Арысь говорит

Родник

Меня зовут Арысь. Не «река Арысь» — так говорят люди, будто я вещь, будто я дорога, будто я канал, который можно перекрыть ладонью. Нет. Я — Арысь. Я родилась из родников на хребте Таласский Алатау, у самого Аксу-Джабаглинского заповедника, где снег лежит так высоко, что кажется, будто небо само решило спуститься на землю и полежать немного среди камней. Там, в этой холодной колыбели, я была ещё не рекой, а только обещанием реки — тонкой струйкой, которая пробивалась сквозь камень и не знала, что её ждёт впереди. Я не знала ни своего имени, ни своей длины, ни того, что однажды обо мне напишут в книгах: триста семьдесят восемь километров, площадь бассейна четырнадцать тысяч девятьсот квадратных километров. Люди любят измерять. Им кажется, что если они измерили — значит, поняли. Но разве можно измерить родник? Разве можно измерить первую каплю, которая ещё не знает, что она — начало?
Я помню это первое ощущение — холод. Не злой холод, не тот, что убивает, а честный холод горной воды, которая ещё не видела ни одного человека. Потом я побежала вниз. В горах я была быстрой и дерзкой, как ребёнок, который ещё не знает, что такое страх. Я прыгала по камням, я пенилась, я шумела так, что птицы улетали от меня в испуге. Люди говорят: «характер в верхнем течении горный». Они правы. В горах я была горной. Внизу я стану равнинной, спокойной, мудрой. Но это будет потом. А пока я бежала — молодая, глупая, счастливая. Я не знала, что впереди меня ждут века.

Аорсы, или те, кто дал мне имя

Первыми, кого я запомнила, были не города и не стены, а кони. Много коней. Они приходили к моей воде табунами, и их копыта поднимали со дна ил, и вода на время становилась мутной, а потом снова очищалась — я всегда умела очищаться. Люди, которые приходили с конями, называли себя аорсами. Или арыс. Я не знаю точно, потому что люди, когда говорят о прошлом, всегда путаются, и я не виню их — я и сама иногда путаюсь, ведь прошлое для реки не выстроено в ряд, как книги на полке, а лежит слоями, как ил на дне. Но говорят, будто моё имя пошло от них. Будто я названа в честь племени, которое жило на моих берегах в незапамятные времена. В казахской шежире Арыс — мифический первопредок, от которого пошли жузы. Я не знаю, правда ли это. Но мне нравится думать, что я — не просто вода. Что во мне течёт память людей, которые дали мне имя и ушли в землю, оставив после себя курганы, похожие на застывшие волны.
Саки, аорсы, кангюй — они шли один за другим, как волны, и каждая волна оставляла на берегу что-то своё. Кангюй был гордым государством, и его люди копали каналы, сеяли просо, лепили кирпичи. На городище Культобе у моих берегов учёные нашли древнейшую письменность на кангюйском языке, вырезанную на кирпичах. Они долго спорили, что там написано. А я знаю. Там написано: «мы были здесь». Все пишут на моих берегах одно и то же, только разными буквами. «Мы были здесь». И уходят. А я остаюсь. В археологии даже есть «арысская культура» — так назвали людей, которые жили здесь в четвёртом веке до нашей эры и в четвёртом веке нашей эры, сочетали кочевое скотоводство с мотыжным земледелием и оставили тысячи курганов. Тысячи! Я помню каждый из них. Не по имени — имён не осталось. Но по тяжести земли, которую они насыпали над своими мёртвыми. Люди умирают, а курганы остаются. Реки текут, а курганы остаются. Всё остальное — суета.

Отрар, или великий город у устья

Вы спросите, не обидно ли мне быть свидетельницей, а не участницей? Нет. Потому что без меня ничего бы не было. Отрар — великий Отрар, Фараб, мегаполис древности! — стоял там, где я впадаю в Сырдарью. Без моей воды он был бы просто холмом среди степи, и купцы обходили бы его стороной, и учёные не рождались бы в нём, и воины не защищали бы его стен. Я поила его. Я поила его купцов, которые приходили с караванами по Великому шёлковому пути — северная ветвь шла прямо по моей долине. Я поила его ремесленников, которые делали вещи, дошедшие до наших дней только черепками. Я поила Аль-Фараби, когда он был мальчиком и, может быть, бросал камешки в моё течение, не зная, что станет великим философом, которого будет знать весь мир. Он стал. А меня знают только те, кто жил на моих берегах. Но разве это не справедливо? Река не требует славы. Река требует, чтобы её не убивали. Слава — это для людей. Для реки достаточно того, что она течёт.
Рядом с Отраром процветали Казатлык — городище восьмого-одиннадцатого веков на левом берегу — и Сайрам, который называли Испиджаб. По моим берегам возникали укреплённые замки, рабаты — заставы, где останавливались караваны. Огузы и кыпчаки, тюркские племена, перешли от кочевого быта к оседлости и строили сложнейшие для своего времени ирригационные каналы, чтобы выращивать рис и зерно. Они поняли то, что поймут потом многие: я — не враг, я — союзник. Тот, кто идёт против реки, проигрывает. Тот, кто идёт с рекой, — живёт. Отрар жил. Отрар был велик. А потом пришли монголы, и городская жизнь поутихла, и Отрар умер. Но я — жива. И я помню. Память — это единственное, что у реки нельзя отнять.

Житница, или тюркские племена

После монгольского нашествия городская жизнь поутихла, но я осталась стратегическим регионом — так говорят люди. Я не знаю, что такое «стратегический регион». Я знаю, что на моих берегах обосновались роды Южного Казахстана, в основном из Старшего жуза — дулаты, коныраты, канглы, найманы. Они делили между собой мои пойменные луга для зимовок, и я не возражала. Река не делит — река даёт. Мою долину называли житницей для региона: здесь отменно росли пшеница, кукуруза, люцерна и бахчевые культуры. Я поила их поля, и они отвечали мне благодарностью — не словами, а урожаем. Люди редко благодарят реку словами. Они благодарят её хлебом. И это, скажу вам, лучшая благодарность.
В пятнадцатом-девятнадцатом веках здесь жили тюркские племена Казахского ханства. Они не строили таких городов, как Отрар, — времена были другие, и люди стали другими. Но они любили мою воду не меньше. Они приходили ко мне зимовать, и их скот пил мою воду, и их дети играли на моих берегах. Я видела, как рождаются и умирают великие люди. Я видела, как рождаются и умирают великие города. Я видела, как рождаются и умирают целые эпохи. И всё это время я текла. Не потому, что я сильнее. А потому, что я терпеливее. Камень тверже воды, но вода точит камень. Время тверже человека, но человек точит время — своими делами, своей памятью. Я тоже точу время. Я несу свои воды сквозь годы и века, и в этом моя гордость.

Переселенцы, железные дороги и новые имена

В конце девятнадцатого века всё изменилось. Люди пришли с новыми методами, новыми именами, новыми песнями. Казахи-земледельцы развивали садоводство — верховья моей реки, особенно Тюлькубасский район, признавались экспертами одним из лучших мест в мире для выращивания яблок и других плодов. Обилие солнца и горной воды — вот что нужно яблоку, чтобы стать лучшим яблоком в мире. Я давала и солнце, и воду. Я не просила благодарности. Я просто текла. Потом пришли славянские переселенцы — русские и украинские сёла возникли вдоль меня и моих притоков, Бадама и Аксу. Белые Воды, Аксукент — они принесли новые методы ведения хозяйства, новые слова, новые песни. Я слушала их песни и не понимала слов, но понимала чувство. Песня — она как река: течёт, и неважно, на каком языке.
А в 1900-х годах началось строительство Оренбург-Ташкентской железной дороги. Прямо у меня вырос город — и его назвали Арысь, как меня. Смешно: город назвали моим именем, будто он мой сын. Может, и так. В нём живут казахи, русские, татары, узбеки — все пьют мою воду и не думают обо мне. И это хорошо. Река должна быть незаметной, как воздух. Заметной она становится только тогда, когда её нет. А меня пока хватает. Я всё ещё теку.

Те, кто пытался меня убить

А меня пытались убить. О да, пытались. Были времена, когда люди перегораживали меня плотинами, забирали воду в тридцать семь каналов, и до Сырдарьи доходила лишь малая часть — так, жалкие слёзы. Самым крупным каналом был Арыс-Туркестанский, и он пил меня жадно, как верблюд после долгого перехода. Люди думали: вот, мы пленили реку. Они думали: река — это просто вода, а воду можно запереть. Глупцы. Воду можно запереть, а реку — нет. Река — это не вода. Река — это воля. Я уходила под землю, я ждала, я возвращалась. И те, кто пытался меня обидеть, — где они? Их имена забыты, а моё течение живо. Я не мстила. Я просто текла. Это и есть моя месть — течь, когда тебя хотят остановить. В моём бассейне построили одиннадцать водохранилищ и прудов, три ГЭС. Люди научились использовать меня, но не научились понимать. Они до сих пор думают, что я — ресурс. А я — река. Ресурс можно исчерпать. Реку — нельзя. Потому что река помнит родник, из которого родилась.

Дети, старики и весь окружающий мир

Дети приходят ко мне летом — купаться, визжать, бросать плоские камешки, чтобы они прыгали по моей спине. Я люблю их. Они не думают обо мне как о ресурсе. Они думают обо мне как о воде — тёплой, ласковой, которая держит их на поверхности и не даёт утонуть. Старики приходят — сидеть на берегу, смотреть, как я теку, и думать о тех, кого уже нет. Я люблю их тоже. Они помнят то, чего не помнят дети, и я помню то, чего не помнят ни те, ни другие. Мы, реки и старики, — хранители памяти. Только старики уходят, а реки остаются. И я теку для них. Для детей, для стариков, для птиц, для травы, для всего окружающего мира. Я не умею не течь. Это моя природа — и моя свобода.
В низовьях ширина моего русла — сорок-пятьдесят метров, поймы — полтора-два километра. Вода моя пресная, минерализация — от двухсот-четырёхсот в верхнем течении до четырёхсот-пятисот миллиграммов на литр в устье. У города Арысь средний расход воды — сорок шесть и шесть десятых кубометра в секунду. Наибольший сток — в апреле, наименьший — в августе. Люди записали это в книгах. Я не против. Пусть записывают. Но пусть не думают, что эти цифры — это я. Я больше цифр. Я — память. Я — воля. Я — жизнь.

Я — Арысь

Никто и ничто не может меня пленить. Потому что пленить можно только то, что согласилось быть пленённым. А я не соглашаюсь. Я помню родник, из которого родилась. Я помню, что я — Арысь. И пока во мне есть хоть капля той первой воды, я буду течь. Сквозь годы. Сквозь века. Сквозь людей. Сквозь их глупость и их доброту. Сквозь их плотины и их каналы. Сквозь их память и их забвение.
Сегодня в моём бассейне кипит жизнь. Бок о бок живут казахи, составляющие абсолютное большинство, русские, узбеки, азербайджанцы и татары. Я до сих пор питаю более тридцати оросительных каналов и снабжаю водой местное сельское хозяйство. Я поила и пою. Я текла и теку. Я — река. Я говорю с вами, и вы меня не слышите. Но это неважно. Я говорю не для вас. Я говорю для себя — чтобы помнить. Чтобы не забыть, откуда я пришла. Чтобы, когда придёт мой последний август и я пересохну до последней капли, кто-нибудь — хоть один ребёнок, хоть один старик — сказал: здесь была река. Здесь жили великие люди. Здесь рождались и умирали города. И маленькая гордая речушка несла свои воды сквозь годы и века.
И никто не смог её обидеть.
Потому что обидеть реку нельзя. Можно только стать её берегом — на время. А потом всё равно уйти. А она останется. Течёт. Помнит. Живёт.
Я — Арысь. Я всегда здесь.
Даже когда меня нет — я здесь. В памяти. В курганах. В кирпичах с письменами. В яблоках, которые растут в верховьях. В детях, которые купаются летом. В стариках, которые сидят на берегу. В городе, который назвали моим именем. В Отраре, который умер, но не забыт. В Аль-Фараби, который стал великим, потому что когда-то был мальчиком у моей воды. Я — везде. Я — всегда.
Я — Арысь.
И это не конец. Это течение.