокойная, с собранными в хвост тёмными волосами. В лёгкой спортивной одежде — ветровка, легинсы, кроссовки. Она сидела на парте так, как сидят люди на скамейке у реки: свободно, привыкло, как будто это её место — и, возможно, так и было. У неё было лицо человека, который много бегал при жизни — или много бегал, — и в котором усталость давно улеглась в спокойствие.
— Заслужила, Таня, — сказала она по-доброму, без упрёка, как говорят «заслужил» ребёнку, разбившему чашку. — Ты мучила детей. Лет двадцать. Вот тебе и растоптали. Не с неба ж это всё на тебя упало.
Таня дёрнула плечом и отвернулась к разбитому окну. Молчала — но молчание её было бойким, как у человека, который уже приготовил ответ и ждёт, пока можно будет его врезать.
— И вот что я тебе ещё скажу, — не спешила Тренерша. — Раз уж ты меня не слушала при жизни, послушай сейчас, мне больше не надо куда-то торопиться. Знаешь, что я поняла за свои тридцать мёртвых и живых лет? Быть добрее — вот весь секрет. Никаких заговоров, никаких обрядов, никакой магии. Будешь добрее — и люди будут относиться к тебе по-доброму. Не все. Многие. Но даже многие — уже что-то.
— Люди, — повторила Таня, не оборачиваясь. — Люди мне уже показали, как они умеют по-доброму. Вся школа. Хором.
— Я не про тех, кто стоит вокруг тебя, а про тех, кто рядом идёт, — сказала Тренерша. — И не только про людей. Смотри лучше.
Она подняла голову к потолку, где кружила синяя стая, и позвала — обычным домашним голосом, как зовут кота:
— Пупся! Иди сюда, Пупся!
Из стаи отделился один огонёк. Он спланировал вниз — не падав, а именно спланировав, как листок, который решил, что падать ему сегодня неохота, — и устроился на раскрытой ладони Тренерши.
Тренерша начала его гладить — медленно, сверху вниз, по головке и по спинке, как гладят щенка. Пупся прикрыл глаза, свет его потеплел до золотистого, и он тоненько, довольненько посвистел. Потом подставил под ладонь бок. Потом — живот.
— Вот, — сказала Тренерша. — Смотри. Они такие добрые, Таня. Милые. Они боятся — они хотят играть. Хотят, чтобы с ними играли. Ты просто настроена на них по-злому. Как на всё в этом мире.
Таня смотрела на гладимого Пупся с выражением человека, у которого только что отняли главное оружие и вручили вместо него плюшевого мишку.
— Это он при тебе ласковый, — упрямо сказала она. — При мне он другой. Они меня преследуют. С тех пор как тогда. Только высунусь из стены — а они уже тут. Стаями. По пятам. Это месть. Я тебе точно говорю: месть.
— Месть, — усмехнулась Тренерша мягко. — Тань, они за тобой ходят, потому что им понравилось тебя щекотать. Ты же смешная. Для них смешной человек — как качели. Они не мучают, они играют. Ты только злишься — а они думают, игра продолжается, и бросаются играть сильнее. Замкнутый круг.
— Игра?! Меня щекотали до слёз!
— А ты их солью. Кто из вас злее, Таня?
Таня открыла рот. Закрыла. В этой таблице умножения она, кажется, проигрывала.
А Пупся тем временем слетел с ладони и — маленький, озорной, бесстрашный — облетел Таню кругом. Ткнулся ей в плечо, как ткнулся бы кот: тёплым боком, по-хозяйски. Потом — в щёку. Потом повис перед самым её лицом и посмотрел снизу вверх глазами-пуговками, и в этих глазах было написано примерно следующее: «Ну-ну, ну-ну, ну давай уже, поболтаем».
Таня замахнулась — и остановила руку на полпути.
Что-то у неё в лице дрогнуло. Что-то, что двадцать лет не дрогнуло ни разу. Она смотрела на это существо — маленькое, тёплое, не боящееся её ни капельки — и не знала, что с этим делать, потому что все остальные боялись её ровно столько, сколько она приказывала, а этот — не приказывался.
— Не подходит он мне, — сказала она, но голос её был уже не такой твёрдый.
— Потому что ты на них орёшь, как на врагов, — сказала Тренерша. — А они думать не умеют, Таня. Они умеют только чувствовать. Кричишь — они играют. Гладишь — они любить будут. Как псы, только лучше: не есть не просят.
— Лучше псов… — буркнула Таня. — Знаешь, сколько я этих псов в жизни погладила? Ни одного. Мне и погладить-то никогда не давали.
— А ты пробовала просить?
— А ты пробовала просить у этих, — Таня кивнула в стену, за которой был посёлок, — чтобы тебя любили? Они смеются, Тренерша. Я им в лицо несла самое красивое, что у меня было, а они смеялись. Будь я хоть трижды добрее — они бы всё равно смеялись. Я это знаю. Я проверяла. Всю жизнь проверяла!
— Не проверяла, — сказала Тренерша тихо. — Ты проверяла только то, что от тебя зависело. Носилась со своей честью, как с букетом на первом свидании. А попробовать быть доброй, когда тебя не любят, — этого ты не пробовала. А это как раз и есть единственная настоящая проверка.
— Ничего ты не понимаешь, — сказала Таня, и голос её сорвался на тот самый тоненький, обиженный. — Никто никогда не понимает! Мне смеялись в лицо ещё при жизни!
— Расскажи ещё раз, — сказала Тренерша. Она говорила так, как говорят с человеком, которому давно никто не давал договорить. — От начала. Я слушаю.
Пупся — маленький, тёплый, невозмутимый — уселся ей на плечо и замер, как правильный слушатель, который понимает: сейчас будет долгий рассказ. Таня посмотрела на него искоса. Потом на Тренершу. Потом на свои тапочки.
— Зачем? Ты же и так всё знаешь. Ты ВСЕГДА всё знаешь.
— Знаю, что случилось. Не знаю, как это было для тебя. Это разные вещи, Таня.
Таня открыла рот. Закрыла. И — начала. Сначала неохотно, крадучись, потом всё быстрее, как вода из прорвавшейся трубы:
— Это был осенний бал-маскарад. Ряженые, маски из крашеной марли, дискотека в физкультурном зале, конкурс на лучший костюм. Всю школу распирает от собственного веселья. — Она криво усмехнулась. — Я к этому балу готовилась месяц. ПОНЯЛА? Месяц. Я знала про себя, что я некрасивая. Все это знали, мне и без слов говорили. Но на маскараде можно прийти любым. Маска же! На маскараде не смеются — на маскараде гадают, кто под маской. Я решила: приду таинственной принцессой. Розовое платье — мама отдала свою ночную сорочку, я её отбелила и пришла блёстки, сама, иголкой, пальцы все исколола. Косички — из бабушкиной пряжи, жёлтой, той самой, что осталась после неё. А маску… — она потянула воздух сквозь зубы. — Маску я изобрела сама. Купить настоящую было не на что, а бумажная — несерьёзно. И я взяла бабушкин носок. Тёплый, шерстяной, с узором. Единственное, что от неё осталось. Я его весь год носила и в нём не боялась. Я сказала себе: надену на лицо, как вуаль. Никто не узнает, кто под носком. Пусть гадают. А в полночь я сниму его — вот так, медленно — и все увидят. И поймут, что Таня — это не только Танька из второго ряда. Что я могу быть загадкой.
— Конкурс, — тихо сказала Тренерша. — Ты ведь шла за корону.
— За корону маскарада, — подтвердила Таня, и голос её дрогнул. — Первый приз. Бумажная, с фольгой. Глупость, смешно даже. Но я хотела её больше всего на свете. Больше, чем пятёрку по пению. Больше, чем чтобы Ленка со мной заговорила.
— И?
— А то и случилось. Я пришла. Мама довела до крыльца и дальше не пошла — сказала, ей стыдно в халате среди нарядных. Я вошла. И поняла сразу. В первую минуту поняла. — Таня встала и забегала между парт — мелко, нервно, как ходят по вокзалу, когда поезд опоздали. — Все на меня уставились. И первый же — я даже не знаю, кто это был, я до сих пор не знаю! — крикнул: «Смотрите, Танька в носке пришла!» И хохот. Понимаешь? На маскараде нельзя смеяться, у маскарада правила, я эти правила выучила из книжек, я их МЕСЯЦ выучивала! А они смеялись. Не над маской — над фактом. Что это я. Что даже маскарад меня не спасает. Кто-то ржал: «Носок — это весь её костюм! У неё больше ничего нет!» А училка махнула на меня рукой: «Таня, полно тебе, дурачиться». Устала она, был уже вечер, у неё свои заботы. Понимаешь? Она меня даже не разглядела. Двадцать лет я злюсь на неё, а потом выросла — и поняла: ей было не до меня. Это, между прочим, ещё обиднее, чем если бы она смеялась. Смеяться надо мной — это хоть внимание.
— Что ты сделала?
— Я развернулась. Медленно. Чтобы никто не понял, что мне плохо. Спину держала. Даже поклон кивнула, как настоящая принцесса. А потом за кулисы, в костюмерную — вон дверь, рядом с реквизитом. И там села на пол между вешалками. И рыдала. — Она замолчала. — А потом от злости я начала натягивать носок ещё глубже на лицо
— Таня.
— Да. Именно так ты и думаешь. Пряжа мокрая от слёз, скользкая, он натянулся, как перчатка. Я дёргала. Я РВАЛА его, понимаешь? Ногти все обломала! А он затягивался — я же ревела, нос забит, дышала ртом, а он мне рот затянул! И я упала между вешалками, в чужие костюмы, в темноту. За стеной музыка играла. Бал продолжался! Меня искали, да. Немного. Кричали во дворе: «Тань! Хватит дуться, дома ли?» Спросили у Ленки — Ленка пожала плечами, она со мной не разговаривала и знать не знала, где я сижу. Мама к полуночи обошла трёх подружек — а меня, между прочим, в том платье никто не видел, розовое, блёстки: я же в маске весь вечер простояла, ни одна живая душа не знает, под носком кто! И вот это самое обидное, Тренерша. Умерла я не от того, что в посёлке все дураки. Они не дураки. Просто у меня и правда всегда так было: обиделась — ушла, найдётся. Это все знали. Я сама это правило сочинила. И оно меня и доконало.
Она помолчала. Сжала колени руками.
— А потом я перестала дёргать, — сказала она уже ровно, без слёз — и это было страшнее слёз. — Не потому что сдалась. Просто руки ослабли. В темноте стало тихо-тихо, и музыка за стеной звучала как будто из-под воды. И знаете, что я ещё успела подумать? Что вот сейчас меня найдут. Сейчас кто-нибудь откроет дверь — и всё, живая, страшный сон, в понедельник расскажу всем в классе, как я чуть не умерла на бал-маскараде, и мы будем ржать до выпускного. Я его уже начала сочинять, этот рассказ. «И тут носок натягивается на голову…» — она хрипло усмехнулась. — В моём рассказе это было смешно. Правда смешно. Я даже репетировала, как расскажу. Вот такая я дура.
— Таня…
— А потом темнота. И — всё. — Она посмотрела на свои ноги — Нашли на второй день. Уборщица. Тётя Валя. Она потом всю жизнь не брала в руки шерстяные вещи, вот такая примета у неё появилась. А меня закопали за огородами, на старом кладбище. И на похороны… — голос стал совсем маленьким. — На похороны ко мне кроме матери никто не пришёл. Совсем никто. Даже та. Даже Ленка. Даже из класса не пришёл ни один. Лежу в земле и думаю: вот, значит, как. Смеялись — а проводить некому было прийти.
— Пришли двое, — сказала Тренерша.
— Что?
— На похороны. Пришли двое помимо семьи. Я видела.
Таня медленно повернула голову. В глазах её было что-то, от чего Август за дверью почувствовал, как зудят лопатки: подозрение. Старое, отполированное, двадцатилетнее подозрение.
— Ты что, всё знаешь?
— Я тут живу давно.
— Давно?! — Таня вскочила. — Давно?! А где ты была, когда они надо мной ржали?! Где ты была, когда я между вешалками лежала?! Где ты была двадцать лет назад?!
— Здесь же. Как и ты.
— И что, и просто смотрела?!
— Что тебе было нужно, Таня? Чтобы я обняла? Нельзя. Я не могу касаться. Я тут тридцать лет не могу ни к кому прикоснуться — ты бы знала, как это, если бы спросила хоть раз.
Таня молчала. Кусала губу — зубы у призрака стучали по губе, и звук был такой, будто об дверь стучишь костяшками.
— Ты не всё знаешь, — сказала Таня, и голос её дрогнул — впервые не от злости. — Ты не знаешь главного. Что я там, между вешалками, слышала. Я же СЛЫШАЛА их, Тренерша. Сквозь стену. Диктор объявил: «Переходим к главному — конкурсу на лучший костюм!» И зал заорал. И потом — аплодисменты. Долго. Минут пять, наверное. Знаешь, что я подумала? Последнее, что подумала в жизни? «Как хорошо, что им весело». Вот такая я дура была. Умираю — а радуюсь за них.
Тренерша молчала. Потом сказала — очень тихо:
— Ещё я знаю, что аплодисменты были не спектаклю. Они были шутке про носок. Кто-то крикнул из зала: «Танька впереди!» — и они топали. Вот что ты слышала, Таня.
Таня медленно опустилась на парту. Не села даже — легла, скорчившись, как лежат на дне лодки.
— Я знаю, — прошептала она. — Я это двадцать лет знаю. Слышала же. Просто себе не говорила. Пока не скажешь вслух — можно делать вид, что не случилось. А ты сказала.
И вот тут она сделала то, чего Август не ожидал ни в коем случае.
Она посмотрела на Тренершу. Долго. Потом на дверь — на ту самую заколоченную дверь, доска на которой лежала у стены, — и Август увидел, как по её бледному лицу расползается понимание. Глаза сузились. Пальцы сжались.
— Ты не одна, — прошептала она. — Там кто-то стоит. Там кто-то СЛУШАЕТ.
И Тренерша, вместо того чтобы ответить, встала, подошла к двери — и резко открыла её.
Дверь распахнулась с грохотом, от которого по всему коридору пронеслось эхо, а Август, застывший в позе человека, который «просто проходил мимо» и никогда в жизни не был так пойман, потерял опору. Пол под ним качнулся пологой волной, и он сел. Не упал даже — именно что сел, как его посадили.
— Ну здравствуй, — сказала Тренерша, глядя на него сверху вниз. — Мелкий. Ты чего у двери так долго стоишь? Доску прогнуть боялся?
— Я… я проходил мимо! — сказал Август, поднимаясь и отряхиваясь, как будто в этом есть какой-то смысл. — У меня тут маршрут! По коридорам!
— Маршрут, — повторила Таня.
Голос у неё был новый. Не грозный из театра, не обиженный с парты — холодный, тонкий, как леска, которой он обматывался.
— Маршрут, — повторила она снова и вышла из класса. За ней потянулись синие огоньки, стайкой, как хвост кометы. — Ты — тот мальчишка. Из зала. Который смеялся.
— Я не…
— ХА-ХА-ХА, — произнесла она ровно, без смеха, и это было страшнее любого смеха. — «Носок на голову». Помню. Я помню всё. И ты будешь помнить тоже. Всю жизнь. Я тебе этого желаю.
— Это было не со зла! — Август вспыхнул и попятился, но упёрся спиной в стену. — Ты бы тоже засмеялась!
Таня остановилась как вкопанная.
— Я не засмеялась, — сказала она очень спокойно. — Я УМЕРЛА.
— Я не то хотел!..
— А что ты хотел? Что?! Скажи!
— Я хотел помочь! — вырвалось у Августа. — Я же… я же тебе помог! Я сжёг носок! Это была миссия! Я освобождал тебя!
Стало очень тихо. Щекотунчики перестали кружить.
— Освобождал, — сказала Таня. И села прямо на пол коридора, скрестив ноги, как садятся дети в детском саду. От этого было страшнее всего — что она села и стала просто смотреть. — Знаешь, что ты освободил? Ты сжёг единственное тёплое, что у меня было. Бабушкин носок. Ты знал, что это была моя маскарадная маска? Что я его месяц готовила, месяц! Что в нём я не боялась? Нет. Ты не спрашивал. Ты просто прочитал байку — «сжечь носки, и дух уйдёт» — и пошёл сжигать. Мне двадцать лет никто не задавал вопросов. Никто не спрашивал «как ты», «почему ты», «что тебе надо». А ты пришёл. И со мной сделали то же самое, что при жизни. Придумали за меня. Решали за меня. «Проклятая», «злая», «опасная». Даже освобождение — без спроса. Знаешь, как это называется? Не спасение. Так называют, когда перегораживают человеку дорогу, потому что лучше знаешь, куда ему идти.
— Я… — Август открыл рот и закрыл. Фонарик в руке внезапно стал очень тяжёлым.
— Знаешь, что самое противное? — Таня подняла на него глаза, и в них было не зло — что-то хуже, что-то живое. — Ты не злой. Ты правда не злой. Ты придурок добрый. И поэтому хуже. Если бы ты был злой, я бы всё поняла. Злых я знаю. А ты… ты смеялся и одновременно хотел спасти. Так не бывает у взрослых. А у детей, оказывается, бывает. И это на меня больше всего действует. Ненавижу.
— Таня, — сказал Август. Голос у него дрожал, но он заставил себя говорить. — Про бал. Я не знал. Все рассказывали — «смешная девочка с носком». Никто никогда не говорил, что тебя никто не искал. Я не могу вернуть. Я знаю, что не могу вернуть. Но тот носок, который я сжёг — я думал, он тебя держит. Как цепь. Как клетку. Я думал, я отпускаю тебя.
— А я думала, ты сжигаешь мою память, — сказала Таня. — Разные мы, значит, книжки читаем.
Она отвернулась. Август стоял с открытым ртом и не знал, что делать с фразой «придурок добрый» — обида это или похвала, и почему от неё почему-то хочется плакать.
— Ладно, — сказала Таня, и голос её стал прежним, колючим. — Что стоим? Иди домой, мелюзга. Тебе туда.
— Стоп, — Тренерша подняла руку. — Раз уж ты здесь, Август, — надо бы нам с ним поговорить. Наедине.
— Наедине?! — Таня вскочила с пола так резко, что тапочки едва не слетели. — Ну конечно! Ну да! Поговорить! Наедине! Со мной можете при всех, при живых детях, при стае этих летающих соплей, а вот про меня — так это НАЕДИНЕ! Потому что стыдно! Потому что обсуждать надо шёпотом!
— Таня…
— НЕ ТРОГАЙ! — она развернулась к Тренерше, и вся тишина, вся боль, все похороны, на которые никто не пришёл, вдруг слетелись в одну точку. — Пятнадцать минут я тут изливала душу, выкладывала всё, всё, что двадцать лет никому не говорила, а ты уже всё знала! Ты ВСЁ знала! И меня не остановила! Сидела и слушала, как слушают передачу по радио! А потом открыла дверь со своим мелким и будете теперь: «а помнишь, Танька как ревела», «а помнишь, Танька между вешалками», «а какая Танька дурочка, сама же правило сочинила»! НЕ СМЕЙ МЕНЯ ОБСУЖДАТЬ!!
— Ты сейчас сама про себя расскажешь, — сказала Тренерша. — Кричишь — весь посёлок услышит.
— Я не кричу!!
— Кричишь. Всю школу слышишь. Вон мелюзга на ушах стоит.
— Это НЕСПРАВЕДЛИВО!! — Таня затопала. Совсем по-детски, по-дошкольному, и вдруг посреди этой вспышки Август увидел её настоящую: не пятнадцатилетнюю, не призрака — девочку, которой на самом главном вечере жизни сказали, что она смешная, и которая с тех пор орёт на всех, чтобы никто не успел засмеяться первым. — Никогда справедливости не было! Ничего у меня своего не было! Даже имени нет — я для всех «призрак заброшенной школы», «ОдинНосок», «Танька»! А меня зовут ТАТЬЯНА! Чистая! Меня так назвали в честь чистого неба, мама говорила! А я теперь — носок!
Тренерша вздохнула. Посмотрела на Таню — долго, внимательно, как тренер на спортсменку, которая третий год приходит на тренировку и третий год делает не то. Потом поднесла ко рту ладонь и позвала:
— Пупся!
Из стаи, вылетевшей за Таней следом, отделился тот самый огонёк — Пупся, конечно же, он своё имя узнавал раньше всех, — и спланировал к её ладони. Тренерша наклонилась к нему и шепнула что-то на ухо — так быстро, что Август не расслышал ни слова.
— Что ты ему сказала? — сразу спросила Таня, и голос её сел. — Что ты ему шепчешь?! Что она тебе шепчет?! Отвечай!!
— Пупусь, — сказала Тренерша уже вслух, но всё так же ласково. — Займись Таней.
— ЧТО?!! — Таня отшатнулась. — НЕТ! НЕ НАДО! СТОЙ!! Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ!!!
И Пупся рванул с ладони.
Он летел на Таню — не как враг, а как щенок на любимую хозяйку: с восторгом, с писком, с вытянутыми ручками-плавничками. И принялся щекотать.
— А-а-а! НЕ НАДО! — Таня завертелась по коридору, отмахиваясь, уворачиваясь, спотыкаясь о собственные тапочки. — Хватит! Перестань! Я СЕРЬЁЗНО говорю! Ха-ха-ха! Перестань, я же… я же высший класс! Ха-ха-ха!! Тренерша, ты предательница!! ЭТО НЕСМЕШНО!!
— Смешно, — сказала Тренерша. — Впервые за двадцать лет — смешно. Слышишь? Это не над тобой смеются. Это ты смеёшься.
— Я НЕ СМЕЮСЬ!! Ха-ха-ха!! Я НЕ СМЕЮСЬ, ПОНИМАЕШЬ?! Ха-ха-ха!!
И пока Таня визжала и хихикала, и пока вся стая щекотунчиков дружно сорвалась вслед за Пупсем — коридор превратился в карнавал синих огоньков и девичьего смеха, — Тренерша спокойно, не торопясь, сделала шаг в сторону и кивнула Августу:
— Пройдёмте. У нас с тобой разговор — наедине, как я и говорила. Она занята. Минут на пять.
— Вы её специально… — начал Август.
— Она не даст тебе сказать и двух слов, пока тут орёт, — невозмутимо ответила Тренерша. — А сказать мне надо много. Пойдёмте, пока мы обе можем разговаривать шёпотом.
Они отошли в конец коридора — туда, где окна были забиты и свет стоял сумеречный. За спиной Таня хохотала так, что дрожали стёкла, и визг её постепенно терял обиду и становился просто смехом.
— Кто вы? — спросил Август, вставая и отряхиваясь с видом человека, у которого всё под контролем, только ноги ватные. — Вы тоже… того? Не живая?
— Я та, кто живёт здесь дольше всех, — сказала женщина. — По краней мере с двадцатого века. Можешь звать меня Тренершей — моё имя мне не нравится. Тем более ты уже так меня записалб Ты записываешь всех в тетрадку, я знаю. Пупся о тебе рассказывал.
Август покраснел до ушей. «Журнал наблюдений» вдруг перестал быть тайным оружием и превратился в дневник, который читают все, включая объекты наблюдения.
— Он что, за мной следит?!
— Он за всеми следит, он же щекотунчик. У них это и работа, и хобби. — Тренерша помолчала, а потом добавила — как будто решившись: — Я слышала всё, что она сейчас рассказывала. Ты тоже. Разница в том, что ты впервые, а я — в двадцатый раз. И каждый раз я надеюсь, что она договорит до конца. Она никогда не договаривает. Она всегда останавливается на том, как её не искали. Хотя не искали — не самое страшное.
— А что самое страшное? — не удержался Август.
— Что её не нашли не потому, что её не любили, — сказала Тренерша ровно. — Ты подумал об этом? Убийца — не носок. Носок — это просто шерсть. И не было тут никого, кто сделал бы что-то страшное. Учительница устала и отмахнулась — от кого не отмахнёшься за вечер, если пятнадцатая девочка стоит в маске? Мама пришла в полночь и пошла по подружкам — потому что так положено, так у всех. Каждый поступил нормально, Август. Никто не злодей. Просто никто не подумал, что «обиделась и ушла» — это тоже про смерть бывает. Она сама свою непопулярность в ловушку превратила. Понимаешь разницу, мелкий? Не чудовище её убило. Быт. Самый обычный, исправный быт.
Август почувствовал, как по спине идёт холодок — не мистический, а самый человеческий. От мысли, которую невозможно было отогнать: а сколько «Тань» ходит вокруг него каждый день? Смех — он же на ветер не падает. Он куда-то падает. В кого-то.
— А вы? — спросил он тихо. — Вы тоже… того? Ждали, что постучат?
Тренерша посмотрела на него — долго. И впервые за вечер её спокойствие дрогнуло — на полсекунды, как дрогнет гладкая вода, когда под ней проходит большая рыба.
— Я? — она улыбнулась, и улыбка вышла мягкой и очень печальной. — Я тут тридцать лет жду, когда кто-нибудь придёт и спросит не «кто вы», а «как вы». Ты первый, кто почти спросил. Дорастёшь — расскажу.
Август приосанился. Он умел переводить разговор на свою территорию, и сейчас момент был как раз такой:
— Ладно. Тогда я скажу, что знаю я. — Он достал тетрадь и открыл на странице «ЗАГАДКИ ПОСЁЛКА». — Один. Призраков много, и не все злые. Два. Взрослые молчат, потому что боятся паники. Три. Страж работает на посёлок — он не сторож, он настоящий страж. Четыре… — он поднял глаза, — Таня. Она не совсем злая. Она…
— Одинокая, — подсказала Тренерша.
— Я думал «несправедливо обиженная», — сказал Август с достоинством человека, чей вариант был лучше.
— Это одно и то же, только в разном возрасте, — сказала Тренерша и встала. — И запиши ещё одно, раз уж тетрадь открыта. Запиши: «Смех — это оружие. Кому-то он ломает жизнь быстрее, чем кулак». Я тебе это не для страшилки говорю. Это самая настоящая техника безопасности, которую в вашей школе не проходят. — Она помолчала. — Иди домой, Август. Тебя ждёт ужин, а сестру ждёт информация, которой ты с ней не поделишься. Мы обе знаем, что не поделишься.
— Поделюсь! — возмутился Август. — Я человек честный! У меня даже записка на кухне!
— Вот поэтому и не поделишься. Записки пишут вместо слов.
Август открыл рот — чтобы возразить, что это не так, что записка — это детективный приём, страхование на случай похищения, — и не возразил. Потому что она была права. Второй раз за вечер. И это было худшее из всех открытий дня.
Когда он обернулся, чтобы проститься, — коридор был пуст. Таня, Тренерша, синие огоньки — всё исчезло. Только заколоченная дверь стояла на месте, и доска крест-накрест висела на гвоздях, как и всегда.
И только у самых кроссовок Августа лежала, сиротливо покорёженная, одна горелая тапочка — след от папиной горелки, оставшийся с той ночи. А на ней, свернувшись в клубочек и с наслаждением жмурясь, сидел Пупся и смотрел на Августа снизу вверх — как кот, который теперь ходит за тобой по всей квартире.
— Не смей за мной ходить, — сказал Август.
Пупся щёлкнул пуговками-глазами и проследовал за ним до самой калитки. Днём, к сожалению, синий свет почти не виден — но Август весь путь чувствовал его взгляд между лопаток. И, признаем честно, не возражал.
Дома Мая ждала его у окна.
— Ушёл искать Таню, — сказала она вместо приветствия и потрясла его запиской. — «Ничего не трогаю, только смотрю». Август. Это новая форма вранья. Прогрессивная.
— Это не враньё! Я ничего не трогал! Я даже не искал долго — я её сразу нашёл!
— Что?!
— В смысле… — Август запнулся. Он понял, что проговорился, и запнулся второй раз, потому что отступать было некуда. — В смысле — нашёл. И поговорил. И всё. Это не важно.
— «И всё»? — Мая скрестила руки. — Хорошо. Тогда садись. Ужин. Макароны. Расскажешь «всё» — за макаронами. Детективы у нас по средам не разговаривают, у нас по средам едят.
Август сел. Август поел. Август рассказал — сбивчиво, про Стража, про трагедии, про молчание посёлка, про тёть Клаву с пенсией («Мая, представь, ПЕНСИЮ НОСИТ!»), про Пупсю (Мая на этом месте сказала «в смысле, вы гладили призрака??», и Август ответил «Я не гладил, гладила она»), про «кроличью нору», про «иногда героизм заканчивается плачем». Про то, как Таня кричала «не сметь меня обсуждать» — и как ему стало стыдно за тот смех. И про то, что её убил не носок. Быт.
Мая слушала не перебивая. А потом сказала:
— Знаешь, что самое страшное? Не призраки. То, что ты теперь молчишь. Ты никогда не молчишь. Я не знаю, что с этим делать.
— Я не молчу! Я же рассказываю!
— Нет, Август. Ты докладываешь. Отчётность — это когда всё уже случилось и решать не нужно. А я говорю о другом. — Мая отставила кружку. — Слушай меня. Мы вдвоём полезли в нору — и победили одну Таню. Это было счастье и удача, я теперь это понимаю. Но нора — она не про призраков, да? Нора — про посёлок. Про то, что тут двадцать лет молчат взрослые, которые должны были говорить. И если мы полезем туда, мы полезем туда, где не дети должны решать, а взрослые — и не решают. Это не геройство, Август. Это — ответственность. Большая. Не по возрасту.
Август сидел очень тихо. Потом спросил — тихо:
— А если взрослые не собираются? Никогда? Тогда кто?
Мая открыла рот — и не нашлась. Потому что на этот вопрос у неё не было ответа. Она сидела, глядя на брата, и чувствовала, как в ней, в девятикласснице, которая ещё неделю назад «не верила в призраков», поднимается что-то тяжёлое и важное, чему она не знает названия. Название было простое. Оно называлось «мне придётся». И впервые в жизни это «придётся» относилось не к контрольной и не к присмотру за братом.
В ту ночь «Журнал наблюдений» получил две новые страницы. Первая — Августова:
«Среда. Таня найдена. Таня боится обсуждений больше, чем смерти (что логично, ведь формально она уже мертва). Тренерша знает всё и говорит загадками — значит, знает слишком много. Пупся — друг. Возможно, лучший призрак посёлка. Закон №4 подтверждён: если взрослые молчат — значит, молчать нельзя».
А вторая, которую Август не увидел, потому что она была написана чужим почерком — ровным, взрослым, аккуратным почерком, каких в тетради восьмилетнего быть не могло, — появилась на последней странице. Там стояло всего три слова:
«Исследуй. Но осторожно».
Август обнаружит их только через неделю. А пока он спал и видел сон, в котором посёлок стоял на огромной сцене, а над сценой поворачивалась жестяная звезда с одной погнутой лучиной
Свидетельство о публикации №226102502232