Шаман

    Старый линолеум в прихожей до сих пор пахнет зимней мастикой и тем глухим, спящим звуком, который бывает только в старых квартирах, когда за окном начинаются первые заморозки. Шаман открывает глаза не от звука - его уши давно заложены плотным, ватным безмолвием. Он просыпается от геометрии. Солнечный луч, пробив, ещё не опавшую, листву старой липы, пересекает невидимую границу на дубовом паркете. Тепло ложится на левую лопатку, и девятнадцать лет жизни сжимаются до этого одного, медленно ползущего квадрата.
    Для кота время - это физика света. Оно измеряется скоростью, с которой золотое пятно пожирает выбоины в досках.
    Луч ползет. Шаман вздыхает, поднимая в воздух облачко пыли, и перекатывается на правый бок. Позвоночник отзывается сухим треском, похожим на звук ломающейся спички. Суставы, раздутые от прожитых зим, ноют глухо, как проржавевшие трубы в подвале. Но там, где легло солнце, боль отступает, растворяясь в физике тепла. Он помнит этот паркет другим. Память Шамана - это не архив дат. Это каталог запахов, намертво въевшихся в древесину. Если сейчас втянуть носом воздух, он не почувствует старость. Он почувствует запах мокрого драпового пальто, ледяной ноябрьской слякоти и первобытного, панического ужаса одиночества.
    Ему был месяц. Он был не Шаманом, а просто грязным, дрожащим комком черной шерсти в коробке из-под турецких мандаринов. Его братья и сестры уже остывали рядом, перестав пищать. Он остался последним, и когда картонка начала расползаться от ледяного дождя, он попытался нарушить главный закон бездомных котят - выйти на свет.  В его памяти это выглядит как внезапная тень, упавшая с серого неба. Запах сырой кожи, школьного мела и того самого мальчишеского адреналина. Огромные, заляпанные грязью "Тимберленды" остановились в сантиметре от его носа.
   Мальчишка не схватил его за шкирку. Он просто протянул руку, пахнущую бумагой, чернилами и горячим супом. Котенок, движимый каким-то инстинктом, ткнулся мокрым носом в ладонь.
— Ты живой? — прошептал мальчишка.
    Шаман помнит этот звук не ушами, а вибрацией в костях. Его сунули за пазуху, под грубый свитер, где билось чужое, быстрое, горячее сердце. Котенок вцепился в вязку намертво, выпустив когти, и впервые за сутки перестал дрожать.
    Входная дверь тогда пахла свежей краской и пирогами с капустой.
— Пап, смотри! Я его спас! — мальчишка ввалился в коридор, споткнувшись о высокий порог. Запах отца был другим. Табак, одеколон "Саша" и тяжелая, свинцовая усталость.
— Выкинь его обратно, — голос отца не терпел возражений. — Нам только лишая в доме не хватало. Да у него блох больше, чем самого веса.
    Шаман помнит, как мальчишка замер. Он не заплакал. Он просто перекрыл котенку доступ воздуха, прижав его к груди так, что затрещали ребра.
— Не выкину, — тихо, но очень четко сказал мальчик. Его голос впервые перестал быть детским. — А если вы его выкинете, я уйду с ним. Буду жить в подвале.
    Это был блеф, но запах отца изменился. Усталость сменилась растерянностью. Он посмотрел на черный нос, торчащий из куртки, тяжело вздохнул и махнул рукой.
— В ванну. И чтобы я его в комнатах не видел, пока не высохнет. И пока не обработаем. Люся, сходи в ветеринарную аптеку для нового члена семьи.
    Так началась их общая жизнь. Его назвали Шаманом не за черную шерсть. А за то, что когда мальчишка бился над алгеброй, кот ложился прямо на раскрытый учебник и начинал вибрировать. Если задача не шла, Шаман поднимал голову и смотрел в глаза человеку немигающим, тяжелым взглядом. И через минуту ответ находился сам собой.
    Солнечный луч доползает до ножки старого кресла. Шаман знает каждую нитку этой стертой обивки. Он помнит, как кресло появилось, принеся с собой запах свежей ДСП, клея и конца детства. Мальчишка исчез. Вместо него в дом вошел сутулый мужчина, пахнущий типографской краской и бессонницей. А потом они принесли "это". Розовый, сморщенный, кричащий комок, от которого разило стерильностью роддома и сладким молоком. Он отнимал всё: руки хозяина, место на кровати, право на тишину. Кот объявил голодовку. Он ушел жить под ванну, в гул труб, питаясь собственным праведным гневом.
    Но однажды утром, когда сверток захлебывался плачем, сотрясая тонкие стены, мужчина не стал его качать. Он сел прямо на пол, на старый ковер. Шаман помнит это через вибрацию паркета. Мужчина тяжело опустился на колени, положил кричащий комок себе на ноги.
— Кис кис кис! — позвал он кота.
Кот замер под ванной. Это была ловушка. Но отчаяния от хозяина был сильнее страха. Шаман выполз. Подошёл. Тот протянул нему руку. Кот втянул ноздрями воздух - молоко, слезы, краска - и тяжело, всем весом, лег мужчине на ноги, прямо под свертком. Он лег вдоль, чтобы греть. Его глубокое, тракторное мурчание, к старости ставшее похожим на астматический хрип, полилось в пол. Мужчина опустил ладонь на спину кота.
— Ну тихо, тихо, — сказал он не ребенку. — Помогай, мой верный друг.
И ребенок замолчал. Пакт был заключен. Шаман стал официальным утяжелителем, грелкой и штатным психотерапевтом. Когда девочка - теперь она пахла гуашью, школьным мелом и первой влюбленностью - рыдала из-за двоек или разбитого сердца, она не шла к матери. Она падала лицом в ковер. Шаман выжидал паузу, давая горю заполнить комнату, а потом тяжело, с громким "Мрррр", вспрыгивал ей на спину. Восемь килограммов костлявого кота - это серьезное давление на грудной отдел. Под этим весом невозможно дышать истерично. Приходилось дышать ровно.
    Луч ползет по вытертому подлокотнику. Шаман тяжело спрыгивает с подоконника. Дерево вздрагивает. Он обходит кресло по кругу, трижды, соблюдая границы, и только потом занимает свой пост.
    Кресло помнит запах перегретого утюга и мандариновых корок. Помнит, как пахло отчаянием, когда мужчина потерял работу - запах стал кислым, как забродивший яблочный сок. Сейчас оно пахнет выдохшимся кофе без сахара, лекарствами и бумажными страницами. Мужчина играет в телефоне. Синий мерцающий свет ложится на его лицо, делая морщины глубже. Иногда палец замирает над экраном. Хозяин смотрит в одну точку, и Шаман чувствует, как в его груди сбивается ритм. Тогда кот перебирается на колени. Это уже не прыжок - это тягучий, медленный процесс переноса веса. Он ставит лапы на бедро, ждет, пока положат телефон, и тяжело, мешком, оседает. Тело мужчины горячее. Шаман чувствует сквозь фланель пижамы, как неровно бьется сердце под ребрами. Он помнит, когда оно билось иначе - ровно и мощно, как дизель-генератор, когда хозяин нес его, спрятанного за пазухой, через метель к ветеринару с разорванным, после боя с соседским котом, боком.
    Шаман утыкается лбом в солнечное пятно. Он почти не видит деталей, мир стал акварелью, размытой водой. Но нос работает безупречно. Под запахом кофе и старости он чует соль. Это запах августа. Хозяин решил, что кот просто обязан увидеть море.  Поездка к большой воде, пахнущая кошмаром. Пластиковая переноска, паника, соленый ветер. Он сидел на берегу в шлейке, вцепившись когтями в пляжный коврик, и выл, глядя, как его человек - который всегда боялся глубины и заходил в воду, как в кипяток - заходит по пояс в черную бездну. На руках у него сидела дочь, такая же, не умеющая плавать. Они болтались в этой соленой смерти, привязанные к огромным резиновым кругам в зеленую арбузную полоску. Шаман ждал, что их утянет, и готовился прыгнуть следом, чтобы хотя бы поцарапать врага. Но хозяин вдруг засмеялся. Подбросил дочь в воду, и она взвизгнула - звук, похожий на треск разрываемой ткани. Солнце било по волнам, превращая их в жидкое золото. Вечером, в съемной квартире, пахнущей старым кондиционером, от хозяина несло солью, мороженым и чем-то еще. Чем-то таким чистым и громким, что у старого кота заложило уши окончательно. Это был запах абсолютного, невозможного человеческого счастья. Шаман подошел и потерся о его мокрую, соленую ногу. Он простил ему эту поездку.
    Солнце добирается до колена. Оно становится нестерпимо ярким. Шаман жмурит свои выцветшие, белесые глаза.
    Пальцы мужчины, узловатые от артрита, зарываются в шерсть за ухом. Кот не мурчит - на это нет сил, звук застревает в горле сухим комом. Но он выгибает спину, подставляя под ладонь каждый стертый позвонок. Он вкладывает в это движение всю память своего тела.
    Но память делает еще один крюк, проваливаясь глубже, под линолеум, поднимая вновь старые запахи.
    Ему было около года. В их устоявшийся мир внесли "другое" вторжение. Оно пахло псиной, парным молоком, клеенкой и неуклюжей радостью. Это был щенок. Длинный рыжий комок костей и ушей, завернутый в старый шарф, который после освобождения поскользнулся на полу и врезался лбом в тумбочку.
Шаман, сидя на шкафу, зашипел. В его своде законов собаки не значились.
Щенок радостно тявкнул, ничего не поняв.
— Тише, Рыжий, тише… — мальчишка-хозяин упал перед ним на колени.
Рыжий... Они воевали три дня. Кот жил на антресолях, считая всю остальную территорию вражеской оккупацией. Щенок, которого назвали Бимом, постоянно поскальзывался, падал и пах страхом, когда оставался один на один с котом.
Мир рухнул, когда за окном ударил первый весенний гром. Для Шамана - просто шум. Для Бима - конец света. Щенок забился под ванную и выл там, сотрясая трубы. Запах его паники был тем самым запахом картонной коробки за баками. Запахом ледяного одиночества. Кот спрыгнул со шкафа. Забрался на ванну, лёг на живот у края и протянул лапу в темноту. Не дотянулся. Тогда он издал звук. Низкое, вибрирующее "Мррррррр", идущее из самой грудной клетки. Он урчал не собаке. Он урчал темноте и ноябрьскому дождю своего детства. Бим выполз через минуту. Пах страхом и стыдом. Ткнулся носом коту под морду и мелко дрожал. Шаман не отстранился. Он перегнулся через край чугунной ванны и начал вылизывать рыжую, пыльную макушку.
    С того дня Бим признал в нем друга, защитника, гуру. Их дружба была не разлей-вода. Бим просто повсюду ходил за котом. Шаман садился умываться - Бим клал тяжелую голову ему на лапы. Шаман запрыгивал на кресло - Бим ложился строго под центром, принимая на себя роль живого батута.
    Шаман помнит запах крови. Бим сцепился с ротвейлером во дворе, защищая мальчишку. Кот сидел на балконе и не стал считать секунды, глядя, как Бим висит в пасти врага. Спрягнул на землю  и вцепился в морду врага и драл его, пока тот не отпустил Бимку. Когда ветеринары зашивали псу ухо, Шаман три часа пролежал на его носилках в коридоре клиники, положив лапу на перебинтованную грудь.
    Бим прожил двенадцать лет. Огромный, седой в морде, пахнущий гречневой кашей.
    Шаман помнит утро, когда Бим не смог встать. Запах от него пошел другой - тяжелый, медицинский, запах тающего сахара. Мужчина вынес пса на руках. Шаман шел следом до самой двери. Бим, лежа на руках, повернул голову. В собачьих глазах не было страха. Там было спокойное, солнечное: "Я пошел первым. Жди".
Дверь закрылась.
    Запах псины въелся в паркет на целый год. Шаман каждый день обходил квартиру, втягивая носом воздух, пока след не выцвел окончательно, оставив звенящую, неправильную пустоту.
    Пальцы мужчины на его шее замирают. Хозяин прикрывает глаза. Засыпает.
    Солнечный квадрат ползет к плинтусу.
    Воздух в комнате густеет, как вода на глубине. Звуки улицы - крики детей, пчела в липе, ругань соседей - тонут и исчезают. Остается только вибрация.
    Шаман больше не чувствует боли. Суставы перестают ныть. Он понимает, что больше не весит ничего.
    Он открывает глаза. Мир ярок до рези. Паркет теплый. Солнечный луч стоит неподвижным золотым столбом, и в нем висят пылинки-планеты. Запахи больше не бьют в нос - они становятся вкусом. Вкусом ледяной лужи, красного пластилина, соли и типографской краски...
...Совсем рядом, в дрожащем золотом воздухе, стоит Бим. Он снова рыжий, длинный, и от него пахнет приключениями. Он не машет хвостом. Просто смотрит тем самым взглядом: "Я пошел первым, жди".
    Шаман тяжело перебирается с колена на пол. Паркет не скрипит. Он делает шаг, второй. Золотой луч расступается. Он подходит к стене, к этому мареву. Бим наклоняет голову, касается мокрым носом его черного уха. Шаман вдыхает запах друга - псина, молоко, пыль дорог - в последний раз. Он оборачивается.  Мужчина сидит в кресле. Голова склонилась на грудь. Пальцы лежат на подлокотнике. Но Шаману не страшно. Хозяин просто слушает тишину или видит сон.
    Кот переводит взгляд на пустой солнечный квадрат. На желтый кленовый лист, который ветер только что занес в комнату и уронил точно в центр света.
    Шаман делает последний шаг в золотой столб.
    Он остается здесь. В запахе мастики, кофе и забытого лета. На вытертом подлокотнике кресла, в ритме сердца того мальчишки. Пыль в луче света продолжает свой бесконечный, тихий танец, но теперь в этом луче лежат девятнадцать лет. Девятнадцать лет, которые уместились в одно теплое пятно на паркете, пока внизу, на улице, кричат чужие дети, а жизнь огромного, скрипучего дома идет своим чередом.