Выделяй и властвуй

Господа, не знаю, правда это или выдумка, но мне эту историю рассказали люди, которым я, в общем-то, доверяю. Может, конечно, приврали, может, приукрасили. Но я вам перескажу как есть, а вы уж сами решайте — верить или не верить.

Дело было, говорят, в одном небольшом городке. Там, значит, служил священник, отец Сергий. Человек, надо сказать, не то чтобы жадный, но, как говорится, с хозяйской жилкой. И сильно его, господа, расстраивало одно обстоятельство. А именно — что прихожане жертвуют мало. Совсем мало. Положат, бывало, в кружку десять рулей, и то с грехом пополам. А тут еще бабка Марфа, которая всегда первой к кружке подходит, в этот раз вообще пуговку от кофты бросила. Сказала: «Батюшка, примите, больше нечего».

Отец Сергий, говорят, сидел в алтаре, смотрел на эту пуговку и думал. Думал, думал, и придумал. Решил он, значит, заняться гипнозом.

Я вам скажу, господа, это в наше время каждый второй психологом прикидывается, а на тот момент гипноз — это было дело серьезное. Книжки умственные читал, в журналах статейки про Фрейда с Эриксоном вырезал. И решил, значит, применить науку на практике.

Выбрал воскресенье. Жарко, говорят, натопил в церкви печь. Так натопил, что, по словам очевидцев, у алтаря можно было яичницу жарить. Воздух, значит, тяжелый, ладан густой, свечи плавятся. Сел, значит, на амвон. И начал проповедь читать. Медленно. Монотонно. Так, говорят, монотонно, что пламя на свече застыло. Время, значит, остановилось. Часы на стене — и те, говорят, стрелки опустили. Мол, хватит, батюшка, мы всё поняли.

А сам достал часы. Карманные. На цепочке. Золотые, блестящие. И держит их перед собой, чтобы все видели. И раскачивает. Тик-так, тик-так. Тик-так, тик-так.

Паства, граждане, не выдержала. Минут через двадцать в первом ряду уже храпели. Бабушка Марфа, та, что пуговку бросила, вообще на плечо соседке упала и захрапела так, что, говорят, на колокольне было слышно.

Отец Сергий, значит, дождался момента. Встал. Голосом тихим, но внушительным произносит: — Вы все щедрые и добрые. Вам очень приятно пожертвовать все деньги, что у вас в кошельке, на богоугодные цели.

И тут, господа, началось. Поднялись, говорят, с колен. Подошли к кружке. И давай жертвовать. Кто сотенную, кто пятисотенную, а один мужик, говорят, вообще всю заначку выложил — три тысячи рублей и мелочью. Отец Сергий стоит, на часы смотрит, а сам думает: «Работает, зараза, наука».

Насобирали, говорят, изрядно. Отец Сергий пересчитал, в сейф убрал, и даже, говорят, слезу уронил. От счастья.

Ну, а на следующее воскресенье, понятно, решил повторить. Наука же. Методика же. Работает же.

Снова натопил печь. Снова проповедь монотонная. Снова часы на цепочке. Тик-так, тик-так. Паства снова погрузилась в дремоту. Отец Сергий встал, голосом внушительным произнес: — Вы все щедрые и добрые. Вам очень приятно пожертвовать все деньги, что у вас на картах, в кошельках и на счетах, на богоугодные цели!

И тут, граждане, выяснилась одна деталь. Прихожане, наученные горьким опытом предыдущего воскресенья, пришли подготовленные.

Карты дома забыли. Телефоны в машине оставили. Часы сняли. Даже те, у кого наличка была — те тоже оставили. Пришли, говорят, как на демонстрацию — с пустыми руками и чистым сердцем.

Бабушка Марфа, говорят, даже сумочку раскрыла — пустая. Только расческа и платок. Мужик, что в прошлый раз четыре карты приложил, так тот вообще в карманах похлопал и говорит: «Батюшка, я, говорит, сегодня только на автобус взял. Проездной. Вы, говорит, извините».

Отец Сергий стоял, смотрел на эту картину. На пустые карманы. На бабушку Марфу, которая опять расческу из сумочки достала и смотрит на нее с надеждой. На часы свои золотые, которые уже не так внушительно раскачивались. И не выдержал.

В сердцах, значит, произнес: — Ну и засранцы же вы!

И тут, господа, выяснилось, что гипноз-то еще действовал. А команда-то была — «выделять». И тут, господа хорошие, вылезла одна тонкость. Тонкость, между нами говоря, такого свойства, что лучше бы она и не вылезала. Которую, я вам скажу, отец Сергий в своих умных книжках не прочитал. А тонкость эта вот в чем. Гипноз, он ведь, я вам скажу, штука хитрая. Мозг у человека, когда его загипнотизировали, он команду понимает буквально. Совсем буквально. Дословно. Как тот прапорщик, которому сказали «от забора и до обеда», — он и до забора, и после обеда, и до ужина, и до следующего забора.

Вот и тут. Команда была: «выделять». А что выделять — не уточнили. Мозг, значит, подумал-подумал. Денег, говорит, в кошельке нет. Карт в кармане нет. На счетах — тоже ноль. А команда, говорит, есть. И выполнять, говорит, ее надо. И начал, господа хорошие, выделять то, что есть. А есть у человека, я вам скажу, в организме всякое. И не только хорошее.
И пошло, граждане, пошло.

Сначала, говорят, в первом ряду послышалось такое... деликатное. Как будто кто-то на гармошке играет, только очень тихо и очень низко. Это, говорят, бабушка Марфа. Она, бедная, еще и покраснела во сне, но перестать не могла. Гипноз, он ведь, знаете, какой — не остановишь.

Потом, говорят, во втором ряду раздался звук более основательный. Как будто кто-то сапог по полу волочит, только звук другой, более... музыкальный. Это, говорят, мужик, который в прошлое воскресенье четыре карты приложил. Он, бедный, еще и во сне крестился, но процесс шел.

А в третьем ряду, господа хорошие, началось уже совсем серьезное. Там, говорят, одна дамочка сидела, которая всегда в шляпе. Так вот у нее, говорят, шляпа-то и спасла — она в нее, бедная, и... ну, вы понимаете. Но не до конца спасла. Потому что звук, говорят, был такой, что соседка в четвертом ряду проснулась и спрашивает: «Это что, дождь начался?»

А дальше, господа, пошло-поехало. Кто-то, говорят, просто скромно напомнил о себе — по-интеллигентному, так сказать. Кто-то, говорят, выдал такую трель, что свечи на паникадило закачались. А один мужик, тот, что на полу лежал, так он, говорят, вообще... ну, скажем так, оставил после себя такое наследие, что когда проснулся, сам испугался и креститься начал.

Церковь, говорят, наполнилась такими ароматами, что ладан уже не помогал. Отец Сергий стоит, на часы смотрит, а сам думает: «Что-то не так пошло».

Тут, говорят, и гипноз закончился. Паства проснулась. И поняла, что произошло.

Тишина, говорят, была такая, что слышно было, как мышь за иконой орех грызет. А потом — запах. И все всё поняли.

И вот тут, господа, началось самое интересное. Потому что паства наша, она ведь, я вам скажу, народ находчивый. Секунда прошла, может, две. А потом, говорят, пошло движение. Тихое. Такое, знаете, деликатное. Как будто никто никого и не знал.

Первой, говорят, бабушка Марфа поднялась. Посмотрела на потолок, перекрестилась и говорит соседке: «Я, говорит, тут вообще ни при чем. Я, говорит, только зашла свечку поставить». И пошла. Медленно. С достоинством. Как будто она не в церкви только что концерт устроила, а в филармонии отсидела и домой собирается.

За ней, говорят, мужик с четырьмя картами встал. Посмотрел по сторонам, похлопал себя по карманам — чисто, денег нет, спрашивать не с кого — и говорит громко, так, чтобы все слышали: «Это, говорит, не я. Это, говорит, сквозняк». И тоже пошел. К выходу. Задом. Чтобы, значит, не поворачиваться спиной к алтарю. Благочестие, однако.

А дамочка в шляпе, та, говорят, вообще шедевр исполнила. Шляпу-то свою, которая, ну, вы понимаете, испорчена была, она, говорят, аккуратно сняла, в пакетик положила — а пакетик, откуда взялся, одному богу известно — завязала на три узла и говорит: «Я, говорит, эту шляпу в химчистку. Это, говорит, не мое. Мне, говорит, ее подруга одолжила». И вышла. С прямой спиной. Как королева.

И пошло, господа, поехало. Кто-то, говорят, вдруг вспомнил, что утюг на простыне стоит.  Кто-то — что должен был тёщу с вокзала встречать. Кто-то просто сказал: «Мне, говорит, в другую сторону». Мужик, тот, что на полу лежал, так он, говорят, вообще встал, посмотрел на то место, где лежал, побледнел, перекрестился три раза и ушел через боковую дверь. Через ту, которая, я вам скажу, с девяносто третьего года не открывалась, потому что замок заржавел. Так вот он, говорят, этот замок голыми руками выломал и ушел. И дверь за собой не закрыл.

Через десять минут, говорят, в церкви не осталось ни одного прихожанина. Ни одного. Как будто и не было никого. Только свечи горят. И часы на стене висят.

Остался, говорят, один отец Сергий. И два послушника. Алеша и Миша. Которые, надо сказать, в процесс не вступали, потому что в алтаре сидели и просфоры считали. Вышли они, значит, на звук. Посмотрели. Понюхали. Алеша, говорят, сразу обратно в алтарь хотел уйти, но отец Сергий его за рясу поймал.

— Никуда, — говорит. — Будем мыть. — Батюшка, — говорит Алеша, — а может, проветрим сначала? Недельку? — Неделю, — говорит отец Сергий, — у нас Пасха. Будем мыть сейчас.

А отец Сергий, говорят, только часы свои золотые в карман убрал. И говорит Мише: — Это, Миша, наука. Бери швабру.

И стали они мыть. Втроем. И лавки. И пол. И даже, говорят, стены снизу протирать, потому что один прихожанин, тот, что на полу лежал, так он, говорят, в процессе сна куда-то сполз и до самой стены добрался. И там, я вам скажу, тоже наследие оставил. Пришлось отцу Сергию самому лезть с тряпкой. А он, господа хорошие, человек немолодой, колени болят. Но лез. Потому что, я вам скажу, когда ты сам виноват — тут уж не до коленей.


Миша, говорят, мыл и плакал. Алеша мыл и молчал, что, я вам скажу, для послушника еще страшнее. А отец Сергий мыл и думал. Думал, говорят, о том, что наука — это, конечно, хорошо. Но лучше бы он, как раньше, просто проповедь читал. Пусть скучную. Пусть монотонную. Зато, я вам скажу, без последствий.

Мыли, говорят, до самого вечера. А когда закончили, отец Сергий сел на ступеньку амвона, посмотрел на часы свои золотые и говорит Мише: — Миша, а ну-ка их в ломбард снеси. — Зачем, батюшка? — А затем, Миша, что наука, она, конечно, сила. Но швабра, я тебе скажу, надежнее.

Вот такая, господа, история. Правда или нет — не знаю. Но мораль из нее очевидная.

Во-первых, народ у нас хитрый. Его не проведешь. Один раз обманул — второй раз он уже с пустыми картами придет. И не потому, что бедный, а потому что умный. А если уж и попадется — так потом сделает вид, что его тут и не было. И шляпу в пакетик положит.

Во-вторых, гипноз — дело тонкое. Его, между прочим, и в медицинских институтах не каждый освоит, а тут батюшка с часами на цепочке.

И в-третьих, господа, если уж вы занимаетесь наукой, то хотя бы не ругайтесь на своих подопытных. А то ведь и правда — засранцы они, может, и есть. Но зато рассосутся, как дым, а церковь мыть — вам. И не только церковь.

Так что, господа хорошие, жертвуйте по мере сил. И не давайте себя гипнотизировать. Особенно по воскресеньям, когда печь жарко натоплена. А если уж гипнотизируют — то хотя бы перед этим не ешьте гороху. И шляпу с собой не берите. На всякий случай.