Не пела мне мама колыбельных песен

                Пожилым — как воспоминания о юности.
                Юным — как жили пожилые, будучи юными.

Ленинград. Начало восьмидесятых.

После седьмого класса я перешёл учиться в другую школу. Войдя в класс, занял место на последней парте рядом с угрюмым парнем.
— Борис — второгодник, пришёл из 30-й школы, — представился я.
— Агафон — тоже, так же, но из 28-й.
— Агафон — это клёво. А отчество как?
— Мефодьевич.
— Давай я при других буду тебя называть Агафон Мефодьевич?
— А как ты по отцу?
— Соломонович.
— Так ты?..
— Да.
— Как у тебя с русским?
— На слабую четвёрку.
— А у меня твёрдая двойка.
— Я из-за математики остался на второй год.
— Ты тупой.
— Нет. Острый слишком. На язык. Математичка невзлюбила меня. Однажды за контрольную она мне поставила двойку, хотя я всё решил верно, просто иным способом, не тем, который она нам давала. После урока, когда все ребята вышли из класса, я подошёл к ней и сказал, что она не права (не стал я ей хвастаться, что уже два года занимаюсь в математическом кружке при университете). Но чтобы мои слова выглядели весомее, добавил, что мы решали задачу вместе с моим отцом.
Она, раскрасневшись от негодования, прошипела:
— Каждый дворник будет теперь меня учить!
— Мой папа — шофёр.
— По анекдоту он дворник! — сказала она и «заржала», довольная своей «шуткой».
— Вот сука! — произнёс Агафон с чувством.
— Именно так я её тогда и назвал.

После этого я получал по математике от неё только двойки. А отцу, пришедшему в школу с вопросом «Почему?», ответила, что, если я публично при всех учениках не извинюсь перед ней, то останусь на второй год. Я не стал извиняться.

— Ну и дурак!
— А ты бы стал?
— Нет.
— Ну и дурак! А родителей наших жалко. Теперь они думают, что их дети — тупые.
— Слушай, Агафон Мефодьевич, а давай станем отличниками! С русским-то я тебе помогу. Мы же с тобой не дураки, в самом-то деле.

Агафон некоторое время помолчал, взвешивая свои возможности, и глухо ответил:
— Нет. Нет в смысле: не дураки. Да, Борис Соломонович, давай становиться отличниками.

И это всё, что я услышал за весь первый день нашего знакомства от своего соседа по парте. Он был вообще малоразговорчив.

На третий день учительница по русскому языку нежданно заявила, что ей интересно: не забыли ли мы за время летних каникул те правила русского языка, которые уже проходили? В связи с этим она желает провести сейчас короткий диктант. Пишем на листочках.

— Ей интересно, а мне вот вообще нет. Агафон, не подписывай свой листочек, — сказал я шёпотом соседу по парте.

Тот посмотрел на меня вопросительно, но последовал совету.

Когда диктант был написан, мы быстро поменялись листочками. Я стал проверять его работу и исправил семь грубых грамматических ошибок. Учительница, ходившая между рядами, ничего не заподозрила, видя, как я перечитываю диктант, лишь напомнила, что нужно поставить вверху листа свою фамилию. Мы вновь обменялись с Агафоном листками, подписав каждый свой.

За диктант мы получили по четвёрке и похвалу учительницы.

В тот день на каком-то уроке в класс вошла директор школы и, обратившись к моему соседу, спросила:
— Новиков, когда твой отец придёт в школу?
— Сегодня на большой перемене.
— Пусть сразу проходит ко мне в кабинет. И ты с ним.

На перемене я увидел в окно, как Агафон встретил при входе в школу своего отца. Мужчина был одет в кожаный пиджак. Такие пиджаки тогда можно было увидеть лишь на известных актёрах и моём соседе из квартиры напротив — Ефиме Наумовиче Рубинчике, стоматологе.

На следующий день я спросил Агафона:
— Твой папа — стоматолог?
— Нет!

Мы с Агафоном выяснили, что у нас, кроме второгодничества, есть и ещё кое-что общее: оба занимались спортом. А конкретно — беговыми лыжами. И у меня, и у него были разряды по этому виду спорта. Мы договорились с Агафоном в ближайшее воскресенье устроить тренировку на велосипедах. Я сказал, что у меня «полугоночный» велик — «Спутник» (он тяжелее гоночного, скоростей-звёздочек поменьше, и покрышки как на дорожном). Агафон ответил, что тогда он возьмёт свой старенький велосипед.

Воскресенье. Я в обычном спортивном костюме, вместе со своим красавцем-велосипедом жду Агафона в условленном месте.
Я и не сразу узнал Агафона в этом парне в суперском велосипедном костюме, велосипедных туфлях и на красном гоночном велосипеде. О таком я мог только мечтать, поскольку он стоил огромных денег. У меня вместо приветствия невольно вырвался вопрос:
— Но ты же сказал, что приедешь на старом велосипеде!
— Агафон сказал — Агафон сделал! Это мой старый, ему уже два года. Новый у меня «Диамант» — немецкая модель, отец привёз из ГДР.

Мы тогда прокатились от Ленинграда до Петергофа и назад, накрутив около семидесяти километров. Чувствовалось, что Агафон старался не очень разгоняться, чтобы я мог удержаться за ним.

— Хорошие у тебя родители.
— Да, на спорт мне денег не жалеют, но на одежду не допросишься: считают это для парня неважным.

И это правда: Агафон в своей дешёвой хлопчатобумажной школьной форме выглядел ужасно. Рукава его застиранной коротенькой гимнастёрки были чуть ниже локтей (да, тогда на школьниках ещё были гимнастёрки, как у солдат).

Мы очень сдружились с Агафоном.

Наступила зима. Мы стали от секции выезжать на лыжные сборы в пригород Ленинграда — посёлок Кавголово. Агафон зимой ходил в тонком полупальто и кепке, но лыжи у него были очень дорогие. К тому же на сборы он брал с собой, кроме беговых, слаломные лыжи. Да ещё какие!

Я поражался на его родителей. От ответа на вопрос, кем они работают, Агафон всегда уходил. Но открылся он мне невольно после одного случая, произошедшего на перроне станции метро.

Мы тогда возвращались с тренировки и стояли в ожидании поезда. В конце платформы у стены два парня удерживали девушку, не давая ей возможности пройти. Эти парни и девушка эмоционально, но беззвучно общались на языке глухонемых. Парни проявляли явную агрессию в отношении девушки, у которой на глазах были слёзы. Никто из пассажиров даже не пытался вмешаться: не знаешь ведь, что у них на уме.
Но тут мой Агафон, передав мне свою сумку, направился к той троице. Подойдя к ним, он стал на их языке жестов что-то объяснять, показывая на меня. Потом протянул руку одному парню для рукопожатия. Тот подал свою. И тут этот парень сгибается от боли. Я-то знал, насколько крепко рукопожатие Агафона! Он отпустил руку парня и жестами что-то сказал девушке. Та подошла к Агафону. Парни теперь не препятствовали ей. Мы втроём сели в подъехавший поезд. В вагоне Агафон с девушкой разговаривал на языке жестов, лишь сообщил мне: мол, тем козлам он сказал, что я чемпион города по боксу среди юниоров, а девушку зовут Лиля и её нужно проводить до дома. Что мы и сделали.

На обратном пути я не задавал вопросов Агафону — он сам мне рассказал:
— Помнишь, в начале учебного года директриса вызвала в школу моего отца? Мои родители — художники, а папа довольно известный: его работы выставляются и за границей. Директор хотела попросить отца нарисовать кое-что для нашей школы. Ну, а почему она сказала, чтобы я пришёл вместе с ним, ты уже, наверно, догадался? Да, мои родители глухонемые. Я и говорить-то начал, только когда пошёл в детский сад. Поэтому, наверно, у меня есть проблемы с русским языком и литературой. Я ведь не слышал от родителей детских сказок, не пела мне мама колыбельных песен…