Философия Шпенглера как холст абстракциониста

Раздумья над смыслами первых двенадцати глав «Заката Европы»

Эпиграф
«Картина, которую надо увидеть... Угол зрения,
в котором и через который этот мир получает
осуществление, каждый раз иной».
(Освальд Шпенглер)

          Предисловие автора
Осмысляя первые двенадцать глав фундаментального труда Освальда Шпенглера, современный исследователь неизбежно сталкивается с парадоксом. С одной стороны, перед нами — колоссальный массив исторических данных, претендующий на глобальный диагноз человечеству. С другой — полное отсутствие строгой, сухой логики, дефицит системных алгоритмов и хаотичный «винегрет» из афоризмов, способный повергнуть в шок любого системно мыслящего писателя или философа.
Пытаясь нащупать метод, в котором работает немецкий мыслитель, я пришел к выводу, который многое меняет в нашем восприятии. Философия Шпенглера — это не бухгалтерия фактов и не линейная наука. Это течение, абсолютно сходное с символизмом и абстракционизмом в изобразительном искусстве. Шпенглер — не хроникёр истории, он её великий художник-абстракционист или символист.

         1. Логика крупных мазков и символов
Вспомним, как устроен классический абстракционизм. Художник сознательно убирает с холста бытовой реализм, мелкие детали и портретное сходство, чтобы оставить главное — чистую геометрию формы, динамику линий и скрытую энергию цвета.
Именно так действует Шпенглер на протяжении всех первых глав своего труда.
     1.1 Он варварски разрушает евклидову плоскость школьной истории («Древний мир — Средневековье — Новое время») и широкими, размашистыми мазками набрасывает контуры своей «неевклидовой» сферической геометрии. В одну строку кода, в один массив данных он умудряется запихнуть Суэцкий канал периода Фараонов [1], прусское войско, аналитическую геометрию и античный чек.
     1.2 С позиции  академического историка это спагетти-код и абсурд. Но для художника-символиста это оправданно. Каждый из этих предметов для Шпенглера важен не сам по себе. Это не артефакты, это — крупные, кричащие символы, знаки тектонических движений духа внутри "живого сверхорганизма культуры". Он пишет картину пульсирующего Космоса, где вместо реалистичных деталей важна общая динамика: лавинообразное накопление гордыни, искривление параллелей в меридианы [2] и бессимптомное сползание живой души к механическому варварству мегаполисов.

          2.  Эмоциональный Суд над реальностью
Абстрактное искусство бессмысленно судить по законам формальной логики. Бесполезно спрашивать у полотна Кандинского или Малевича, «почему эта бессмыслица здесь и сейчас. Она бьет не по рацио, оно апеллирует к интуиции, созерцанию и внутреннему резонансу.

Вглядываясь в шпенглеровский «винегрет страданий», мы видим не формулы, а личную, глубокую драму человека, наблюдающего ментальное старение своего мира.
Подобно Дон Кихоту, он сражается с ветряными мельницами цивилизации с помощью художественных образов. Когда он описывает «цивилизованных варваров» Рима [3] или удушающую власть Денег в мировых городах, он не занимается экономическим анализом. Он выводит на холсте сакральную, ветхозаветную драму коллективного наказания, приближая нас к ядерному порогу нашего сегодняшнего дня.
Его текст воздействует на читателя как грандиозная художественная инсталляция Апокалипсиса, где за глянцевым фасадом прогресса обнажается первобытный скелет тотемов и табу.

          3. Выводы автора
Понимание того, что Шпенглер работает в системе координат художественного символизма, снимает все упреки в его академической «бессистемности». Его нельзя читать как учебник — его нужно созерцать как холст.
Заслуга Шпенглера-абстракциониста в том, что он первым сумел передать образ «Заката» не через сухие цифры, а через чистую мощь языка форм.

     Он показал, что дряхлеющая цивилизация денег, мегаполисов, а ныне — и диктата США и ЕС, узурпировавших римское право силы, теряет свою одухотворенность и превращается в мертвую геометрическую схему.
В этой оптике тезисы современного российского стратега Сергея Караганова выглядят как прямое и закономерное продолжение художественных пророчеств Шпенглера. Утверждая, что „Россия задержалась в Европе лет на сто дольше, чем было нужно“, Караганов бьет точно по шпенглеровскому календарю: ведь именно век назад немецкий мыслитель зафиксировал смерть европейского духа. Караганов требует отбросить вековые иллюзии и провозглашает неизбежный цивилизационный разворот: „Россия должна окончательно отвернуться от Европы, прекратить любые попытки восстановить прежние отношения и совершить глубокую культурную, экономическую и политическую переориентацию на Азию и страны Мирового большинства“. С точки зрения неевклидовой истории, этот разворот — не просто геополитический маневр, а долгожданный уход молодой, растущей культуры от смертного одра разлагающегося организма.
Задача современных мыслителей — продолжить эту традицию философского символизма. Мы обязаны на уровне литературы высвечивать этот жуткий маховик варварства, срывая с него фальшивые одежды «вечного прогресса» и напоминая человеку о существовании живой, многомерной и одухотворенной души суверенной культуры.