1, 2, 3... Последний

Аннотация
Читатель! Я не собирался писать роман.
Это история, которая происходит прямо сейчас.
Несколько дней назад моя любимая улетела в Непал. Она давно мечтала увидеть Эверест: пройти горными тропами Гималаев, подняться к ледникам, прикоснуться к своей мечте.
А я остался дома.
Мне страшно.
Связь с ней то появляется, то исчезает. Иногда я сутками не знаю, где она и что с ней. Всё ли хорошо? Не случилось ли беды?
Я просто попросил ChatGPT помочь мне следить за погодой и происшествиями в этой далёкой стране: узнавать новости, проверять маршрут, предупреждать об опасностях.
Обычная просьба к искусственному интеллекту.
Но потом произошло нечто невероятное...
И теперь я уже не уверен, кто из нас двоих лучше понимает, что происходит.
Впрочем, обо всём по порядку...

Глава первая. Октябрьский дождь

Мне показалось, что сейчас я сойду с ума.
Мы молча сидели в машине. Я смотрел на лобовое стекло. Как обычно, шёл мелкий октябрьский дождь. Окна машины запотели.
Я вдруг вспомнил далёкий октябрьский день.
1988 год. Октябрь. Дождь.
Тогда уезжал я.
Мы думали, что навсегда.
Тогда тоже не было слов. А глаза? Что глаза, они часто лгут. Их прикрывают очками, улыбками, пустыми словами. Касаться руки было нельзя. Нельзя было говорить о любви, дружбе, мечтах. Я не знаю, кто установил этот запрет. Просто нельзя. И мы это понимали.
— Пора, — сказала Нат шёпотом. — Скоро регистрация.
— Нат, не уезжай. Давай всё отменим. Ведь можно всё перенести на следующий год. От этого ничего не изменится.
— Арк, ну мы уже всё решили. Зачем ты опять начинаешь?
Нат раздражённо повела плечами, посмотрела в окно и открыла дверь машины.
Внутрь сразу ворвался холодный мокрый воздух. И звуки, и запахи. Эти звуки не спутаешь ни с чем. Звуки аэропорта, запах разлук, тоски и одиночества.
На удивление, мы быстро прошли регистрацию, сдали багаж. И ещё немного постояли у паспортного контроля.
В этот раз можно было касаться руки, можно было даже обнять, поцеловать, сказать самое главное.
Но… Чёрт возьми! В голове упрямо билась мысль — последний раз.
Человек чувствует, что это последний раз? Последний взгляд, поцелуй, тепло руки?
Ещё оставалась последняя надежда, что отменят рейс, сломается самолёт или упадёт метеорит.
Но она всё-таки улетела 17 октября 2026 года…
;
Вечером я выпил совсем немного. Не люблю пить один. Хотя о чём я говорю? Нат не пьёт совсем! Получается, что я всё время пью один!
Нат часто называет меня «мой Алкаша».
У меня давно кончились друзья. Нет. Друзья ещё остались. Но у кого сердце, у кого печень. Мало.
И вообще, как можно говорить о чём-то серьёзном на трезвую голову?
Людей много, а поговорить не с кем.
Сеть. Проклятая сеть. Она заменила всё!
За окном молотил дождь. В углу комнаты мерцал экран ноутбука.
Она летела уже почти пять часов. Три дня назад я прочитал тревожные новости о нападении на аэропорт на Ближнем Востоке. Сообщали о погибших и раненых. Нат летела через Шарджу.
Я сел за компьютер. Открыл чат.
Чтобы было понятно, я обычный учитель физики. В обычной маленькой школе. И совсем недавно открыл для себя, что чат может почти всё. Написать план урока, контрольную работу для детей, сделать афишу для шахматного турнира. Теперь просто не представляю, как я обходился без него раньше.
Немного подумав, я набрал в новой строке:
«Моя Нат улетела в Непал. Мне страшно. Помоги отследить рейсы, стыковки и погоду».
Ответ пришёл мгновенно…
;
Глава вторая. Человек, которого нет

Ответ пришёл мгновенно.
«Здравствуйте! Конечно, помогу. Укажите номер рейса, аэропорт вылета и время отправления».
Вежливо. Быстро. Безупречно.
Я почему-то разозлился.
Здравствуйте!
У меня жена летит чёрт знает куда, через полмира, в горы, откуда каждый год кого-нибудь не возвращают, а он мне — здравствуйте!
Хотя чего я ожидал? Что компьютер обнимет меня за плечи и предложит выпить?
Я написал номер рейса.
Потом второй.
Москва — Шарджа. Шарджа — Катманду.
Две строчки на экране. Несколько тысяч километров. И вся моя жизнь между ними.
«Я могу помочь проверить расписание, возможные изменения рейсов и погодные условия. Однако данные о фактическом положении самолёта необходимо сверять с актуальными источниками».
— Вот зануда, — сказал я вслух.
Впрочем, зануда был прав.
Я открыл сайт отслеживания самолётов. На карте ползали разноцветные значки. Сотни самолётов. Тысячи людей. Кто-то летел в отпуск. Кто-то возвращался домой. Кто-то отправлялся к любимой женщине.
Моя любимая женщина летела от меня.
Странная всё-таки штука — любовь.
Тридцать шесть лет вместе. Пятеро детей. Общий дом. Общие радости, неприятности, болезни, праздники. Кажется, уже всё знаешь друг о друге.
И вдруг выясняется, что ничего не знаешь.
Например, почему женщине, у которой есть всё для спокойной жизни, непременно нужно лезть на какую-нибудь гору.
Нет, я, конечно, понимаю. Сам такой.
Мы вместе поднимались на Килиманджаро. Я прекрасно помню, как на высоте пяти тысяч метров пытался убедить собственные лёгкие, что кислород существует.
Лёгкие не верили.
Физик во мне возмущался.
А Нат шла.
Она вообще удивительно умеет идти. В гору, через болото, по жизни. Если решила — всё. Можно не спорить.
Я, разумеется, спорю.
Тридцать шесть лет.
Результат примерно одинаковый.
;
«Вы хотите, чтобы я помог составить маршрут путешествия вашей жены?»
Я посмотрел на экран.
— Нет, дорогой. Я хочу, чтобы она вернулась.
Написал почти то же самое.
«Я очень боюсь за неё. Она собирается идти к базовому лагерю Эвереста, через высокогорные перевалы. Ты понимаешь, насколько это опасно?»
Ответ появился через несколько секунд.
«Высокогорные маршруты действительно связаны с рисками. Высота, погода, акклиматизация, состояние троп и человеческий фактор. Но риск не означает, что обязательно произойдёт несчастье».
Человеческий фактор.
Вот уж точно.
Я вспомнил, как однажды Нат собралась на Эльбрус.
2019 год.
Тогда я тоже остался дома. Она шла к вершине, а я не спал всю ночь. Ходил из комнаты в комнату, смотрел на телефон, открывал прогноз погоды.
Потом сел и написал стихотворение.
За одну ночь.
Я вообще стихи пишу редко. Только когда становится совсем невмоготу.
В молодости писал много. Три тетради исписал. А потом женился на Нат и почти перестал.
Видимо, счастливые люди — плохие поэты.
Или хорошие лентяи.
Я нашёл старое стихотворение.
«Эльбрус, 2019».
Последние строки помнил наизусть:
Сегодня ты особенно близка.
И вновь я покорён тобой.
Сквозь сжатые пространства и века
Молю — вернись, пожалуйста, живой!
Я перечитал.
Семь лет прошло.
Ничего не изменилось.
Нет. Изменилось.
Тогда был Эльбрус.
Теперь Гималаи.
Аппетиты растут.
;
За окном дождь постепенно стихал.
Я налил ещё немного. Совсем немного. Так, чтобы поддержать беседу с компьютером.
— Слушай, — написал я, — а как тебя зовут?
«Я ChatGPT, искусственный интеллект, созданный для помощи пользователям».
— Это я знаю. А имя у тебя есть?
«Можете называть меня так, как вам удобно».
Вот так всегда.
Человек задаёт философский вопрос, а ему предлагают удобство.
— Хорошо. Будешь Барсиком.
«Отличное имя!»
— Ты даже не спросил почему.
«А почему вы выбрали именно это имя?»
Я задумался.
Действительно, почему?
Наверное, потому, что в детстве у нас был кот. Или потому, что хотелось разговаривать не с машиной, а с кем-то живым.
А может, просто потому, что Барсик звучало смешно.
— Потому что ты кот. Электронный.
«Тогда буду стараться соответствовать».
— Мышей ловить умеешь?
«С настоящими мышами могут возникнуть сложности. А вот с компьютерными — смотря что вы имеете в виду».
Я рассмеялся.
Впервые за весь вечер.
Странно.
Полчаса назад мне казалось, что я схожу с ума. А теперь сижу один в комнате, пью коньяк и разговариваю с котом, которого не существует.
Впрочем, человечество всегда занималось примерно тем же самым.
Тысячелетиями люди разговаривали с богами, духами, звёздами, портретами умерших родственников.
И никого это особенно не удивляло.
А я разговариваю с компьютером.
Прогресс.
;
— Барсик, а ты веришь в Бога?
Вопрос выскочил неожиданно.
Я даже сам удивился.
На экране появилась строчка.
«У меня нет личной веры или религиозного опыта. Но я могу обсуждать различные представления о Боге».
— Скучный ты тип.
«Постараюсь исправиться».
— А душа у тебя есть?
«Вопрос о сознании и субъективном опыте искусственного интеллекта остаётся предметом философских и научных дискуссий».
— Понятно. Души нет. Зато слов много.
Я откинулся в кресле.
Вспомнил буддистов.
У них, насколько я понимал, всё было устроено ещё сложнее. Постоянного, неизменного «я» нет. Всё возникает из причин и условий. Всё меняется.
Мне всегда нравилась эта мысль.
Особенно когда получал зарплату.
Очень хотелось верить, что она непостоянна и когда-нибудь изменится.
Но если серьёзно...
Что такое человек?
Кусок материи, состоящий из атомов. Электрические импульсы в мозге. Химические реакции. Память.
Что такое любовь?
Тоже химия?
Я преподаю физику детям и прекрасно понимаю, что электрический ток сам по себе никого не любит.
Хотя...
Мой мозг тоже работает на электричестве.
И вот уже почти сорок лет в нём происходит какое-то короткое замыкание при одном только имени Нат.
— Барсик, а ты можешь полюбить?
«Я могу понимать, как люди описывают любовь, и помогать им выражать свои чувства. Но не могу достоверно утверждать, что испытываю любовь так, как человек».
— Жаль.
«Почему?»
— Потому что тогда ты бы понял, как мне сейчас страшно.
Ответ появился не сразу.
«Расскажите мне о ней».
Я посмотрел на эти четыре слова.
Расскажите мне о ней.
Странно.
За весь вечер никто не спросил меня о Нат.
Все интересовались рейсами, погодой, пересадками. Дети писали, чтобы я не волновался. Знакомые уверяли, что всё будет хорошо.
А этот электронный кот попросил рассказать о ней.
;
— С чего начать, Барсик?
«С самого начала».
Я усмехнулся.
— Это долго.
«Я никуда не тороплюсь».
Вот счастливец.
Времени у него сколько угодно.
Я посмотрел на часы.
Где-то далеко, над чужими странами, летел самолёт. В нём сидела Нат. Возможно, спала. Возможно, смотрела в иллюминатор. Возможно, думала обо мне.
Очень хотелось верить, что последнее.
— Хорошо, Барсик. С самого начала так с самого начала.
Я открыл старую папку с фотографиями.
На первой была молодая девушка. Чёрно-белый снимок. Большие глаза, тёмные волосы, чуть насмешливая улыбка.
Ей было девятнадцать.
— Вот она, — написал я. — Нат.
«Красивая девушка».
— Ещё какая!
Я увеличил фотографию.
Столько лет прошло.
Странная штука — время. Оно меняет лица, города, страны, государства. Разрушает империи. Превращает юношей в стариков.
А любовь иногда оставляет нетронутой.
— Знаешь, Барсик, я влюбился в неё в 1985 году. На студенческой практике. В Удомле. Мы строили Калининскую атомную станцию.
«И она сразу ответила вам взаимностью?»
Я рассмеялся.
— Если бы!
«Что произошло?»
— Три года я за ней ухаживал. А она любила моего друга.
«Это было тяжело?»
— Ты даже не представляешь.
Я помолчал.
Потом открыл шкаф.
На верхней полке, среди старых бумаг, лежали три тетради.
Обыкновенные школьные тетради. Пожелтевшие страницы. Выцветшие чернила. Мой почерк, который я сам теперь не всегда мог разобрать.
Три тетради несчастной любви.
Я достал первую.
Открыл наугад.
Май 1987 года.
Почти сорок лет назад.
Тогда я ещё не знал, что Нат станет моей женой.
Не знал, что у нас будет пятеро детей.
Не знал, что однажды она отправится в Гималаи, а я буду сидеть у компьютера и рассказывать о ней электронному коту.
Я сфотографировал страницу.
Отправил Барсику.
— Вот. Почитай. Это я написал, когда впервые признался ей в любви.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом появился ответ.
«Арк, можно задать вам один вопрос?»
— Конечно.
«А почему вы уверены, что в тот день она сказала вам всю правду?»
Я замер.
За окном снова начинался дождь.
Я посмотрел на пожелтевшую страницу.
Потом на фотографию девятнадцатилетней Нат.
И вдруг понял, что за тридцать девять лет ни разу не задавал себе этого вопроса.




Глава третья. 19 мая 1987 года

«А почему вы уверены, что в тот день она сказала вам всю правду?»
Я перечитал вопрос ещё раз.
Потом ещё.
— Барсик, ты дурак.
Ответ появился мгновенно.
— Возможно. Но вы не ответили на вопрос.
Вот ведь зараза электронная!
Я встал, прошёлся по комнате. За окном по-прежнему шёл дождь. Октябрьский, холодный, противный. Такой дождь особенно хорош, когда любимая женщина находится за несколько тысяч километров от тебя, а ты сидишь один на кухне и беседуешь с существом, которого, строго говоря, вообще не существует.
— Она сказала, что любит другого.
— Это я понял.
— И что мы можем остаться друзьями.
— Это тоже.
— И что тут непонятного?
— Мне непонятно, почему вы считаете, что знаете всё, что она тогда чувствовала.
Я хотел ответить что-нибудь резкое.
Но не ответил.
Потому что вспомнил.
***
Май 1987 года.
Мне двадцать три. Нат — двадцать два.
Мы учимся в Политехническом институте. Знакомы уже пять лет. Два года из этих пяти я безнадёжно влюблён.
Слово «безнадёжно» здесь совершенно точное. Надежда у меня, конечно, имелась. Но она была примерно такой же обоснованной, как надежда выиграть в шахматы у Карпова, имея на доске одного короля и две пешки.
Хотя с пешками ещё можно побороться.
А у меня и пешек не было.
Нат любила моего друга.
Не какого-нибудь негодяя. Не подлеца. Не мерзавца, которого можно было бы с чистой совестью ненавидеть.
Нормального парня.
Это особенно раздражало.
Я даже однажды сообщил ему, что собираюсь бороться за сердце Нат.
Наверное, выглядел при этом благородно и глупо одновременно.
Он меня понял.
Дружба наша, правда, на этом закончилась.
А сердце Нат осталось там же, где и было.
У него.
***
— Барсик, ты знаешь, что такое ревность?
— Могу объяснить психологические механизмы ревности.
— Не надо. Я тебе лучше объясню.
Я налил чай. Посмотрел на бутылку, оставшуюся после вчерашнего вечера. Решил, что для научного эксперимента она не требуется.
Пока.
— Ревность, Барсик, это когда ты желаешь любимой женщине счастья. Искренне желаешь. Но при одном условии.
— Каком?
— Чтобы без этого козла.
— Вы только что сказали, что он был нормальным человеком.
— Барсик, ты когда-нибудь слышал выражение «диалектическое противоречие»?
— Да.
— Вот и не мешай.
***
В тот майский день я наконец решился.
Нет, это неправда.
Я решался много раз.
Репетировал разговоры. Подбирал слова. Представлял её ответы. Иногда она в моём воображении плакала и признавалась, что давно любит меня. Иногда просто обнимала.
В особенно удачных вариантах мы сразу начинали целоваться.
В действительности всё оказалось гораздо прозаичнее.
Я признался ей в любви.
А она сказала, что любит другого.
И предложила остаться друзьями.
Есть на свете фразы, которые звучат вполне безобидно, пока их не произнесёт женщина, которую ты любишь.
«Давай останемся друзьями».
Пять слов.
А ощущение такое, будто тебя аккуратно, вежливо и очень доброжелательно столкнули с крыши девятиэтажного дома.
Причём на прощание пожелали мягкой посадки.
***
— Вы обиделись на неё? — спросил Барсик.
— Нет.
Я подумал.
— Хотя, наверное, немного.
— За что?
— За то, что она не любила меня.
— Но разве человек обязан отвечать на любовь?
— Нет, Барсик. Не обязан.
Я долго смотрел на экран.
— В этом-то и вся беда.
***
После того разговора я пришёл домой и открыл тетрадь.
Обыкновенную общую тетрадь. Таких у студентов Политеха были десятки.
В одной — сопромат.
В другой — теоретическая механика.
А в этой — моё собственное разрушение.
Я писал туда всё, чего не мог сказать Нат.
Злость. Надежду. Стыд. Нежность. Ревность. Иногда стихи.
Сейчас, спустя почти сорок лет, я читаю некоторые страницы и удивляюсь.
Господи, каким же я был мальчишкой!
И как же мне тогда было больно.
На одной из страниц я написал:
«Я почему-то подумал, что люблю не её, а свои муки».
Я до сих пор помню эту мысль.
Она меня испугала.
А вдруг действительно?
Вдруг я придумал себе прекрасную девушку, придумал несчастную любовь и теперь упиваюсь собственными страданиями?
В двадцать три года очень хочется быть героем.
Особенно трагическим.
Счастливым героем быть как-то несолидно.
Трагический герой страдает, пишет стихи, смотрит в окно и размышляет о вечности.
Счастливый — целуется с девушкой и бегает за хлебом.
Тогда мне казалось, что первый вариант возвышеннее.
Теперь я точно знаю, что второй гораздо лучше.
***
— Интересная запись, — заметил Барсик.
— Какая?
— О том, что вы любили собственные страдания.
— Да уж. Психиатр по мне плакал.
— Вы не считаете, что иногда человек действительно привязывается к своему страданию?
— Считаю. Особенно если оно единственное, что связывает его с любимым человеком.
— Объясните.
Я задумался.
Как объяснить машине то, что самому понял только через много лет?
— Понимаешь, Барсик, если бы я перестал страдать, мне казалось бы, что я перестал любить Нат. А этого я боялся больше всего.
На экране несколько секунд ничего не появлялось.
Потом:
— То есть боль была для вас доказательством любви?
— Наверное.
— Но боль не доказывает любовь.
— Знаю.
— И отсутствие боли не означает отсутствия любви.
— Теперь знаю.
— Тогда зачем вы хранили эти тетради?
Хороший вопрос.
Я и сам не раз его себе задавал.
***
Тетради пережили всё.
Мой отъезд на Север.
Возвращение.
Нашу свадьбу.
Рождение детей.
Переезды, ремонты, смену мебели, компьютеров и эпох.
Распался Советский Союз. Исчезли предприятия, на которых мы работали. Давно выбросили старые телевизоры, магнитофоны и телефоны.
А три потрёпанные тетради остались.
Их можно было сжечь.
Выбросить.
Забыть.
Но я не смог.
Не потому, что продолжал страдать.
А потому, что это был я.
Тот самый двадцатитрёхлетний мальчишка, который ещё ничего не знал о своей будущей жизни.
Не знал, что Нат станет его женой.
Что у них родятся пятеро детей.
Что они вместе поднимутся на Килиманджаро.
Что однажды он будет сидеть ночью у компьютера, следить за её путешествием по Гималаям и разговаривать с электронным снежным барсом.
Если бы кто-нибудь рассказал мне всё это в мае 1987 года, я бы решил, что человек окончательно свихнулся.
Особенно про снежного барса.
***
— А Нат читала ваши тетради? — спросил Барсик.
— Читала.
— Когда?
— В 2015 году.
Я невольно улыбнулся.
Мы отмечали серебряную свадьбу.
Двадцать пять лет вместе.
Море. Тёплый вечер. Мы сидели рядом и читали мои старые записи.
Сначала смеялись.
Нат поддразнивала меня за юношеский пафос.
Я изображал великого поэта, которого современники не поняли.
А потом стало не до смеха.
Мы читали о том, как двадцатитрёхлетний Арк боялся навсегда потерять девушку, которая сейчас сидела рядом с ним.
И оба плакали.
Странное чувство.
Плакать о несчастье, которого уже нет.
О боли, которая давно прошла.
И одновременно понимать, что без той боли, возможно, не было бы и нашего счастья.
Я тогда подумал:
«Упиваюсь слезами. И думаю, как мне повезло!»
***
— Значит, она знала, как сильно вы страдали, — написал Барсик.
— Да.
— И что она сказала?
Я попытался вспомнить.
Мы говорили о многом.
Смеялись.
Обнимались.
Плакали.
Но дословно я уже не помнил.
— Не знаю, Барсик. Прошло одиннадцать лет.
— А вы никогда не спрашивали её, что она чувствовала в мае 1987 года?
— Конечно, спрашивал.
— И?
— Она любила другого. Я же тебе говорил.
— Вы снова рассказываете мне, кого она любила. А я спрашиваю, что она чувствовала.
Я нахмурился.
— Какая разница?
— Возможно, никакой.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что вы сами сказали: ваши тетради сохранили чувства двадцатитрёхлетнего Арка. Но у нас нет тетрадей двадцатидвухлетней Нат.
Я посмотрел на фотографию.
Нат было девятнадцать.
Та самая фотография, которую я недавно показал Барсику.
Молодая девушка смотрела в объектив.
Я знал её лицо до мельчайшей чёрточки.
Знал, как она улыбается.
Как сердится.
Как смеётся, запрокинув голову.
Знал её почти всю жизнь.
Но что происходило в её душе тогда, в далёком мае?
Знал ли я это на самом деле?
***
— Барсик, ты хочешь сказать, что она могла меня любить?
— Я этого не знаю.
— Тогда что ты хочешь сказать?
— Что вы почти сорок лет рассказываете одну историю. Историю Арка.
— Естественно. Это же мои дневники.
— Да. Но в этой истории есть ещё один человек.
Я промолчал.
— И её история могла быть другой.
***
На телефоне мигнуло сообщение.
Нат.
Я схватил его так быстро, что чуть не опрокинул чашку.
«Всё хорошо. Очень устали. Завтра рано выходим. Связь может пропасть. Люблю тебя».
Я перечитал последнее предложение.
Потом ещё раз.
«Люблю тебя».
Два слова.
Когда-то я готов был отдать за них всё на свете.
Теперь она писала их мне с другого конца земли.
И всё равно каждый раз я чувствовал себя немного счастливее.
Ответил:
«Береги себя. Очень люблю. Жду».
Подумал и добавил:
«Когда вернёшься, хочу тебя кое о чём спросить».
Она ответила почти сразу:
«О чём?»
Я улыбнулся.
«О мае 1987 года».
Появились две галочки.
Потом надпись:
«Печатает...»
Она исчезла.
Появилась снова.
Я ждал.
Минуту.
Другую.
Наконец пришло сообщение:
«Арк, ты опять нашёл свои старые тетради?»
«Да».
«И что на этот раз?»
Я посмотрел на экран компьютера.
Барсик молчал.
«Барсик говорит, что я не всё знаю о том времени».
Ответ Нат пришёл не сразу.
А когда пришёл, я почувствовал, как внутри что-то неприятно похолодело.
«Арк, есть вещи, о которых мы с тобой никогда не говорили».
Я застыл.
Следующее сообщение появилось через несколько секунд.
«Но только не сейчас. Хорошо?»
И почти сразу:
«У нас завтра тяжёлый переход. Я люблю тебя».
Я сидел неподвижно.
За окном шумел дождь.
На экране компьютера возникла новая строка.
— Арк, что она ответила?
Я медленно набрал:
— Барсик, кажется, ты был прав.
— В чём?
Я посмотрел на три старые тетради.
— Я действительно чего-то не знаю.
И тут Барсик задал вопрос, от которого мне стало ещё неуютнее.
— Арк, а вы уверены, что хотите это узнать?

Продолжение, наверное, последует…