Шатун Гл 5. Находка

«Вот тебе надо, Емеля, в такую непогоду грясти в дебри, а?» – ныла жинка.

«Ой, Катюха, ай тебе их не жалко-то, лясну скотушку. Вон за Милкой однорогой бягало то, ни сотря на свои семьсят, а? Кому й то молоко, ж то. Воду ей таскала вядро, хоть сама еле шкандыбала-то, на ветку обопрясь. И не Емеля, я, а Онуфрий. Так батьку моего неча тяскать. В него пошел, ну и чё?»

«Так, х-пенсии тебе мало, шо ли, а? У дерёвню пора, да в погосте место взять».

«Ой, погост упомнила, а…», – громко ругался вслух Онуфрий, управляя лодкой. А с кем говорил он, только ему известно, со своей жинкой, которая много лет уж, как на том самом погосте была, сельском кладбище. А он ее никак не мог позабыть, жинка все же, сорок с чем-то лет вместе прожили здесь, в лесной чаще.

Мало кто хотел после войны в лесничие идти, смены себе с тех пор, так и не дождался, вот и тащил, и продолжает тащить эту лямку. Да и слово-то «тащил», не воспринимал, как правильное, а нес ее с удовольствием, как медаль, которой его когда-то в СССР наградили за высокие результаты в социалистическом соревновании.
Сколько лет он отдал лесному хозяйству, не сосчитать, еще с послевоенных времен. Вместе со своим батькой Емелей, пришедшим с Великой Отечественной войны на одной ноге, заготавливал для фронта и мясо, и шкуру, и шишку, и живицу. И после окончания учебы в школе, получив среднее образование, устроился работать лесничим, в помощники отца. И все.

А Катюха, тогда в селе была невестой на выданье, пятнадцать лет исполнилось. Ее батько хотел поженить свою дочку на бригадире, вдовце, взрослом мужике за сорок лет которому было, но она не согласилась, сбежала в лес к Онуфрию. Потерялась, так сказать, а родив Онуфрия сына, тоже не торопилась к родителям, знала своего батьку, спокойно ее не примет…

«Та, знаю, Катюха, шо надо бы на погост сходить к тебе, – продолжал разговаривать Онуфрий, – дэк, хто ж тогда соль принесет-то лосине, оленькам, а? Хто ж? Разе на жалко их, а?»

Лодка еле шла против течения, то ли мотор барахлил, а может и газу не придавал ему лишнего Онуфрий, трудно сказать. Речка в этих местах не петляла, ровная, как дорога. Не торопился он по другой причине, много в воде леса лежит, вот и обходил его потихонечку, не торопясь. Не те уже силы у него, чтобы на скорости ходить, да перелезать через бревна. Да и куда торопиться, стар уже, оставалось наслаждаться тем отпущенным ему Богом временем пожить на земле, да пользу оставить после себя. Поэтому, прежде чем вдаль идти, готовился к этому заранее и морально, и физически, и астрально. Даже так. Ждал, когда луна начнет расти, чтобы соки деревьев силу набирали, потчуя им вершины. Да и земельная энергия также шла из земли вверх, награждая силою его.

А на погост успеется, когда сил совсем не станет. Дети его в деревне не ждут, разъехались по белу свету, позабыли его. Но на них из-за этого не обижался, люди они простые, живут, как и он от того, что вырастят на земле – крестьяне.
Ну а если он как отец его сгинет в лесу, то так и проще, забот это не требует. Раз и все, а душе его-то незачем будет находиться в погосте. Вылетит из него, Онуфрия, и полетит по своим делам, может и к Катюхе, может и к отцу, он, наверное, и на том свете лесничим служит. Там говорят, рай есть, в котором все живут по Божьим законам в добре и благополучии, а значит, и за этим миром надо будет ухаживать. И он этому научится, и будет Боженьке помогать, как сможет.
Но сегодня он опоздал.

Да, опоздал, началось полнолуние, луна силы вот-вот потеряет, а значит, и ему свои силы нужно будет аккуратно расходовать, бережно. Можно было и пересидеть дома переждать дожди с молниями, когда земля после них просохнет, речки в русла войдут, и месяц подрастет.

Но душа лениться ему не дала, ныла и тянула его пойти на дальний солончак, что за Косой балкой. И почему, знал, там недавно осинник обжили несколько лосиных семей, в июле их коровы отелились и им нужна помощь: солончак пополнить солью, чтобы выкормить крепкое потомство. Вот и собрался он туда сплавать, да отвезти пять кусков каменной соли-лизунца.

Вот и едет он, а, чтобы не скучать, с Катюхой своей беседу ведет. Верит он, что ее душа в рай без него не полетит, ждет его ни где-нибудь на погосте, а рядом с ним…

Наконец увидел он долгожданную многоствольную березу. От нее остались, правда, только пни, постарела она и развалилась, стволы ее съедены короедами. От них, разве что, осталась одна кора, как труба, из-под земли торчит, как змей трехголовый безголовый. А внутри шей труха, а может и ее уже нет.

Найдя удобное местечко на бережке, носом лодки вошел в мох, и выключил работающий мотор. С трудом Онуфрий выбрался на бережок, потянул на себя лодку, к счастью, основная ее часть на воде, потому и поддалась.

Закинув берданку-одностволку на спину, ухватил первый рюкзак, с двумя кусками соли, и поволок его по траве в лес. Поросль молодых осин его встретила с радостью, освежив каплями дождевыми или росой после тумана. Тропка, протоптанная им же много лет назад, заросла, но Онуфрий ее знал, чувствовал ногами, которые раздвигая высокую траву, вели его к пням осиновым.

Что-то треснуло справа.

Фррррр.

«Это я, Онуфрий, матка, соль принес тебе, не ругайся, коровушка!» – сказал он громко. И не для виду, а по чувству своему, зная, что это фыркнула одна из лосих, живущих здесь. Она его ждала, как и другие лоси, привыкшие к его подаркам. Каждый год он приходит сюда в июле и в ноябре-декабре, когда лед станет на реке, принося им соль.

Пень, служивший солончаком еще жив, пустил от себя юные веточки. Угромоздив на него камень сольный, дед перекрестился, сказав:

«Вот, Катюха, и доброе дело сделали, а ты все, ёшка-картошка, квохтеть, да квохтеть на меня, как стара кура, прям».

Второй солончак был дальше, шагов на сто, но Онуфрий, не торопился к нему, нужно передохнуть, отдышаться, погода жаркая, душно в лесу, ни сквознячка, видно скоро ливень будет. Да и ладно, рядом с этим пнем еще несколько есть, на них он и оставит все камни соленые.

Вернулся к лодке за следующим рюкзаком, и замер, глядя на красоту редкую. В солнечном луче, озарившем осины и пробившемся через их кроны на землю, стоял тонконогий, лопоухий лосенок. За ним его матка – корова.

«Вот как, Катюха, смотри, кака редкость, – обратился Онуфрий к жене, наверное. – Матка нам показала яго».

Второй рюкзак был тяжелым. С трудом вытащив его с лодки, развязал его, вытащив из него один камень соляной, и пройдя немного к березовым «трубам» – змею безголовому, с трудом засунул его в одну из его шей. Следующий соляной камень просунул в другую березовую трубу, а третий, последний, умостил на него.

Сел на край лодки, пот стирает с лица, смотрит на только рождающийся луч солнечный, выглядывающий из облака. Сначала он ослепил его, а потом пошел в сторону. Он похож на трубу, которая на фоне темного леса, что за рекой, движется и остановился на крае противоположного берега реки, упершись в черную корягу. Пригляделся к тому месту Онуфрий, и екнуло что-то на душе у него, увидев, лежащее на дереве, что-то похожее на человеческое тело. Надел очки, всмотрелся туда и охнул, человек это, без сомнения.

Поторопился сесть в лодку, достал весла и, оттолкнувшись, направил ее к противоположному берегу. Вода здесь крутится, как юла – омуток, течение по центру реки сильное, лодку сносит, но сил у Онуфрия прибавилось, да и ума. Не сопротивляясь, преодолел течение, у бережка, утонувшего в поднявшейся воде, между его кустиками, травой, без лишних усилий, пробрался на лодке к той коряге. И, поняв, что не ошибся, на ней лежал человек, живой.

Почему так подумалось? Колыхался он, и не пах тухлостью. С дрожью дотронулся до него:

«Эй, мужик, эй! – Потряс он его за спину. – Ты, жив? Эй!»

А он и не откликнулся, и не шевельнулся, а судя, что тело его не окоченело, значит, жив, скорее всего, без сознания, а может, до такой степени устал, что и сил у него нет выйти из дремы. О, и дышит! Молодец!

«Ой, матка, ой, Боже, дай мне силы, перетащить его у лодку», – вслух попросил Онуфрий.