Негласные запреты на все!

Он швырнул телефон на стол, и тот глухо стукнулся о стопку старых газет. Экран погас, будто и он решил от него отвернуться.

— Да что ж такое, — процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ещё неделю назад всё было. А теперь — «контент недоступен». «Не соответствует правилам». Что за правила такие, которые меняются по щелчку, а тебе даже слова не скажут?

Он встал и прошёлся по комнате, как в те времена, когда перед боем мерил шагами угол ринга: три шага туда, три обратно, дыхание ровное, а внутри — жар. Только сейчас не соперник напротив, а эта тишина, в которой всё отрезано. Без предупреждения. Без разговора. Просто «нельзя».

На стене висела старая фотография: он с отцом на Куме, мокрые, счастливые, ведро рыбы между ними. Тогда всё было честно. Тяжёлые корзины, холодная вода, солнце в глаза — и результат в руках. Ты стараешься — ты получаешь. А тут… тут будто кто-то пришёл, выключил свет и сказал: «Так надо». И даже не посмотрел в глаза.

Он снова схватил телефон, пролистал вниз — везде одно и то же: серые квадраты вместо картинок, заглушки вместо страниц, вежливые формулировки, от которых только злее становится. «Мы ценим ваш интерес, но…» Да не нужен ему этот вежливый тон! Ему нужно, чтобы кто-то просто сказал прямо: кто приказал, почему, кому это выгодно. Чтобы не прятались за безликими «правилами платформы».

В голове стучало: «Кто ж от денег добровольно откажется?» А раз отказались — значит, прижали. Значит, сверху нажали так, что у них выбора не осталось. И вот это бесило больше всего: не сам запрет, а то, что ты опять в роли того, кому просто сообщают: «Будет вот так. И не спорь».

Он резко выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть это раздражение, как пот после раунда. Потом подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. За стеклом город жил своей жизнью: машины, люди, вывески, всё как всегда. Только внутри у него сейчас было ощущение, будто его заперли в комнате, где выключили все лампы, и сказали: «Сиди. Тут безопасно».

— Безопаснее, да? — прошептал он, глядя на отражение в стекле. — А мне не безопасно. Мне пусто.

И вдруг его накрыло не злостью, а усталостью — той самой, которая приходит после долгого боя, когда ты ещё стоишь, но уже чувствуешь, как силы уходят капля за каплей. Он опустил руки, сел на стул и посмотрел на фотографию. На отца, который никогда не терпел несправедливости, который всегда говорил: «Если бьют — отвечай. Если молчат — добивайся ответа».

Телефон снова тихо пискнул — очередное уведомление. Он не стал смотреть. Вместо этого он взял ручку и чистый лист бумаги. Пусть экраны гаснут. Пусть кнопки нажимают не туда. Но у него ещё есть рука, бумага и право писать то, что он чувствует. Без фильтров. Без заглушек.

— Ладно, — сказал он тихо, будто бросая вызов этой тишине. — Раз нельзя показывать — буду рассказывать. Пусть слышат.

И он начал писать.