Клеопатра, а вот и твой Цезарь! Часть2

«Влюбиться — это когда один взгляд портит весь тщательно составленный план вечера».

Постепенно в городе начиналась хэллоуинская пора. В Лос-Анджелесе этот праздник не помещался в одну ночь: весь октябрь город примерял на себя маски. Появлялись тыквенные городки, дома превращались в декорации к фильмам ужасов, а в Западном Голливуде целые улицы отдавались во власть костюмов, музыки и фантазии. Хэллоуин становился праздником перевоплощения: можно выйти из дома кем угодно и никому ничего не объяснять.

Кажется, вместе с городом понемногу менялась и я. После йоги настроение поднималось, внутри снова загорался свет.

Я испугалась собственной поспешности. Если сразу поддаться искушению, не закончится ли всё так же быстро, как началось? Вдруг, перешагнув эту невидимую черту, мы потеряем игру взглядов, ожиданий и недосказанности — то, что пока связывало нас крепче любых обещаний?

Постепенно мысль о том, чтобы торопить события, растворилась. Желание никуда не исчезло — просто перестало требовать немедленного ответа. Мне стало достаточно ждать следующей встречи, следующей тренировки, следующего взгляда.

А впереди был Хэллоуин — редкий день, когда взрослым официально разрешают выйти из дома кем угодно и не объяснять, что с ними случилось. Можно стать богиней, царицей, роковой незнакомкой. Мне всегда казалось, что в этом празднике есть маленькое признание: не обязательно в том, кто ты «на самом деле», а в том, кем тебе приятно побыть хотя бы один день в году.

Это, разумеется, не психологический тест. Скорее, моя личная теория.

Я решила больше не писать ему первой и не предлагать тренировки. Он тоже пропал. Я этого ожидала и не удивилась. Просто передала ведение игры в его руки — хотя где-то внутри понимала: началась она всё-таки с моего первого шага.

А тем временем город готовился к празднику. Я решила, что в этот Хэллоуин стану Клеопатрой. Меня ведь уже однажды так назвали — ещё до всякого костюма: «моя Клео». Но эту историю я когда-нибудь расскажу в другой «Хапсказке».

А пока мне казалось, что роль уже выбрана. Осталось дождаться, кто появится рядом — и кем окажется он.

Декорации и дизайн — ещё одна моя стихия. Стоит мне за это взяться, и я забываю обо всём на свете: погружаюсь в цвета, свет, ткани и придуманные миры. Рождество — мой любимый праздник, а Хэллоуин — любимый праздник моих дочерей. Мы всегда готовились к ним так, будто именно от нас зависело, станет ли эта ночь по-настоящему волшебной.

Когда у меня случается очередная иллюзия влюблённости, я называю её «эпизодом» — словно это не чувство, а временное помутнение рассудка. Слава богу, мои эпизоды обычно превращаются в добрые намерения. На этот раз они обернулись горой хэллоуинских декораций и дым-машиной, наполнившей комнату лёгкой туманной дымкой.

Я не люблю черепа, скелеты и всё, что должно по-настоящему пугать. Мне ближе страшно-прекрасная сказка. У входа я поставила огромную голову из тёмной бронзы — скорее произведение искусства, чем атрибут комнаты ужасов, словно скульптурную версию логотипа Жан-Поля Готье. Вокруг поселилась целая семья добродушных скелетов, под потолком парили привидения, а по стенам пробегали зелёные и фиолетовые огни с маленькими паучками.

Получился не дом страха, а волшебная история — немного загадочная, но совершенно добрая.

И в этой сказке я собиралась стать Клеопатрой.

Аполлона я пока только воображала. Казалось, ему и костюм не нужен: пусть явится босиком, почти в костюме Адама, лишь небрежно обернув бёдра светлой тканью, — ожившая античная статуя, которой хватит одного взгляда, чтобы все забыли, зачем пришли на праздник.

Через несколько дней после йоги я получила от него сообщение:

— Как ты себя чувствуешь?

— Превосходно. Готовлюсь к Хэллоуину.

Приглашать его на праздник я пока не стала. На следующий день, уже к вечеру, он спросил, собираюсь ли я прийти на тренировку.

Я не собиралась. Мне больше не хотелось изводить тело нагрузками. От стресса я сильно похудела, но, как ни странно, выглядела прекрасно: настроение было светлым, и это отражалось во всём — на лице, в походке, в том, как я смотрела на себя в зеркало.

Я решила позвать только самых близких. О моём Аполлоне никто не знал — кроме меня, его самого и одной из дочерей.

Дочки тоже готовились к празднику и собирались разойтись по своим планам. Но, увидев, во что я превратила дом, тут же захотели пригласить одноклассников. Я обрадовалась: будет шумно и весело, даже если Аполлон так и не появится.

Утром я всё-таки отправила ему приглашение.

Ответ пришёл почти сразу:

— Спасибо за приглашение. Но в этот вечер я буду с дочерью. Я попробую.

Я написала, что мои дочери тоже будут со мной и он может взять свою.

— Однозначно. Спасибо.

Вечером он спросил:

— В каком образе ты будешь?

— Не скажу. Это сюрприз. А ты?

— Я ещё не выбрал…

Между нами снова повисла лёгкая недосказанность. Я не знала, придёт ли он, а если придёт — кем окажется в ту ночь. И, кажется, именно это ожидание нравилось нам обоим.

Иногда я думаю: я так хорошо чувствовала эту игру потому, что научилась читать мужчин? Или мы и правда оказались в одном состоянии — одинаково заинтересованные, одинаково осторожные? Нам нравилось оставлять друг другу загадки. Они притягивали сильнее прямых обещаний и ни к чему не обязывали.

Я понимала: если он придёт с дочерью, никакой кульминации в этот вечер не случится. И, странное дело, ничего от него не ждала — ни свидания, ни признаний, ни продолжения игры. Я просто хотела, чтобы он пришёл.

И вот наступил тот самый вечер.

Дом постепенно наполнялся Хэллоуином. В колонках звучала психоделическая музыка — то загадочная, то смешная, с ведьминскими переливами и неожиданными ритмами. Сначала пришли самые близкие, потом один за другим стали появляться гости. Вместе с ними в дом входили голоса, смех, шуршание костюмов и то особенное оживление, когда знакомые комнаты вдруг становятся частью другой, сказочной жизни.

В центре всего великолепия стоял мой знаменитый стол изобилия. Огромный круглый стол почти скрылся под сыром, орехами, сухофруктами и свежими ягодами. Всё поднималось настоящей горой, похожей на рог изобилия. Из неё будто выбирался весёлый скелет — не страшный, а любопытный, словно и он пришёл полакомиться. Цветные проекции паучков пробегали по стенам и потолку, а дым-машина добавляла происходящему таинственности.

Гости замирали у стола:

— Вау… Даже трогать жалко. Такая красота!

Я улыбалась: именно этого и добивалась. Чтобы праздник сначала хотелось рассматривать, а уже потом — пробовать.

Я  в золотом топе с мерцающей бахромой, короткой юбке и длинной сияющей накидке, почти касавшейся пола. На лбу сверкало украшение, на шее переливалось ожерелье, а длинные золотые перчатки завершали образ. На моей загорелой коже золото вспыхивало в разноцветных огнях, и я чувствовала себя не гостьей на Хэллоуине, а царицей, ненадолго пожаловавшей в царство добрых скелетов.

Тренировки изменили не только мою осанку, но и тело. Я сильно похудела, но не ослабла — наоборот, стала крепче. Под кожей проступали мышцы, и я всё ещё не могла поверить, что это действительно я. Иногда мне казалось, что сейчас я выгляжу даже лучше, чем в тридцать: тогда у меня была молодость, но ещё не было этого взгляда, этой собранности и ухоженности, которые приходят с возрастом, о котором вслух не говорят. Среди огней, одетая в золото, я вдруг увидела себя такой, какой давно мечтала быть.

И всё же сквозь смех и суету я прислушивалась к каждому новому голосу у входа. Я ничего не ждала. Просто хотела, чтобы он пришёл. И увидел меня такой.

Праздник начался. Гости пили просекко и лёгкие напитки; я решила не пить — знала, что Аполлон не употребляет алкоголь, и не хотела, чтобы от меня пахло спиртным. Но я уже была пьяна предвкушением — огнями, музыкой, смехом и ощущением, что сегодня может случиться что-то необыкновенное.

— А кто ещё будет? — спрашивали гости.

Никто не знал об Аполлоне. Я улыбалась, пожимала плечами и старалась не смотреть на часы. Но меня тревожило ещё и то, в каком костюме он появится.

Я не люблю мужчин в смешных костюмах. Особенно когда мужчина наряжается женщиной, клоуном или выбирает образ, построенный на двусмысленных интимных намёках. Мне хотелось, чтобы мой Аполлон не превратился в персонажа, из-за которого я забуду и его взгляд, и наши тренировки.

Я уже решила, что он не придёт, когда дверь в наше маленькое хэллоуинское царство открылась. Сначала я даже не узнала его. Вернее, не сразу поверила тому, что увидела.

На пороге стоял мой Аполлон — в белой тоге Цезаря. Смуглое сильное тело, обёрнутое лёгкой тканью; открытые сандалии, в которых он сумел сделать красивой даже такую мелочь, как пальцы ног. Всё было подобрано с таким вкусом, будто он не просто надел костюм, а на несколько часов действительно стал римским полководцем.

— Клеопатра, а вот и твой Цезарь! — крикнул кто-то из гостей.

И только тогда до меня дошло.

Цезарь. Он пришёл Цезарем. А я была Клеопатрой.

Никто не знал, какой костюм выберу я. Я не знала, кем будет он. Мы не договаривались, ничего друг другу не подсказывали — и вдруг он стоял передо мной, такой красивый, что на него было почти страшно смотреть.

«Он был так хорош, что праздник на время перестал быть праздником и стал обстоятельством».

У меня перехватило дыхание. По телу пробежала лёгкая дрожь. Мне срочно захотелось что-нибудь выпить — просто чтобы скрыть волнение.

Я предложила ему комбучу. Знала, что обычно он избегает алкоголя, и решила, что это самый подходящий вариант.

— Сегодня я могу позволить себе что-нибудь другое, — неожиданно сказал он. — Только натуральное. Текилу… мескаль…

Я едва не переспросила. И тут вспомнила: где-то у меня стояла маленькая бутылка дорогого мескаля, привезённая из Мексики в подарок.

Кажется, праздник только начинался.

— Вау! Как же так? — почти воскликнула я. — Ты знал, что я буду Клеопатрой?

Он улыбнулся:

— Откуда мне было знать? Наверное, просто почувствовал.

Мы налили мескаль в маленькие рюмочки и чокнулись. Я пробовала его впервые. От напитка пахло дымком — мягко, чуть загадочно. Он показался неожиданно лёгким, хотя, возможно, лёгким мне казался не только мескаль.

Достаточно было поднести рюмку к губам, вдохнуть дымный аромат и поймать его взгляд, чтобы почувствовать лёгкое головокружение. Может быть, дело было в серотонине с эндорфинами. А может, просто в празднике, музыке, золотых огнях, белой тоге — и внезапном ощущении, будто мы каким-то непостижимым образом угадали друг друга.

Я почти не замечала, что происходит вокруг. Дочки подбегали с вопросами:

— Мам, господи, кто этот красавец? Сколько ему лет? Я бы себе такого парня выбрала!

Я только рассмеялась.

Гости всё прибывали: кто-то фотографировался у декораций, кто-то любовался столом. Дом наполнялся голосами и смехом. А я чувствовала, как внутри всё отзывается трепетом — не только от мескаля, но и от его взгляда, от этой удивительной случайности, похожей на маленькое чудо.

На несколько мгновений весь праздник собрался в одной точке: две маленькие рюмочки, тихий звон стекла и мы — Клеопатра и Цезарь — посреди нашего сказочного царства.

Только теперь я заметила, что он пришёл без дочери.

— А где твоя дочь?

— Сальвия. Завтра ей рано в школу. Ей четырнадцать, она уже может побыть одна. Осталась с котами.

— Какое необычное имя, — сказала я. — Ведь сальвия — ароматная трава.

Он улыбнулся:

— Так называют мудрого человека. Я хотел, чтобы она выросла мудрой.

В этом ответе было столько нежности, что за красивой внешностью я вдруг увидела отца, который когда-то выбирал имя для маленькой дочери и вкладывал в него надежду. Он показал мне её фотографию. Девочка была удивительно похожа на папу — будто его уменьшенная копия.

— У тебя есть коты?

— Два.

И вот я уже знала её имя, знала, что она осталась дома с котами, потому что утром ей в школу.

— А где твои? — спросил он.

Тут ко мне подошла одна из дочерей — в розовом костюме ангела, с нимбом над головой. Вторая была голубой бабочкой: крылья за спиной, а на ободке — смешные усики с шариками на концах.

Остальные костюмы я помню урывками. В памяти остались не столько наряды, сколько сам вечер: шумный дом, смех, огни, подростки, то и дело подбегавшие к нам, и мы с ним — уже не только Клеопатра и Цезарь, а просто двое людей, понемногу узнающих друг друга.

В какой-то момент мне показалось, что в доме уже человек пятьдесят. Я почти никого не замечала, кроме него. Мы выпили ещё по маленькой рюмочке мескаля, но дело было не в нём. Я была опьянена самим вечером — огнями, музыкой и тем, что Цезарь появился именно тогда, когда я уже перестала его ждать. Впервые за долгое время мне было просто хорошо. Боль отступила, будто на несколько часов тело решило оставить меня в покое.

Я танцевала. Движения получались легко, золотая ткань взлетала и мягко опускалась, а я смотрела на себя его глазами — и вдруг нравилась себе. В его взгляде было столько восхищения и желания, что мне казалось: он медленно раздевал меня глазами.

Но я понимала: продолжения этой ночью не будет. Дом был полон школьников, да и спальня со стеклянными окнами без штор не оставляла пространства для тайны. От этой ясности мне было спокойно. Не нужно было решать, что будет дальше, или бояться, что всё закончится слишком быстро. Я просто была рядом с ним.

Когда взрослые гости начали расходиться, подростки остались. Я попросила их не уходить: переживала, что они отправятся с дочками бродить по ночным улицам.

Все перебрались на большой диван вокруг костра. Музыка стихла. Дети шутили и переговаривались, огонь потрескивал, ночь становилась тише.

Кто-то принёс два огромных пледа. Мы укутались и прижались друг к другу. Он осторожно массировал мои ступни, перебирая пальцы один за другим. Я чувствовала, насколько точно он знает каждую точку, каждый сустав. За долгие годы массажа я научилась отличать уверенные руки профессионала — и его руки были именно такими.

Он целовал меня в лоб, в шею, едва касался губами уголков моих губ. Я чувствовала аромат его дыхания — удивительно близкий мне, словно он совпадал с моей собственной химией. Для меня это всегда было одним из самых важных эротических ощущений. От его кожи пахло не парфюмом, а чем-то чистым и нежным, будто ароматным мылом.

У меня кружилась голова. И вдруг стало страшно: больше всего я боялась почувствовать такое сильное притяжение, что оно станет почти наркотическим.

Подростки были рядом, но будто нарочно перестали обращать на нас внимание: шутили, смотрели на огонь, говорили о своём. Мне казалось, они подыгрывают нам. Может быть, просто радовались, что их мама наконец-то снова счастлива.

Я сидела рядом с ним — среди своих детей, в золотом костюме Клеопатры, под пледом, у потрескивающего костра. И мне было хорошо. В тот вечер этого казалось достаточно.

Я знала, что он младше меня на десять лет. Но рядом с ним не чувствовала этой разницы — только то, что мы оба взрослые и можем никуда не торопиться. Мы могли смаковать каждую минуту, не подталкивая её к следующей.

Почему-то я вспомнила Шер. Её личную жизнь обсуждали так, словно женщине нужно оправдываться за собственный выбор. Но Шер никогда не казалась человеком, который спрашивает разрешения на свою жизнь.

В тот вечер я впервые по-настоящему задумалась: откуда взялось это правило? Если женщина хорошо выглядит, чувствует себя живой и желанной, почему она должна отказываться от отношений только потому, что её возлюбленный моложе? А может быть, ей вообще ничего не нужно доказывать — ни свою привлекательность, ни право на любовь, ни то, что она всё ещё умеет волноваться и волновать.

Мы были взрослыми. Нам не нужно было спешить, чтобы что-то доказать друг другу. Можно было просто сидеть рядом у огня и позволить ночи быть такой, какой она получилась.

Постепенно молодёжь стала расходиться. Кто-то уехал, кто-то задремал на диване у костра. Я укрыла уснувших пледом. Тогда Цезарь сказал, что ему пора: завтра нужно рано вставать и отвезти дочь в школу. Он поцеловал меня — неожиданно холодно — и направился к выходу.

Во мне что-то кольнуло, будто тонкая ниточка между нами вдруг оборвалась. Я понимала: провести эту ночь вдвоём нам не суждено. И всё же сердце словно не хотело его отпускать.

Я улыбнулась:

— Какой прекрасный получился вечер. Я завтра напишу, и мы решим, когда назначить следующую тренировку.

Он вышел. Я ещё немного постояла, прислушиваясь к музыке, звучавшей во всём доме, а потом отправилась через коридор в гардеробную — хотела поскорее освободиться от Клеопатры и упасть в постель. На переодевание уже не было сил.

В ванной я смыла макияж и задержалась перед зеркалом. Приглушённый свет оказался ко мне неожиданно благосклонен. Я смотрела на себя и не могла поверить, как сильно похудела. На животе проступали мышцы — мой собственный six-pack.

И вдруг в зеркале за моей спиной возник Он.

Я услышала стук, но не успела ответить. Цезарь уже стоял позади меня — всё ещё в тоге. В отражении я видела его плечи, рельефные мышцы, его силуэт совсем близко. Он медленно снял с моего плеча бретель золотого топа, и тот чуть сполз. Мы замерли, глядя на свои отражения.

Он нежно целовал мои волосы, вдыхал их аромат и бережно проводил по ним ладонью, словно боялся спугнуть мгновение. Я не помню, как повернулась к нему. Помню только, что мы встретились лицом к лицу и стали страстно целоваться.

Поцелуи то становились нежными, почти невесомыми, то делались жадными и горячими. В них смешались улыбки, дыхание и лёгкие покусывания. Я смотрела в его глаза — те самые, с угольками, которые заметила ещё в спортзале. Только теперь между нами не было ни тренажёров, ни чужих взглядов.

В наступившей тишине я услышала, как бьётся сердце — сначала своё, потом, казалось, и его. Удары были такими сильными, что я чувствовала их не только в груди: они отзывались в ушах, расходились по телу глухими толчками, словно где-то рядом звучала басовая колонка. Только это была не музыка. Это билось что-то живое — между нами.

Вся ванная отражалась в зеркалах. Свечи мерцали, музыка доносилась из глубины дома, а вокруг множились наши отражения — будто нас и правда стало четверо или шестеро.

Не размыкая объятий, мы перебрались в просторную душевую. Я нащупала кнопки — одну, потом другую, — и со всех сторон хлынула вода. Мы оказались под тёплым дождём, обнялись крепче, и на мгновение весь дом, вся музыка и все гости исчезли.

А потом в дверь ванной постучали.

— Мама? Ты там? С тобой всё в порядке?
— Мы тебя по всему дому ищем!

Я услышала голоса дочерей.

И волшебство оборвалось…

«Возраст не увянет её, и привычка не притупит её бесконечного разнообразия».

Уильям Шекспир, «Антоний и Клеопатра»