Враг мой, главы 1-19

Глава первая

                В минуту жизни трудную                Теснится ль в сердце грусть:                Одну молитву чудную                Твержу я наизусть…
                М.Ю. Лермонтов, «Молитва»


Наступило долгожданное утро первого дня рабочей недели, который к удовольствию Таи оказался праздничным. Погода выдалась по-летнему прекрасной, что не удивительно для последней декады июня. Ярко светило солнце, купаясь в безоблачной голубизне высокого неба, легкий ветерок игриво теребил густые кроны деревьев, птицы наперебой распевали свои радостные песни. Только молодую женщину не очень радовало это утреннее ликование природы.

Зачем-то у людей принято считать понедельник тяжелым днем. Этим утром Тая неосознанно опасалась, чтобы он не выдался именно таким для нее. Неясное беспокойство время от времени овладевало ею.

Проведя утренние часы в обычных домашних хлопотах и заботах, отчасти связанных с болезнью ее младшего сына, мальчика двенадцати лет, отчасти с предстоящей поездкой на дачу, где обычно в течение теплого времени года жила ее мать, женщина преклонных лет и пошатнувшегося здоровья, Тая покинула дом около 9 часов. У сына температура держалась по-прежнему, но была уже не такой высокой, как днем раньше. Это успокоило немного его мать и обнадежило: значит, с поездкой на дачу можно не временить.

Перед уходом она успела покормить детей завтраком – их у нее было двое, кроме Дениса: в семье росла старшая дочь, девочка с ограниченными возможностями по имени Лёля, всеобщая любимица, несмотря на ее немощи, – и дала сыну лекарства.
 
Обед был оставлен на плите, а Денису велено оставаться в доме за старшего. Подростку давалась возможность направить свою неугомонную энергию в мирное русло и позаботиться не только о себе, но и о старшей сестре.
Тае предстояло добираться до дачного поселка с пересадкой, как обычно, на окраине города. В целом дорога занимала добрых полтора часа.

Когда микроавтобус, в котором она ехала, оказался за городом, переехал мост через широко разлившийся Донец с грязной и мутной водой, и пересек границы небольшого поселения районного значения, женщина заметила происшедшую в ней перемену, неожиданную и странную. Какая-то необъяснимая тоска тяжелым камнем легла ей на грудь и стала давить всей своей тяжестью. Сердце вдруг сжалось до боли. Тая тяжело вздохнула несколько раз, внимательно прислушиваясь к себе, и все пыталась понять, что могло послужить этому причиной. Ее явно что-то беспокоило, но что именно она не могла понять.

Тревожные мысли, далеко обгоняя машину, понеслись неугомонной стайкой в сторону дачного поселка, где она надеялась встретиться с матерью. Тая гнала от себя дурные предчувствия и сопутствующую им тревогу, непрестанно твердила про себя: «Бог милостив. Он не оставит мою маму, чтобы не случилось!» Затем принималась думать о чем-нибудь другом.

Нечаянно отвлекшись от своих размышлений, молодая женщина услышала, как объявили остановку «Больница» и удивилась тому, что где-то здесь оказывается есть лечебное заведение. Странное дело, но раньше она об этом не знала, хотя ездила по этой дороге лет двадцать с юности. Впрочем, вероятно, раньше и слышала о чем-то подобном, но не обращала внимание на такие мелочи, ведь она горожанка до корней волос, и вся ее жизнь в основном протекала там, в большом городе областного значения, который она знала и любила с детства. Пригороды ее не интересовали ни сколько. На дачу, пока дети были маленькими, Тая выезжала редко. Когда дочь и сын подросли, и их на лето стали отвозить к бабушке, если и видела Станицу - так звался районный центр, по соседству с которым был расположен их дачный поселок - то только из окон маршрутных такси и рейсовых автобусов.

И вот, наконец, она вышла из маршрутки и направилась по усеянной мелкой галькой узкой улице, выходившей прямо к остановке. Женщине предстояло совершить 15-минутную прогулку быстрым шагом, после чего она надеялась оказаться на месте.
Дорога на самом деле была дальняя. Без остановок на одном дыхании Тая дошла до улицы Пожарной, которая проходила поперёк, повернула направо, прошла ещё немного и оказалась на своей улице - Центральной, где почти в конце неё находился их дачный участок с домом.

Женщина непрестанно вглядывалась вдаль в надежде увидеть знакомую маленькую фигурку матери в красной кофточке, синей прямой юбке и белой косынке рядом с ажурными металлическими воротами. Так старушка обычно выглядывала долгожданных гостей из города, свою дочь и внуков. Но на этот раз Тае не посчастливилось увидеть ее тонкий силуэт, и молодая женщина начала тревожиться. Но потому подумала и решила, что мать, возможно, была очень занята какой-нибудь работой на участке или в доме (у пожилой женщины никогда не было привычки сидеть сложа руки), и Таина тревога немного улеглась.

До их дачного дома было уже рукой подать. Его высокая крыша с мансардой и ржавыми коньками наверху привычно обозначились среди крыш соседних домов. Осталось пройти еще немного, чтобы добраться до своих ворот, но неожиданно Тае перешла дорогу одна из соседок, Лидия Степановна. Пожилая женщина в дачном прикиде с широкой панамой на голове возникла как-то вдруг перед ней и после взаимных приветствий произнесла негромко вкрадчивым голосом:

- Подойди к Матвеевне.

Матвеевной звали другую соседку, ладную женщину пенсионного возраста с добродушным лицом, лет на десять моложе Таиной матери. Ее участок граничил с участком семьи Таи, а дом стоял впритык к их забору.
Слова Лидии Степановны   показались путнице странными и какими-то подозрительными.

- Зачем мне к ней подходить? – не понимая спросила Тая.

- Подойди, - повторила настойчиво соседка.

- Зачем? – не унималась Тая.

- А ты возьми и подойди к Матвеевне, - снова повторила Лидия Степановна все так же негромко и вкрадчиво.

Молодую женщину не на шутку встревожили и ее слова, и настойчивость. В голове молнией пронеслась догадка: «Что-то случилось?!»
Чтобы как-то разговорить немногословную соседку и заодно опровергнуть или наоборот подтвердить собственные догадки, Тая как заводная, повторила в третий раз все еще остававшийся безответным свой прежний вопрос:

- Зачем?  - И настороженно добавила тихим, упавшим голосом - Что-то случилось с мамой?

Лидия Степановна утвердительно кивнула в ответ панамой и, не проронив ни слова, пошла своей дорогой.

Тае ничего не оставалось, как бежать стремглав к Матвеевне, а проще к тете Маше, чтобы узнать, что же случилось с ее матерью. По дороге к ней, спотыкаясь от волнения, молодая женщина мысленно говорила себе: «С мамой точно что-то случилось. И случилось нехорошее. Возможно, она даже умерла и ее тело лежит в доме. Но меня так просто не хотят пускать туда, желая как-то подготовить. Господи! Как я это все вынесу?»

Тая вспомнила, что у матери был удрученный вид в ее прошлый визит на дачу, и та жаловалась на тяжесть в верхней части живота и плохое самочувствие из-за этого…
У соседских ворот ей повстречался муж Матвеевны, дядя Витя, в рабочей одежде с какими-то инструментами в раках. Они поздоровались друг с другом. Круглое мясистое лицо пожилого мужчины было определенно чем-то омрачено и выражало нескрываемую озабоченность. Он кликнул немедля ни минуты свою жену, и та, бросив подвязывать роскошную рослую рассаду на помидорных грядках, поспешила к ним.
Увидев Таю у своих ворот, бедная женщина, всплеснув руками, расплакалась, подошла ближе и немного переведя дух, принялась рассказывать ей о событиях вчерашнего дня. Ее матери, по словам соседки, было плохо с утра, а к вечеру стало еще хуже, началась рвота и открылось желудочное кровотечение.

Соседи, узнав о беде, случившейся с Таиной матерью, вызвали по мобильному телефону скорую, которая, приехав быстро, в самом бедственном состоянии увезла несчастную в районную больницу. Рассказчица увлеклась своим повествованием о впечатлившем ее драматическом событии настолько, что поведала своей невольной слушательнице еще какие-то, на взгляд последней, совершенно не нужные подробности и детали происшедшего. Только из уважения к ней Тая все еще стояла рядом и слушала ее, казалось, бесконечную историю, а внутри поднималась и росла волна недовольства и отчаяния.

«Боже мой! Да зачем мне все это знать?! Не удерживайте меня больше!» - взмолилась она про себя.

Едва совладав с собой, молодая женщина все-таки дослушала до конца рассказ тети Маши. Слезы душили ее. Она едва их сдерживала, не желая из своих страданий делать для сбежавшихся соседей зрелище.

Именно в тот момент к ней и Матвеевне подошла еще одна пожилая соседка, которую все звали Ивановна, с дочерью, женщиной лет пятидесяти, нагруженной сумками и пакетом. Еще издали, подходя к своему участку, даже до встречи с Лидией Степановной и несуразного с ней диалога, Тая заприметила их обеих. Ее удивило показавшимся странным поведение этих женщин. Они как-то дружно, словно по одной команде, перестали возиться в огороде и столбиками замаячили у своей калитки. За ними такого не водилось. Праздности ради они никогда не прекращали работать на участке, с соседями всегда общались урывками, изредка и мимоходом.
Ивановна, подходя к Тае, бросила недовольным тоном:

- Ваша собака выла всю ночь.

Тая была наслышана от своей матери о том, что их рыжий кудлатый  пес с хвостом в виде метелки, собака среднего формата южно-русской дворовой породы, как шутя называла Тая беспородную породистость  их дворняжки, когда у нее любопытствующие спрашивали «А собачка у вас какой породы?», для Ивановны и ее дочери  был как кость в горле.

Том, так звали их дворового пса, добросовестно и честно все ночи напролет сторожил дом и участок хозяев, а также в придачу улицу за воротами и дома в округе. При этом он, как водится у этого хвостатого племени, не давал покоя людям, жившим по соседству. В то время, как его старая хозяйка, просыпаясь от звонкого лая собаки посреди ночи, понимала, что ее сторож начеку и бодрствует, а значит все будет в порядке и можно спать спокойно дальше. На следующее утро не выспавшиеся соседи выговаривали старушке за бессонную ночь, которую им устроил Том, и даже ругались, требуя запирать собаку на ночь в доме. Особенно в этом проявляла постоянство Ивановна.

Однако, когда последняя с дочерью уезжала после выходных, проведенных на даче, в город, прощаясь до следующей субботы, всегда просила Таину мать:

- Лиза, ты уж Тома выпускай, не держи в доме. Пусть он бегает по ночам по улице и сторожит наши участки…

- Ой, она едва ли дожила до утра. Поехали, поехали с нами, - небрежно добавила Ивановна, обращаясь к поникшей от услышанного про воющую всю ночь собаку Тае.
Собака воет всегда не к добру. Да еще всю ночь…

Молодая женщина даже не посмотрела на говорившую, отвернулась в сторону. Ей неприятно было слышать подобные речи в такую нелегкую для себя минуту, сказанные таким небрежным тоном, да еще от этого человека.

Тая давно знала, что Ивановна недолюбливала ее, но за что, никогда не выясняла. Между ними никогда не происходило каких-либо открытых столкновений, и порой пренебрежительное отношение Ивановны к ней молодая женщина переносила спокойно, по-философски. В конце концов, есть люди, которые не нравились Тае по каким-то причинам. Следовательно, и она могла быть кому-то неприятна. Право так относится к ней Тая всегда оставляла за своими недоброжелателями, держась от них подальше. Она не последовала призыву соседки еще и потому, что никогда не терпела людей, которые вмешиваются бесцеремонно в чужие дела, пытаются управлять другими, навязывая им свою волю. Особенно, когда это касалось ее личных дел, которые она должна и могла устроить самостоятельно, без помощи и навязчивого участия посторонних.

С собой, как обычно, Тая привезла корзинку, полную снеди для матери и домашних питомцев, которая была довольно тяжелой, и её следовало разгрузить. Поэтому молодая женщина, оставив позади себя соседок с недовольными физиономиями, стремительным шагом направилась к своему участку, открыла ключом замок, висевший на воротах, и вошла во двор, утопавший в зелени сиреневых кустов и абрикосовых деревьев, посаженных в палисаднике перед домом с мансардой.

Вокруг нее с щенячьей радостью прыгал рыжий пьес Томка. Пара кошек, мяукая, бегала поодаль, опасаясь его оглушительного лая и острых когтей. Но Тая не могла разделить с питомцами радость долгожданной встречи. Она равнодушно наблюдала за оживлением, царившем среди животных, сквозь пелену нахлынувших слез, которых сдерживать больше не могла, и они лились сами собой в три ручья.
Женщина отворила дверь и вошла в опустевший дом, первый этаж которого состоял из узкой длинной кухни и двух просторных смежных комнат с большими светлыми окнами. На кухне и в комнатах она увидела жуткий беспорядок, кто-то явно что-то искал и, кажется, только недавно покинул жилые помещения. Некоторые вещи Тая находила совершенно в не подходящих местах, что свидетельствовало либо о какой-то спешке, либо о том, что в доме хозяйничали чужие люди. И то и другое, как уже знала Тая, имело место прошлым вечером. Но ее это нисколько не расстроило. Ей было все равно.

Внутреннее напряжение – она чувствовало – нарастало с каждой минутой, неуклонно стремясь к высшей точке накала. Женщина понимала, что далее последует нервный срыв или банальная истерика. Ни того ни другого она не могла себе позволить. Ведь нужны были силы на поиски матери: необходимо было узнать, где она, что с нею случилось за это время, и в каком она состоянии находилась теперь. А для этого следовало оставаться сильной духом, собранной, решительной и деятельной.
Ее безмерно страшила мысль о смерти матери. Она не была готова к этому, не была готова к расставанию с родным человеком, который был единственным, кто заботился о ней с детства (отец ушел из семьи еще до рождения дочери), кто разделял многие ее радости и печали, достижения и промахи, кому не была безразлична ее судьба. Все тяготы безрадостного земного существования последних лет Таи, которая оказалась брошенкой после двух неудачных замужеств с двумя детьми на руках, один из которых был болен от рождения, ее мать готова была взвалить и взваливала на свои хрупкие женские плечи, чтобы нести вместе с ней изо дня в день, из года в год словно они находились в одной упряжке. Елизавета Дмитриевна, мать Таи, старалась из последних сил облегчить эту тяжелую ношу неустроенной изломанной жизни ее единственного позднего ребенка, ее дочери, смягчить горечь разочарования последней в жизни и в людях.

Прежде Тая редко молилась. Ей все было некогда из-за занятости и напряженного ритма жизни. Она прибегала к молитве лишь от случая к случаю, или когда уже по-настоящему припечет, хотя из Священного Писания знала, что молитва, как воздух, необходима человеку верующему. В сущности, молитва – это обычный разговор человека со своим Создателем, в котором тот может изливать свои земные горести и просить о помощи или, напротив, благодарить за какие-то удовлетворенные нужды, полученные милости. Молитва может быть какой угодно и не обязательно переписывать чужие молитвы, а потом их машинально прочитывать, стоя на коленях, делая чужие мысли, слова и просьбы своими. Довольно вникнуть в себя, понять свои желания и открыть Отцу Небесному свое сердце, чтобы свет его благодати излился в израненное сердце грешника и исцелил его раны.

Так ее учили в собрании верующих, куда она несколько лет тому назад начала ходить по настоятельной просьбе матери, чтобы как-то пережить последний развод и крушение надежд на счастливую семейную жизнь, чтобы иметь возможность хоть иногда отрешиться от житейских проблем и трудностей, найти в жизни верный ориентир и следовать ему безропотно так долго, как будет угодно Господу.
Тая вспомнила один стих из Нового Завета: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который в тайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Этот стих ей пришлось выучить наизусть по совету проповедника, который руководил занятиями, на которые все желающие изучать Слово Божье могли оставаться после воскресных собраний и постигать его премудрость.

Так Тая и поступила. Она опустилась на колени посреди комнаты в молитвенной позе и начала горячо молиться Господу о помощи. Всего несколько искренних слов мольбы сквозь потоки слез не оставлять ее, не покидать, как оставила ее родная мать, ибо ей одиноко и страшно, как брошенному по среди пустынной дороги беззащитному ребенку, растерянному и несчастному.

Молитва принесла женщине некоторое облегчение и помогла кое-как собраться с мыслями, хотя до этого она была в ужасном состоянии, полном отчаяния, испуга и растерянности. Вытерев влажное от слез раскрасневшееся лицо полотенцем, Тая сделала все, что считала нужным по дому, быстро навела порядок, разложив вещи по своим местам, оставила соседке, тете Маше, продукты для кормежки животных, живших этим летом у них на даче, и отправилась на поиски пристанища пострадавшей.
К ее досаде Том, их верный хвостатый сторож, увязался за ней. У него всегда было в обычае провожать кого-нибудь из семьи, уезжавших в город, до остановки и иногда там проделывать довольно опасные трюки. Так случилось и на этот раз. Как только Тая ни ругала его, как ни гнала прочь, как ни старалась отделаться от навязчивой компании рыжей дворняжки, ей не удалось предотвратить очередную собачью выходку, которая изрядно потрепала и без того напряженные до предела нервы несчастной женщины.

Казалось, пес был в еще большем отчаянии, чем его молодая хозяйка. Протестуя всеми силами собачьей души против отъезда Таи (ведь его снова бросали одного, какое невыразимое собачье горе!), он, едва небольшой рейсовый автобус подъехал к остановке, кинулся под его колеса. Том улегся под машиной и не желал выбираться оттуда, как Тая ни старалась его выманить из этого опасного укрытия. Женщине пришлось упрашивать водителя повременить с отправкой и дать ей возможность вытащить собаку из-под автобуса. Наконец, ей удалось, став на колени, резким рывком схватить пса за густой загривок и притянуть обеими руками к себе. Ничего больше для нее не оставалось, как отшвырнуть что есть силы верное до глупости животное подальше от себя и от трассы, схватить пустую корзинку, стоявшую на скамейке рядом, и вбежать быстро во все еще открытые двери автобуса.

Машина наконец тронулась с места, а бедный хвостатый сторож, прибитый и униженный, жестоко наказанный за свою преданность, остался у остановки с непонимающим видом глотать придорожную пыль и свои собачьи слезы.
Тае было безмерно жаль пса. Он столько лет жил в ее семье и служил своим хозяевам верой и правдой, охраняя дачу. Но она не осуждала себя за столь жестокий поступок. Женщина понимала, что упрямое животное просто не оставило ей выбора: пусть уж лучше Том, живой и невредимый, помается немного от ушибов и ссадин, и все равно вернется назад к их дачному дому, чем она и дети, случись колесам тяжеловесного автобуса переехать его, сокрушались и плакали бы над его тельцем, изуродованным и мертвым без всякой надежды приласкать любимого питомца, заглянув в его влажные живые темно-карие глаза, услышать звонкий собачий лай…



Глава вторая
                Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.
                Книга Псалтырь, псалом 22


Тая как могла, старалась сдерживаться и не плакать. Но ее горе оказалось сильнее. Чувства, искавшие выход, больше не подчинялись контролю разума, и слезы накатывались волнами, в горле стоял ком, и это затрудняло дыхание. Глядя из окна автобуса, женщина никак не могла разобрать дорогу не только из-за слез, стоявших в глазах - она не могла понять, где находиться. Она ничего не узнавала вокруг, настолько сильным потрясением для нее оказалась весть о возможной смерти матери.

Ей помог водитель, который остановил автобус на нужной остановке.
Тая вышла и замерла на месте. Вокруг нее все было чужое и незнакомое. Она никогда не была здесь прежде. Куда идти дальше, она не знала. Женщина стояла на одном месте, беспомощная и потерянная, и автобус тоже стоял подле, хотя на остановке никого не было, кроме нее. Тае показалось, что водитель ждал, когда она, наконец, сообразит и обратится к нему за помощью. Однако женщина не осмелилась потревожить расспросами чужого человека, так и не подойдя к его кабине.

Автобус начал медленно отъезжать, а Тая все стояла и стояла, не шелохнувшись. Она молча проводила машину, которая направлялась в город, тоскливым взглядом до поворота. Но надо было что-то делать. Наконец, она, словно придя в себя, осмотрелась и заметила двух женщин разного возраста – должно быть, мать и дочь -, идущих с ребенком по другую сторону дороги, в метрах ста от нее. Они шли, направляясь к четырехэтажным домам, которые стояли поодаль, выкрашенные только с фасада в ужасный желтый цвет, и беззаботно о чем-то разговаривали друг с другом.
Тая по опыту знала – лечебные заведения могли находиться по соседству с жилыми домами. И то, что ей теперь нужно было найти, возможно, тоже скрывалось где-то за жилыми зданиями. Она перебежала дорогу, догнала женщин и стала расспрашивать их о местонахождении больницы. Но ответ незнакомок озадачил Таю. Обе женщины в один голос заявили, что больницы рядом нет и никогда не было и указали ей совершенно противоположное направление.  Тая оглянулась и увидела: от большака по правую и по левую стороны расходились две неширокие дороги. Одна из них вела к желтым четырехэтажкам, а другая уходила в лес. Именно на эту дорогу было указано Тае.
Последней пришлось вернуться к трассе и держаться ее правого ответвления, с двух сторон окруженного сплошной стеной высоких деревьев. Тая начала свой путь по безлюдной асфальтированной дороге, извивавшейся узкой лентой между лесным массивом. Казалось, этой дороге не будет конца, такой неестественно длинной показалась она путнице.

«А где же больница? Господи, кто так строит?» - восклицала в сердцах расстроенная женщина и все шла и шла.

Но вот за очередным изгибом дороги наконец начали попадаться на пути редкие прохожие, вдалеке нарисовались какие-то легковушки у высокого бетонного забора. За ним выросло добротное в пять этажей кирпичное здание районной больницы.
Тая вздохнула с облегчением и торопливо прошла во двор лечебного заведения. Без особого труда она нашла на первом этаже приемное отделение и там узнала, куда поместили их бабушку. После рождения внуков Елизавету Дмитриевну все в семье и даже ее дочь стали называть «бабушкой», как это обычно бывает. К счастью, Таю не отправили в морг, чего она ужасно боялась, но ей все еще не верилось, что мать могла остаться в живых после такого сильного желудочного кровотечения, которое приключилось с ней на даче. Его кровавый результат, оставленный в маленьком ведерке близ веранды, Тае пришлось закапывать   за дачным домом между абрикосовыми деревьями. Крови было потеряно заболевшей около литра, и это было очень много для пожилой худощавой женщины преклонного возраста, какой была Таина мать в свои 78 лет.

Легкокрылой птицей взлетала обнадеженная последним известием женщина на четвертый этаж, не замечая лестничных пролетов и не чуя ног под собой. Волнение было настолько велико, а потрясение, постигшее ее недавно, настолько сильным, что в памяти Таи не сохранился момент, когда она, достигнув хирургического отделения, каким-то образом разыскала там свою мать. Наверное, помогли расспросы дежурного медперсонала. В памяти остался только момент, когда она замерла в нерешительности перед порогом названной палаты, где следовало искать ее больную.
Дверь палаты была открыта настежь, несмело Тая заглянула внутрь, переступила порог и… Оказалась в довольно большой залитой солнечным светом комнате в три окна с рядами железных кроватей по одну и по другую стороны. По середине палаты красовался широкий проход.

Тая нашла мать на второй кровати от окна в левом ряду. Пожилая женщина лежала на ужасно грязной постели, в поношенной дачной одежде, без нижнего белья, такая маленькая и сухонькая, бледная и изможденная, что, казалось, от нее прежней осталось лишь слабая тень. Дочь и мать встретились взглядами, едва Тая появилась на пороге. По всему видать, Елизавета Дмитриевна ждала ее появления.
В первые минуты их встречи женщины не могли проговорить ни слова. Они пожимали судорожно друг другу руки и эти дружеские рукопожатия обильно поливали горючими слезами безмолвной скорби и отравленной радости уже нечаянной встречи.
Минут 10 спустя, когда они обе смогли успокоиться и осушить слезы, им удалось обменяться немногими словами. Елизавета Дмитриевна была настолько слаба, что ее дочери приходилось низко наклоняться к ее лицу, чтобы расслышать то, что она пыталась сказать. Кое как пожилая женщина с частыми остановками и попытками отдышаться вкратце повторила рассказ соседки Матвеевны, после чего показала Тае маленький листик белой бумаги, на котором черными чернилами была выведена энная сумма. Имевшиеся у старушки деньги ушли еще вчера в качестве аванса на уплату предоставленных ей хирургическим отделением медикаментов. Тая взглянула на листик и вздохнула – у нее не было с собой такой суммы.

Неожиданно к ним подошла молоденькая медсестра и сообщила Тае о том, что ее желал видеть дежурный врач. Эта новость заставила посетительницу оставить на время свою больную и отправиться на поиски ординаторской. Далеко ей идти не пришлось - ординаторская находилась рядом с палатой матери.

На двери нужной Тае комнаты дугой изогнутая надпись кричаще извещала посетителей: «Без стука не входить!». Женщина постучала и, не дождавшись особого разрешения войти, отворила дверь – вдруг внутри никого не было. Ее предположение, однако, оказалось не верным. В просторной комнате, убранство которой составляли три письменных стола, диван, телевизор на тумбочке и ширма, образованная из сдвинутых буквой «Г» шкафов, находился доктор в белоснежном халате и шапочке. Он сидел в дальнем углу у окна за одним из письменных столов и что-то писал. Тая подошла к нему и представилась. Ей предложили присесть на стул подле стола. Не сразу она догадалась узнать имя дежурного врача, но потом спохватилась и поинтересовалась на всякий случай.

Валерий Борисович, так звали доктора, был мужчиной средних лет, довольно рослый, крепкого телосложения, как русские богатыри былинных сказаний времен Киевской Руси. Его лицо, широкое и добродушное, не смогли обезобразить даже несуразно большие квадратные очки в грубой оправе. Тая внимательно рассматривала внешность нового знакомого, стараясь запомнить его лицо. Почему-то ей хотелось верить, что именно этот человек станет лечащим врачом ее матери, с которым ей придется сотрудничать и получать помощь и советы по уходу за больной.

Одним словом, женщине пришелся по душе с первой минуты знакомства крупный человек в белом халате и общаться с ним было очень приятно, столько терпения и такта проявил он, наблюдая плачевное состояние убитой горем посетительницы и ее порой тщетные усилия совладать с собой. Спокойно и мягко доктор объяснил всю серьезность положения, в котором оказалась Таина мать. Он обмолвился парой осторожных слов о возможном смертельном исходе, как о чем-то страшном и неизбежном в ее случае.
- Самое страшное с нами уже случилось - мы родились в этот мир. Чего же еще бояться? А смерть – это скорее желанное избавление от страданий и горестей этого мира, - потупив взор, словно размышляя вслух проговорила Тая.
Доктор не без удивления посмотрел на свою собеседницу, хотя внешне старался оставаться по-прежнему спокойным. Тая тоже изумилась тому, что только что произнесла собственными устами.

С ней такое бывало. Редко, но случалось. Скажет что-нибудь, и люди вокруг нее немеют от удивления, и она диву дается.
Так в возрасте пяти лет мать как-то взяла ее с собой на Пасху навестить могилку усопшего родственника. Как только они вошли на территорию кладбища, пятилетний ребенок, протянув ручонки к небу, вдруг воскликнул радостно: «Вот наша родина!» Елизавету Дмитриевну слова дочери сильно испугали. Позже она рассказала о случившемся кому-то из родственников, и те ей дали совет: «Лиза, у тебя необыкновенный ребенок. Ты береги его особенно в течение следующего года…»
Уже несколько лет Тая являлась участником собрания евангельских христиан, не один раз прочитала Библию, некоторые ее места знала                наизусть, часто принимала активное участие в проповеди Евангелия и пела в церковном хоре. Но это не помешало ей однажды, когда с детьми гостила у матери на даче, изумить своих домочадцев.

Был прекрасный летний день. После вкусного завтрака, состоявшего в том числе из свежей благоухающей клубники, выращенной на собственных грядках, с деревенской сметаной, все пребывали в благодушном состоянии, и каждый занимался своим делом. Дети Таи, которым было десять и восемь лет, сидели за столом и рисовали цветными карандашами иллюстрации к роману Эмилии Бронте «Грозовой перевал», который по вечерам Тая читала им вслух. Бабушка Лиза вышивала, примостившись на кушетке у окна, а ее дочь делала зарисовки персонажей упомянутого романа шариковой ручкой в альбоме (с детства она неплохо рисовала, хотя нигде этому не училась).

- Здорово мы здесь сидим. И утро замечательное… Интересно, а через тысячи лет, когда мы снова придем в этот мир, мы встретимся вновь? Соберемся ли опять, как когда-то, в одной семье? Узнаем ли мы друг друга? – проговорила молодая женщина, загадочно глядя на своих близких.

- Тая, что ты такое говоришь? – одернула дочь Елизавета Дмитриевна, отложив свою вышивку в сторону. – Человеку, согласно Писанию, жизнь дается только один раз, а потом вечная жизнь, которую еще надо заслужить, придя ко Спасителю и раскаявшись в своих грехах, или Суд Божий. Так говорить не достойно христианки. Какой пример ты подаешь детям?

И после между ними почему-то вспыхнул скандал из-за какой-то мелочи. Тая так и не поняла, что именно расстроило ее мать. Но она почувствовала, что слова, сказанные ею, напугали пожилую женщину, и та разругалась с ней только потому, чтобы защититься от этих слов и не думать больше о сказанном…
К Валерию Борисовичу Тае приходилось подходить не однажды в этот день по разным интересовавшим ее вопросам относительно ухода за больной. Елизавете Дмитриевне велено было доктором голодать. Ее дочери позволили на следующий день привезти остальные деньги, чтобы уплатить недостающую сумму за лекарства.

Одно обстоятельство, однако пришлось не по душе Тае и несколько обескуражило ее. Женщина не могла понять, по какой причине младший медперсонал хирургического отделения не спешил должным образом исполнять свои обязанности и не предоставил   чистое постельное белье и чистую больничную одежду для ее матери. Такое наплевательское отношение к своим обязанностям и больным со стороны медицинских работников младшего звена задело ее не на шутку. Но предъявлять кому бы то ни было претензии по этому поводу у Таи не было никакого желания – ей было довольно того, что медики районной больницы спасли жизнь ее матери.

Она не могла смириться с одним: с мыслью, что теперь ее мать будет проходить лечение в какой-то районной больнице, которая находилась за пару десятков километров от их дома, а не в городской. После увиденного беспорядка она не желала другого, как только забрать ее больную и поместить поближе к дому в одной из городских больниц, где и сервис получше, и персонал имел более высокий уровень подготовки. Так думала Тая. Но ей нужна была подсказка со стороны как это сделать, и она получила ее довольно скоро. Валерий Борисович участливо посоветовал, куда стоит обратиться, и даже сам звонил в местное отделение скорой помощи. Но было одно условие: в городе следовало договориться о месте для Елизаветы Дмитриевны в какой-нибудь больнице, чтобы везти ее, точно зная куда.
Много позже Тая поняла, что за один день решить такую сложную задачу ей будет не под силу: слишком далеко находились городские больницы, которые ей предстояло через несколько часов брать штурмом, и слишком большим было расстояние между Станицей и областным центром. Слишком много времени понадобилось бы ей затратить на все эти поездки туда и обратно. Вернуться вечером в Станицу для нее, даже имея какие-нибудь договоренности, было делом не выполнимым: рабочий день рано или поздно заканчивался у многих.

Настало время прощаться с матерью. Обе женщины расставались друг с другом с влажными от слез глазами, попутно прощая друг другу все обиды, потому что ни в ком из них не было уверенности в будущей встрече. Они надеялись увидеться еще, но надеясь, боялись обмануться в своих желаниях.

По дороге домой Тая мысленно благодарила Господа за подаренную ей милостиво встречу с дорогим ее сердцу человеком. Если суждено случиться неизбежному, они обе — и Тая, и её мать — успели переговорить и проститься друг с другом, приготовиться к вынужденному расставанию. На всякий случай.
Приехав домой и покормив детей обедом, Тая снова отправилась в путь.
В 1 й городской больнице, которая находилась недалеко от их дома и на которую возлагались большие надежды, Тае отказали почти сразу, сославшись на отсутствие заведующего отделением, куда она обратилась. Но дежурный врач, женщина бальзаковского возраста, посоветовала ей отправиться в больницу, которая находилась на другом конце города. Там располагался Центр желудочно-кишечных кровотечений.

Тая поехала туда, хотя путь был не близок, и усталость начала одолевать ее. Первая попытка устроить дела матери оказалась неудачной, и это расстроило женщину. Ей очень хотелось, чтобы подобное не случилось и в другом месте, куда она направлялась.

Наверное, утешения ради Тае была послана одна нежданная встреча. В Центре желудочно-кишечных кровотечений она смогла без всякой спешки пообщаться с дежурным врачом, словоохотливым мужчиной, лет тридцати шести - тридцати восьми, ее ровесником. Доктор великодушно позволил расспросить себя о многом, посвятив случайной гостье около четверти часа. Из беседы с ним Тае стало ясно следующее: в праздничные дни – они случились так не кстати – их бабушку перевезти в город не удастся. Как оказалось, было много сложностей в организации перевозки. К тому же, два момента, упомянутые доктором, запали ей в душу. Первое – это то, что в преклонном возрасте человека уже нет смысла оперировать, так как его выживаемость после операции подвержена высокому риску, а летальность при этом может быть еще выше. Второе: если ее мать не смогла в районной больнице проглотить зонд во время проведения гастроскопии, то ей определенно нечего делать в их Центре. Елизавета Дмитриевна и в самом деле трижды не смогла с ним справиться, когда ее начали обследовать после поступление в хирургическое отделение. Тая была уверена в том, что причина неудач ее больной, связанных с прохождением процедуры гастроскопии, заключалась в ужасно старом медицинском оборудовании районной больницы и в неумелом враче, проводившем её, — в сущем коновале, по словам матери.

Женщина по-прежнему оставалась один на один со своей бедой, со своими нерешенными проблемами. Ее попытки договориться с кем надо, как-то все устроить не увенчались успехом. Почему-то повсюду возникали на пути разные препоны и препятствия в виде отсутствовавших на рабочих местах заведующих отделениями и существовавших инструкций и правил, принятых в среде медработников. Они, как непреложные законы мидян и персов в незапамятные времена седой древности, не могли быть нарушены ими ни коим образом. Легче было преступить законы Божьи – избить, ограбить кого-нибудь, оклеветать или еще как-то обидеть. И никто не помешал бы совершить любое из этих злодеяний, пожелай Тая того.

Домой женщина вернулась к вечеру, совершенно уставшая, разбитая и поверженная духом. Переступив порог их маленькой квартиры, Тая поймала себя на мысли, что почти целый день у нее не было ни маковой росинки во рту. Аппетита тоже особо не было. Ей пришлось заставлять себя съесть хоть что-нибудь во время ужина. Тая ела, машинально пережёвывая и глотая пищу, и не понимала, зачем это делает – еда не доставляла ей никакого удовольствия, вкус приготовленных блюд был совершенно не различим.

После ужина все, на что она была способна в этот вечер, были слезы. Тая сидела на кухне за столом совершенно одна, обхватив голову руками, и беззвучно рыдала, изливая свою печаль и горечь отчаяния, переполнявшие её естество. Ей казалось, что прежний мир рушится безвозвратно у неё на глазах, земля стремительно ускользает, уходит из-под ног. Опоры больше нет, и нет прежних защиты и поддержки со стороны. Перед ней словно открылась непреодолимая бездна - будущее без матери. Это будущее страшило и ужасало до полуобморочного состояния - Тая была совершенно одна, и ей не с кем было разделить постигшее её горе.

Наверное, поэтому она так много молилась в то время: даже проснувшись среди ночи, взывала к Богу. Молитва, обращенная к Создателю, рассеивала сгущавшийся в душе женщины страх перед неизвестностью, разрывала охватившее её сердце стальным кольцом чувство одиночества, придавала сил жить дальше и выдерживать удары судьбы.




Глава третья

В пустыне странник я, и ночь темна.                Отдых на камне лишь найдет глава.                Но сердце и во сне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
И, пробудясь от сна, песнь воспою;                Твоей хвалой, Христос, плач заменю.                В скорби отрада мне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
«Песнь возрождения», гимн 22


Утро наступило для Таи со звонка будильника, который мелодично зазвонил около пяти часов, внезапно. Чтобы не разбудить детей, она машинально ударила по кнопке часов, стоявших на журнальном столике рядом с её постелью.

Раньше, бывало, женщина могла себе позволить поваляться немного под мягким летним покрывалом, чтобы понежиться ещё несколько минут перед подъёмом. С годами она научилась не спешить начинать новый день, особенно если это был выходной. Но с понедельника всё изменилось в жизни Таи. Теперь у неё не было ни времени, ни желания, ни возможности нежиться. Ей надо было вставать ни свет ни заря и мчаться в районную больницу, где её приезда ждала больная мать. И много чего ещё надо было сделать перед дорогой: приготовить и взять с собой комплект чистого белья - на получение больничного Тая уже не надеялась, - положить в дорожную сумку домашние тапочки, ночную рубашку и халат для её больной, полотенца и всякую разную мелочь, необходимую в больничном быту.

Тапочки были явно лишними – мать Таи не в состоянии была самостоятельно подниматься с постели. Она даже не могла оторвать своё ослабленное тело из-за значительной потери крови от больничной койки, чтобы посидеть на ней немного для разнообразия. У старушки всё время кружилась голова, и перед глазами темным роем летали мушки. Взгляд её синих, как два озера, глаз потух и немного помутнел. Затаив дыхание Тая наблюдала с тревогой эту перемену в матери вчера, и её опасения никуда не исчезли и этим утром.

В ночной сорочке забежав на кухню, женщина приклонила колени у окна и принялась молиться о матери и её выздоровлении. Слезы крупными каплями стекали по щекам, попадали на губы, и молитвенница различала их легкий соленый вкус. Молитва не столько окрыляла, сколько была необходима Тае — чтобы зарядиться энергией, в которой та так нуждалась после недолгого тревожного сна, и наполниться верой в то, что она справится со всеми задачами предстоящего дня.

Приготовив еду детям в достаточном количестве, Тая написала младшему сыну Денису записку-руководство, чем следовало ему заниматься во время её отсутствия, и отправилась на другой конец города, чтобы поймать маршрутку до Станицы.

Всю дорогу её атаковали страхи, что по приезде в районную больницу кто-нибудь из медперсонала хирургического отделения обязательно выйдет и сообщит неутешительную новость о кончине родного человека прошлой ночью. «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Тая вспомнила слова горемыки Иова из одноименной библейской книги, тяжело вздохнула - чего боюсь, то и случается… Это верно. Но как не страшиться? Как справиться ей с собой и своими страхами? Нет. Она просто не будет больше думать о плохом и бояться, она будет верить в то, что Господь им снова подарит встречу. Ведь она так молила Его об этом ранним утром. Тая всеми силами души принялась гнать прочь от себя одолевавшие её страхи, не позволяя им властвовать над собой.

Бог был милостив к ней и её матери в этот день, даровав им ещё одну встречу, такую желанную и дорогую, как и предыдущая. Женщины были рады видеть друг друга вновь, и в радости своей были единодушны и искренни.

Елизавета Дмитриевна по-прежнему лежала без сил на своей постели. Всё, что ей позволялось это смачивать сохнувшие непрестанно губы влажным бинтиком, опущенным в стакан с водой. Слабым голосом она пожаловалась дочери на невыносимый голод, ведь ей вторые сутки приходилось обходиться без пищи по предписанию докторов. К тому же бедная старушка испытывала ужасные неудобства: через нос в пищевод ей провели контрольную пластиковую трубку, доходившую до желудка, наружный кончик которой был погружен в бутылочку с прозрачной жидкостью, возможно простой водой. Тае это зрелище показалось какой-то средневековой пыткой.
Первым делом молодая женщина отправилась на поиски доктора, чтобы справиться о состоянии матери и перспективах её лечения. К удивлению Таи, это был очередной дежурный врач. Им оказался молодой мужчина, невысокого роста, плотного телосложения, чернявый и круглолицый с короткой стрижкой древнеримского воина. Как позже выяснилось, молодой человек был недавним выпускником медицинского института, позже преобразованного в университет, где на одной из кафедр Тая работала лаборантом.

Приятный в обхождении, весёлый и разговорчивый, молодой медик принял посетительницу в ординаторской запросто, сообщил сразу о том, что её больной уже можно есть и назвал продукты, которые следует привозить ей в больницу.
Тае очень импонировала открытость и доступность врачей районной больницы, в городе, как ей казалось, лишь за редким исключением можно было встретить нечто подобное. Чопорные и важные, вечно занятые городские доктора были всегда не разговорчивыми, предпочитали держаться на расстоянии и неохотно делились своими знаниями.

Внимательно выслушав советы дежурного медработника, женщина набралась смелости и напомнила ему о контрольной трубке, так досаждавшей её матери, и тот пообещал снять её во время обхода палат, который намеревался совершить через несколько минут.

Тая вспомнила о том, что ей необходимо было уплатить за медикаменты, полученные её матерью в долг днём ранее. Для этого ей пришлось разыскивать ответственного за аптеку отделения медбрата Лешу. Им оказался субтильный молодой парень в зеленой униформе, с виду совсем ещё мальчик, с опущенными, как у американского актёра Сильвестра Сталлоне, веками — и от этого его мальчишеское лицо одновременно казалось забавным и задумчивым.

Уплатив положенное, Тая незамедлительно вернулась в палату к своей больной. Почти вслед за ней туда же нагрянули шумной толпой дежурный врач в сопровождении ещё одного юного годами медбрата и медсестры. Молодые люди между собой весело переговаривались и смеялись, входя в помещение.  Молоденькая стройная девушка в белом халате с блокнотом и ручкой в руках держала себя не в пример первым спокойно и очень строго.

С их появлением начался обход палаты № 7.Тая отошла к окну и принялась наблюдать за происходящим со стороны.В последние дни у неё не было других развлечений, как только нехотя наблюдать жизнь, бушевавшую вокруг неё, чужую, такую неинтересную и не нужную. И случалось это лишь тогда, когда она не думала о своём горе, то есть редко и ненадолго. Врачебный обход вписался как раз в эти временные рамки.
Всё в палате происходило как это бывает обычно во время подобных мероприятий: врач называл фамилию очередной больной, потом спрашивал её о самочувствии, справлялся у медсестры о ходе лечения. Обычная рутинная работа медработников в стенах лечебного заведения. Но была одна существенная разница: обращаясь ко всем пожилым пациенткам молодой человек, облаченный в белый халат, говорил короткое «ба» - словно все они приходились ему собственными бабушками или в какой-то мере дальними родственницами. И выходило у него это как-то естественно и мило, что немало развлекло и позабавило Таю, наблюдавшую за происходящим не без интереса со стороны.

Подошёл черед её матери. Елизавету Дмитриевну о чем-то спрашивали, на что порядком обессиленная старушка, делая паузы, с трудом отвечала. Всё ещё стоя у окна, её дочь с жалостью смотрела на мать и с болью в сердце наблюдала жалкие потуги последней отвечать громче на вопросы доктора. Наконец, силы оставили Елизавету Дмитриевну, и она замолчала.

Тая вдруг вспомнила, как мать говорила в первые минуты после её приезда в больницу, что она нуждается в переливании донорской крови. Так сказал врач, который принимал её при поступлении в отделение воскресным вечером.

Женщина не удержалась и поинтересовалась у дежурного врача, нуждается ли её мать в донорской крови, и предложила при надобности сдать свою кровь, не без горечи заметив:

- Одно плохо, если я сдам, то лягу рядом с ней, - и Тая указала на лежавшую на кровати мать. -  Ведь у меня анемия после рождения второго ребенка. Но сколько смогу, я готова сдать.

Молодой медик посмотрел пристально на говорившую своими карими, как спелые вишни, глазами и ответил уверенно, четко произнося каждое слово:

- Покамест мы имеем пограничные показатели. Гемоглобин – 75, а это значит, что при таких показателях больной может обойтись и без переливания крови.
Тая заметила про себя, что слова дежурного врача кардинально расходились с мнением доктора, принимавшего Елизавету Дмитриевну в день её поступления в отделение. Этот ответ показался женщине уклончивым и не вызывающим особого доверия - врач был слишком молод и мог ошибаться. Сама Тая была далека от медицины, поэтому ей пришлось с миром принять то, что было им сказано.
«Что поделать? Они – медики, им виднее», - подумала про себя женщина.
Молодой медбрат, следуя указанию доктора, избавил Елизавету Дмитриевну от пытки терпеть неудобства, связанные с пластиковой трубкой. Он ловко удалил её, прихватив с собой бутылочку с водой.

Незадолго до окончания обхода Тая выразила дежурному врачу своё намерение забрать мать в город, чтобы поместить в одну из городских больниц, предупредив о том, что ею предпринимаются определенные шаги в этом направлении. Медсестра по просьбе доктора сделали какие-то заметки в своем блокноте, и потоптавшись ещё немного на месте, медперсонал во главе с доктором покинул пределы палаты.
После их ухода Тая начала разбирать содержимое дорожной сумки, туго набитой необходимыми вещами, которую привезла с собой в больницу.

Какая-то пожилая санитарка в застиранном белом халате по доброте душевной после обхода, видя желание молодой женщины поухаживать за матерью и обмыть её, повела Таю в буфет. Там она наполнила треть большого синего таза, прихваченного из клизменной, теплой водой и подала его Тае. К обоюдному удовольствию дочь провела лежавшей на грязной простыне старушке влажное обтирание и после водных процедур помогла ей переодеться в более подходящую и удобную одежду, которую привезла из дому, причесала растрепавшиеся седые волосы, перестелила постель.

Все это время пациентки палаты № 7, большей частью пожилые женщины и женщины средних лет из числа местных жителей и окружных селений, наблюдали за каждым Таиным движением. Она постоянно ощущала их пристальные взгляды на себе. Лишенные развлечений, они ловили каждое слово, сказанное ею матери. Молодой женщине было странно и неловко находиться под прицелом такого числа жадных до зрелищ глаз. Слава Богу, выдержки и терпения у неё хватило. Для Таи это был своего рода экзамен на проверку стойкости духа и крепости нервов, который она, как выяснилось позже, сдала на «отлично». После того, как молодая женщина отправилась на местный сельский рынок за некоторыми предметами для ежедневных нужд больной, Елизавете Дмитриевне выдали устное свидетельство о сдаче этого экзамена её дочерью  строгие ценители и судьи палаты №7.

Петровна, одна из пациенток, не по годам шустрая и сообразительная семидесятилетняя худенькая старушка, попросила Таю выполнить её просьбу: купить килограмм бананов в магазине у дороги, и расчёску — на рынке, куда молодая женщина намеревалась отправиться тотчас.

В этот день на местном рынке, куда Тая отправилась пешком по все той же извилистой дороге среди леса, торговых точек работало мало – праздничные дни всё ещё продолжались. Расческу и бананы для Петровной, а также ведро с крышкой для нужд матери ей все-таки удалось приобрести, несмотря ни на что.

Не торопясь, она ходила между немногими длинными торговыми рядами сельского рынка, пока купила всё необходимое. Потом шла по тропинке, густо занесенной серым песком, вдоль большака по направлению к развилке.  Она всё время внутренне содрогалась от омерзения и брезгливости, когда открытые носки её босоножек зачерпывали нечаянно песчаную рыхлую серую массу, и пальцы ног, привыкшие ходить по асфальту и мощенной плитке городских тротуаров и площадей, пачкались ею.
«Боже мой! В какую дыру нас занесло!», - думала Тая, стараясь очистить ноги от дорожной пыли и песка носовым платком.

Раньше, бывало, женщина приезжала сюда с сыном, чтобы купить кое-какие продукты и овощи, когда свои ещё только поспевали на грядках. Это случалось обычно в июле-августе во время её отпуска, и она вместе с детьми целый месяц безвыездно жила на даче у матери. Эти поездки на сельский рынок для их маленькой компании был чем-то вроде приятного приключения, проходившего под негласным девизом «На мир посмотреть и себя показать».   Всё-таки уединенная дачная жизнь вдали от городской суеты и многолюдья позволяет горожанам, вырвавшимся хотя бы на время из крепких объятий города и круговорота его напряженной жизни, отрешиться от всего и отвыкнуть от шумных людских сборищ.

Теперь всё воспринималось иначе: и этот скромных размеров рынок, и это небольшое загородное поселение вокруг него, и постные лица его обитателей, нагонявшие своим унылым видом зелёную тоску на непрошенную гостью. Последней хотелось только одного: бежать отсюда прочь куда-нибудь подальше и как можно быстрее.
Но Тае надо было возвращаться в районную больницу, где её ждал родной человек, оставить которого она никак не могла.  Женщина должна была во что бы то ни стало сделать всё возможное для того, чтобы её мать была переведена в городской стационар и там продолжила лечение.

С этими мыслями Тая переступила порог палаты № 7 и застала в ней необычное оживление. Её обитательницы что-то громко обсуждали, шутили и смеялись, позабыв о своих недугах. Даже Елизавета Дмитриевна довольно оживленно что-то обсуждала с кем-то из женщин через широкий проход между рядами коек, не думая о своем бессилии и немощи. Молодая женщина пришла в изумление от увиденного и принялась увещевать свою больную, чтобы та поберегла свои надорванные силы.
Петровна первой получила свои бананы и расческу, чему была невыразимо рада, потому что сын навещал её изредка и не мог приехать к матери в этот день. А Елизавета Дмитриевна во вторую очередь получила выговор от Таи.
Выслушав укоры дочери, старушка поманила рукой последнюю предлагая наклониться ближе к её маленькому морщинистому лицу, и прошептала так, чтобы никто из посторонних не услышал:

- Знаешь, у Петровны тоже было желудочное кровотечение, и её привезли в очень тяжелом состоянии дня два или три назад. Она так же, как и я не могла подняться с постели сама. Её сын где-то нашел доноров. И ей быстро перелили донорскую кровь, после чего она встала на ноги. Посмотри, какая она бодрая, может ходить и сама себя обслуживает. Вот если бы мне тоже…

Тая посмотрела на щебетавшую через две койки с одной из товарок по палате худощавую пожилую соседку матери и удивилась тому, какие чудеса творит донорская кровь с людьми прежде тяжело больными. Петровне однозначно повезло: медики решили, что переливание было необходимо для неё. В случае Елизаветы Дмитриевны врачи, видимо, не считали острой необходимостью давать ей донорскую кровь. Это обстоятельство удручало и озадачивало её дочь.
Как-то сами собой Тае пришли на память слова матери, которые та сказала ей незадолго до болезни.

- А помните, мам, как вы мне сказали (Тая с малолетства обращалась к матери на «вы», она сама пришла к этому, наверное, потому, что Елизавета Дмитриевна, скорее годилась ей по годам в бабушки, чем в матери): «Вот, насобираю столько-то денег и можно уже умирать…» - присев на краешек постели, напомнила она матери негромко сказанное когда-то.

- И что? – Елизавета Дмитриевна посмотрела на дочь не понимающе.

- Нельзя было так говорить! Не надо было давать себе такие установки и программировать свою судьбу. Написано же: «Не искушай Господа Бога твоего» и «Не ваше дело знать сроки»! - Тая укоряющее посмотрела на свою собеседницу. У Елизаветы Дмитриевны не нашлось слов для ответа, она только вздохнула, словно осознавала ошибочность своих слов и неправоту былых суждений.

После возвращения с местного рынка Тая пробыла у матери не один час. Всё это время обе женщины негромко разговаривали. Елизавета Дмитриевна интересовалась домашними делами и другими новостями, сокрушалась о том, что ещё не в состоянии подняться с койки без посторонней помощи и не может обслуживать саму себя. Тая утешала и ободряла её как могла.

И вот подошло время молодой женщине уезжать домой, в город. Их прощание и на этот раз не обошлось без слёз, без взаимных горячих рукопожатий. Мать и дочь расставались снова, не ведая свидятся ли они опять. Им только оставалось, что безоговорочно предать все свои страхи и трудности в руки Всевышнего и полагаться на Его милость.

Вечером, приехав домой, Тая позвонила по телефону жене одного из пасторов Дома молитвы, которая работала терапевтом в городской поликлинике, чтобы проконсультироваться у неё по поводу перевода матери из районной больницы в городской стационар. Инна, так звали жену пастора, посоветовала Тае записаться на прием к участковому терапевту и с ней решать этот вопрос. Таю обнадежил совет знакомого терапевта. Ей подумалось, что ещё не все потеряно, и окно возможностей может распахнуться для неё завтра во всю ширь, и желанное осуществится непременно.

Поздно вечером перед сном женщина попросила дочь и сына совершить молитву вместе с ней о выздоровлении их бабушки. Они образовали круг, взялись за руки и, склонив головы, начали по очереди молиться во имя Иисуса Христа. «Доныне вы ничего не просили во имя Моё; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна». Эти слова жили в сердце Таи, питали её надеждой и энергией, хотя читать Библию у неё не было физических сил, как и не было свободного времени для этого.

Около полуночи, когда дети уже спали, и глаза женщины смежались от усталости и бессилия, ей удалось пролистать по просьбе матери несколько номеров местной газеты «Бабушка», которая сплошь состояла из рецептов народной медицины, присылаемых читателями в редакцию издания.

Тая отобрала пару номеров с советами, подходившими под предполагаемый диагноз её больной (дежурные врачи, с кем ей пришлось общаться в последние два дня, делали одинаковые предположения: у старушки так могла проявить себя язва двенадцатиперстной кишки, однако установить точный диагноз пока было невозможно — без анализа гастроскопии это сделать безошибочно было нельзя), чтобы захватить их завтра с собой в больницу. Так завершился второй день горестей Таи.




               
Глава четвертая
                Вихрем бедствия гонимый Без кормила и весла, В океан неисходимый Буря челн мой занесла. В тучах звездочка светилась: «Не скрывайся!» - я взывал; Непреклонная сокрылась; Якорь был – и тот пропал. Все оделось черной мглою; Всколыхалися валы; Бездны в мраке предо мною; Вкруг ужасные скалы. «Нет надежды на спасенье!»- Я роптал уныв душой…                В. Жуковский, «Пловец».



Начиная со среды по утрам Тая уже безропотно и мигом вскакивала с постели, едва будильник подавал свой сигнал. После подъёма она устремилась в ванную комнату, чтобы умыться. Новый день настал, но начинать его у Тае не было никакого желания. Женщина стояла перед узким зеркалом с полочкой, на которой громоздился большой пластиковый стакан в виде красного сапожка с зубными щетками и тюбиком пасты, и все не решалась приступить к процедуре умывания.

Она смотрела равнодушно на свое отражение в зеркале, и ничто не шевельнулось в ее душе. На нее из-за зазеркалья смотрело странное существо с потухшим взглядом, взъерошенными волосами и совершенно безжизненным мертвенно-бледным лицом.
В эту минуту Тая не была противна себе, ей было просто безразлично то, что она увидела. К чему прихорашиваться, если в ее жизни случилось такое горе! Кто знает, что ее ждет впереди?! Увлекаемая круговоротом свалившегося на неё несчастья она словно теряла себя, утрачивая интерес к жизни.

«Ты должна следить за собой», - вдруг проговорил внутренний голос твердо и безапелляционно.

Этот призыв подействовал на женщину, словно холодный душ - он быстро взбодрил её и привел в чувства.

Тая живо умылась, причесалась и, схватив один из номеров «Бабушки», которые отобрала еще с вечера, поторопилась заглянуть на кухню, чтобы начать там привычную утреннюю возню. В это утро впервые и до дня выписки ее матери из больницы, она готовила для своей больной отвар из овса. Рецепт его приготовления дошел до наших дней еще со времен Древнего Рима и Раннего Средневековья, как заверял автор газетной статьи.

«Лекарства лекарствами, но немного органики не помешает, - решила Тая. - В нашей медицине почему-то так повелось: одно лечим – другое калечим. Поэтому, народные средства не будут лишними. Они подчас не менее эффективны и, как правило, более щадящие для людей, ослабленных болезнью».

Перед выходом из дома женщина тщательно подбирала одежду, помня недавний внутренний приказ.  Она оделась неброско, даже скромно, но со вкусом. Темные сдержанные тона преобладали в ее наряде, что вполне соответствовало ее внутреннему состоянию.

Наконец, её пепельно-русые волосы были уложены, маленькие аккуратные губы подведены неяркой губной помадой. На щеках появился слабый румянец. Тая взглянула на себя в зеркало в прихожей и осталась довольна собой. Не без удивления, глядя на своё отражение, она отметила про себя, вздыхая: «Неужели я могу так действовать, когда моё бедное сердце разрывается от отчаяния и безысходности, тоскует и томится день и ночь?»

Праздники, которые так навредили женщине, к счастью, закончились и начались обычные будни. До начала работы Тая поехала в поликлинику, чтобы взять номерок к участковому терапевту. У нее была твердая уверенность в том, что участковый врач принимает по средам с утра.Тая уже предвкушала разговор с медиком и безоговорочное решение проблемы, которая не давала ей покоя, который день.
Однако в регистратуре ей сообщили о том, что участковый терапевт будет работать только с 14.00 и выдали номерок на конец рабочего дня. Значит, их встреча переносится на более позднее время. Такой неожиданный поворот событий Таю несколько раздосадовал. Забрезжившая на горизонте надежда бесследно начала исчезать, как утренний туман, но женщина не спешила с ней расставаться. Она верила несмотря ни на что, что все еще может устроится - пусть и позже.
С противоречивыми чувствами и упавшим настроением Тая отправилась на работу. В этот день, к ее великому удовольствию, заведующий кафедрой, седовласый профессор почтенного возраста, где она работала, распустил сотрудников по домам раньше обычного.

Увидев подчиненную в холле, он поинтересовался ее делами. Тая не стала скрытничать и пожаловалась своему начальнику на трудности, с которыми столкнулась, и тот, выслушав, коротко сказал:
- Узнай в какую больницу города можно перевести мать, и я договорюсь с кем надо.
В душе женщина порадовалась такой удаче. В ее беде нашелся вовремя влиятельный покровитель, и ей подумалось, что больше беспокоиться не о чем. К концу дня непременно все может решиться положительно: ведь у нее все еще оставался шанс и, кажется, появился большой плюс к нему.

Дома Тая быстро собралась в дорогу. Оставшись один на один со своей бедой и проблемами, лишенная всякого руководства и поддержки со стороны, она как-то за считанные дни повзрослела, если можно так сказать о женщине ее возраста, и перестала быть «маминой дочкой». Ее больше никто не опекал, не направлял и не понуждал ограничивать собственную волю. Тая могла самостоятельно принимать решения и неплохо ориентироваться в происходящем, несмотря ни на что. Ее чувства, мысли и желания были направлены к одной цели. И на другие дела она себя не расходовала. Источник слез, одолевавших ее в предыдущие дни, иссяк сам собою, едва женщина начала сознавать, что самое лучшее для нее – смириться и не противиться судьбе, впадая в отчаяние.

В одной из книг Библии, «Екклесиаст», сказано: «Во дни благополучия пользуйтесь благом, а во дни несчастия размышляй». Этим Тая занималась непрестанно. Со временем она пришла к пониманию, даже к смиренному и безропотному принятию того, что в этом мире существуют две вещи, совершенно не подвластные воле человека. Их следует принимать такими, какие они есть. Это жизнь и смерть. Первое всех безусловно окрыляет и радует. Второе – неосознанно страшит и ужасает потому, что «человек не властен над духом своим, чтобы удержать его, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе».

Как птица в высоком стремительном полете, расправив крылья, отдается на милость несущему ее воздушному потоку, так Тая вверяла себя в минуты душевного просветления в руки Бога потому, что «милости Господней полна земля».

Женщина наблюдала слабость и немощь бедной матери, и ее сердце разрывалось от жалости к ней и жгучего чувства безысходности. Она ухаживала за своей больной, как когда-то ухаживала за своими малышами и понимала, что во всем этом проявляется своеобразный круговорот человеческой жизни, земного бытия: родители, молодые, здоровые и полные сил, выхаживают своих слабых, беззащитных детей затем, чтобы те, окрепнув и повзрослев, заботились о них, ставших уже немощными и бессильными в их преклонные годы.

Тая не хотела задумываться о своем будущем. Она не гадала о том, что ожидает ее впереди. Она просто знала, что, как бы там ни было, она будет жить потому, что должна – у нее дети. Она верила наперекор судьбе в то, что Господь не позволит утлой лодочке её жизни, так пострадавшей прежде от житейских невзгод и всё ещё круживших над ней ненастий, пойти ко дну или разбиться в щепки о прибрежные камни жестокой реальности. Ей нужно было приспосабливаться к новым жизненным условиям, приучать себя к дисциплине, порядку и терпению, и преуспевать в этой жизненной науке изо дня в день.

Полдороги до Станицы Тая проспала в маршрутке – сказывалась нехватка ночного сна. С этого дня она завела себе обычай переобуваться в маленьком холле хирургического отделения в пляжные шлепанцы, покрытые джинсовой тканью, которые приобрела по дешевке специально для этих целей. Помотавшись по городским больницам, насмотревшись на разного рода строгости и требования, она решила не преступать их в районной больнице. Все-таки отделение хирургии. Его необходимо содержать в чистоте, поэтому должны соблюдаться определенные нормы и правила: ведь здесь борются за жизнь людей. Но, кажется, она была единственной из посетителей, кто придерживался такого порядка. Все остальные без зазрения совести маршировали по темно-серому плиточному полу коридора, а потом в чём пришли прямо с улицы — так и направлялись в палаты. Но такое пренебрежительное отношение посетителей к порядку мало волновало Таю – она просто делала то, что считала нужным, до остальных ей не было никакого дела.

В палате, ухаживая за матерью, наводя порядок в ее тумбочке и выставляя привезенные из дома продукты, женщина узнала, что ее желал видеть лечащий врач ее больной. Наивно полагая, что таковым являлся уже известный ей Валерий Борисович, Тая собралась подойти к нему: зачем-то она опять понадобилась.
Но соседка Елизаветы Дмитриевны по палате Люба, женщина средних лет с приятным миловидным лицом и масляными глазками, заметила ей, что лечащего врача ее матери зовут иначе, а именно Иван Васильевич. Замечание пациентки заинтересовало Таю: значит, ей предстоит познакомиться сегодня с еще одним доктором, третьим по счету. И какое счастье, что это будет, наконец, их лечащий врач. Тот, с кем они будут впредь иметь непосредственное общение, и кто будет вести историю болезни матери и отвечать за ее лечение. Тая поймала себя на мысли, что она как-то  упустила из виду, а может просто не потрудилась задуматься над тем, что в день знакомства с Валерием Борисовичем последний только дежурил, а ее мать положили в больницу днем раньше, и тогда мог работать совсем другой доктор.
Завершив свои дела милосердия, Тая отправилась в ординаторскую. Постучав, она вошла в уже знакомую комнату. Там находилось двое мужчин в белых халатах. Один из них, помоложе, лет тридцати, стоял неподалеку от двери. Почему-то именно на него женщина обратила внимание после того, как войдя и извинившись, она проговорила негромко:

- Мне нужен лечащий врач мамы, Иван Васильевич.

Однако отозвался другой человек, тот, что был постарше. Он сидел за столом напротив входной двери и что-то старательно писал. Тая коротко представилась, и доктор, едва взглянув на неё, пообещал подойти к ней и её больной. С этим женщина покинула ординаторскую.

Через несколько минут, Иван Васильевич появился в палате № 7 в сопровождении молодого медбрата и всё повторял озабоченно, остановившись у койки Елизаветы Дмитриевны:

- Да, бабушку надо в город, надо непременно в город…
Но к моменту его появления в палате ход мыслей старушки изменил своё направление на 180 градусов. Новые попытки и старания дочери забрать её в городскую больницу показались Елизавете Дмитриевне напрасными, даже ненужными. Она рассудила по-своему, что лучше для неё задержаться в этом хирургическом отделении, где медперсонал сумел остановить желудочное кровотечение и начал успешно проводить лечение. К чему прерывать их старания, подвергая возможно её жизнь опасности при транспортировке?

Желание старушки оставаться в районной больнице, высказанное вслух, одобрили слышавшие её разговор с дочерью товарки по палате. Тае оставалось только вздыхать и смиряться с волей матери: больные люди всегда капризничают и лучше им не перечить. В безмолвном согласии она приняла решение Елизаветы Дмитриевны, мнение которой всегда уважала, почитая её годы и природную мудрость.  Тая поняла, что визит к участковому терапевту упразднялся сам собой.
Женщины сообщили лечащему врачу о желании Елизаветы Дмитриевны продолжать лечение на месте, в стенах хирургического отделения. Иван Васильевич, выслушав не без удивления пожелания больной, пообещал расписать для неё весь курс лечения и спустя минут 10 сделал это. Тае опять пришлось раскошелиться на приличную сумму, чтобы приобрести в аптеке по соседству со зданием больницы необходимые лекарства для матери.

В этот день она впервые после знакомства с Иваном Васильевичем подошла к нему по собственной инициативе. Тая решила: раз её больная определилась с местом лечения и у неё появился свой лечащий врач, значит, теперь можно спокойно обращаться к нему с вопросами, ведь другие врачи уже принимали её и давали советы.
 Когда Тая  оказалась перед столом лечащего врача в ординаторской, то увидела, что тот был занят. Немного навалившись мощным торсом на верхнюю панель стола, он сосредоточенно писал в своих бумагах.  Таю это обстоятельство несколько смутило, она извинилась за непрошенное вторжение, готовясь уйти. Но доктор порывистым тоном небрежно бросил ей фразу, не отрываясь от своей писанины:

- Я занят все время, и вам не дождаться, когда я освобожусь. Поэтому подходите безо всякого…

Это разрешение успокоило Таю, и она уверовала в то, что врачи в этом отделении и в самом деле замечательные и приятные люди. Они нравились ей все больше и больше своей простотой и открытостью.

- Хорошо, благодарю, - ответила женщина и присела на краешек стула, на который ей указали.

Позиция, которую Тая отныне была обречена занимать, подходя с чем-нибудь к доктору, оказалась не совсем удобной. Она могла наблюдать своего собеседника только со стороны и видела его лицо лишь в профиль. Для неё это было непривычно. Изредка Иван Васильевич поворачивал к посетительнице свое бледное лицо, давая какие-нибудь ответы на волновавшие её вопросы или свои наставления по уходу за больной. И все время продолжал делать какие-то записи, уткнувшись носом в бумаги.
Всё это совершенно не способствовало тому, чтобы Тая могла хорошенько рассмотреть и запомнить лечащего врача матери в лицо. К тому же, когда она увидела его впервые, внешность этого человека показалась ей не броской, заурядной и ничем особо не примечательной. Такой в толпе пройдет мимо в городе – и не заметишь. И потом перенесенный стресс, связанный с болезнью матери, и переживания, возникшие на этой почве, подточили её способность запоминать. Наверное, поэтому облик доктора особо не запомнился Тае, хотя память на лица у нее всегда была хорошая.
Иван Васильевич был среднего роста ладного телосложения. Его лицо, поблекшее и немного помятое, обладало хорошо ухоженной кожей для мужчины сорока с небольшим лет. Черты лица были невыразительные и лишенные особой привлекательности, заключенные в рамку прямых русых волос.

Таю поразили глаза этого человека, светло-серые с холодным проницательным взглядом. В начале знакомства его глаза казались женщине совершенно бесцветными, словно выцветшие прошлогодние васильки. Их внешние уголки были слегка опущены, от чего они всегда казались немного грустными. В глазах Ивана Васильевича было что-то необыкновенное, совершенно не поддающееся пониманию. По ним Тая узнавала лечащего врача матери среди снующих по коридору отделения людей.

Доктор, как человек и как мужчина, не произвел на Таю никакого впечатления. Было очевидно, что он оказался не в её вкусе, поэтому она обращала на него внимание чуть больше, чем на письменный стол, за которым тот работал с завидным прилежанием, корпя над историями болезни пациентов — и лишь тогда, когда ей нужно было выудить из него нужную информацию.

Имя лечащего врача Тае тоже не понравилось изначально. «Иван – крестьянский сын», - крутилось у нее в голове в первые минуты знакомства, вызывая в ее душе полное чувство неприятия, чему были свои причины, до конца неосознанные. Но потом женщина пришла к убеждению, что это имя совершенно не шло его обладателю. С большей охотой она окрестила бы этого сельского эскулапа в Юрия Андреевича. Так звали знакомого доктора, работавшего в спортивном корпусе университета, и это имя вечно вертелось у нее на языке. Когда ей надо было обратиться к лечащему врачу, напоминала себе всякий раз: «Нашего доктора зовут так же, как зовут коменданта нашего корпуса, — Иваном Васильевичем».

Тая не испытывала никаких угрызений совести за-за того, что в ее душе не возникли особого рода симпатии к человеку, лечившему ее мать, и не хотела копаться в себе, разбираясь почему так вышло. Ей было довольно того, чтобы он оказался толковым специалистом в своей области.

Тогда женщину волновал вопрос о специальной диете для ее больной и о том, какие новые продукты уже можно вводить в ее рацион. Иван Васильевич что-то рассказывал ей, советовал. Между делом он как бы невзначай поинтересовался, почему она с матерью все-таки решили остаться в районной больнице и здесь продолжать лечение старушки, а не в городе. Тая ответила прямо без обиняков: это было решение ее матери, а ей оставалось только спокойно принять волю родительницы и не перечить.  Но про себя женщина подумала не без усмешки: «Неужели этот сельский эскулап полагает, что больница, в которой он работает – самая лучшая на свете, и только по этой причине мы вынуждены здесь задержаться?!»

Иван Васильевич в продолжении беседы заметил, что больная все-таки нуждается в донорской крови.

«Наконец-то я услышала подтверждение собственных мыслей и догадок, так донимавших меня, из уст доктора»! – подумала Тая, воспрянув духом.

Сидя подле лечащего врача, скорее себе, чем ему, женщина проговорила вслух: - Как мне нравится настоящий период моей жизни. Передо мной непрестанно возникают все новые и новые задачи, которые непременно надо решать.

Иван Васильевич даже бровью не повел, оставшись безучастным к монологу посетительницы, и молча продолжал марать бумаги, лежавшие перед ним. Разговор как будто был завершен, и Тая поднялась со стула, чтобы уйти. Но для нее оставался не до конца понятным вопрос, связанный с донорской кровью. Где ее достают и что для этого надо делать, она не знала.

Искренне, не скрывая своего незнания и некоторой растерянности по этому случаю, женщина призналась:

- Донорская кровь… Извините, знаете, я все еще не могу отойти от перенесенного стресса… И потом я понятия не имею, куда мне обращаться за этим и что предпринять.

Иван Васильевич посмотрел на Таю выжидательно, словно подбирая слова для ответа. Стального цвета глаза его не раз окинули посетительницу взглядом с головы до ног.
Доктор всегда говорил, как показалось Тае, каким-то недовольным, резким тоном. Однажды ей случилось стать невольным свидетелем разговора лечащего врача с одним посетителем. Последний справлялся у Ивана Васильевича о том, как тому работается в районной больнице. На что доктор ответил в своей манере порывисто и раздражённо:

- Да если бы не эта писанина, работа здесь была бы что надо!

Еще тогда Тая отметила про себя, что у Ивана Васильевича голос человека, вечно чем-то недовольного. Но с ним, ей, как говорится, детей не крестить, и женщина предпочла не обращать никакого внимания на манеру сельского лекаря разговаривать, пропустив услышанное мимо ушей, тем более что к ней это нисколько не относилось.
 Иван Васильевич принялся объяснять Тае откуда берется донорская кровь все тем же резким с нотками раздражения голосом. Женщина стояла перед доктором и слушала его, опустив голову, как школьница перед распекавшем за плохие знания учителем, и недоумевала: «И зачем так сердиться?  Ведь я пережила такое потрясение, мою растерянность можно понять и потом, откуда мне знать все тонкости добычи донорской крови, если такое случилось в моей жизни впервые».

Напоследок лечащий врач еще раз настоятельно повторил, как важно её больной получить донорскую кровь и чем скорее, это случится, тем лучше. По его словам, кровь имелась у них в наличии, и как только Тая привезет справки из городского Центра донорской крови, Елизавете Дмитриевне сделают переливание немедленно. Тая пообещала в свою очередь решить эту проблему незамедлительно, хотя у неё ни в чем не было уверенности, помня свои неудачные попытки с переводом матери в городскую больницу.

В ординаторской они были не одни. Уже знакомый Тае Валерий Борисович, как она заметила, молча наблюдал за разговором коллеги с посетительницей сидя за своим столом у окна, и Тае было очень жаль, что она имела дело с другим доктором, а не с ним.

В раздумьях женщина покидала ординаторскую. Пытливый взгляд холодных светло-серых глаз Ивана Васильевича проводил её до самой двери. Тае трудно было понять, что он выражал. Она предположила, что у доктора о ней сложилось не очень лестное мнение. Но разве это могло обеспокоить её сколько-нибудь? Женщина меньше всего думала об отношении к себе окружавших в те дни людей по той причине, что все они были ей глубоко безразличны, неинтересны и даже чужды.

Тая вернулась в палату и, присев на краешек больничной койки, стала советоваться с матерью:

- Что же теперь мне делать? Где искать вам доноров?

Старушка, услышав рассказ дочери о рекомендованном ей лечащим врачом переливании донорской крови, сперва обрадовалась, но потом на смену её радостному настрою пришла озабоченность и уныние. Елизавета Дмитриевна начала делать какие-то предположения, называть имена возможных доноров из числа их знакомых и соседей по дому. Потом расстроилась до слёз, предвидя, что упомянутые ею люди едва ли согласятся пойти на это.

Тая, сидя рядом на больничной койке матери, словно не слышала слов последней. Молодой женщине пришла в голову одна спасительная мысль. Была среда. Как раз в этот день по вечерам в молитвенном доме проводились собрания, на которые Тая обычно не ходила из-за занятости на работе, ограничиваясь воскресными посещениями Дома молитвы. Ей нужна была реальная помощь, и она знала, что сможет получить её только там. Она чувствовала, что так и будет, и её уверенность крепла с каждой минутой.

Тая высказала свои соображения матери, и Елизавета Дмитриевна, ободренная услышанным, благословив, отпустила дочь без лишних разговоров.
Покидая больницу впервые с легким сердцем, окрылённая надеждой и верой, Тая взглянула на циферблат наручных часов. По времени она успевала на собрание, но поторопиться ей всё-таки не мешало.





Глава пятая

                Нет надежды на спасенье!» - Я роптал уныв душой… О безумец: Проведенье Было тайный кормщик твой. Невидимою рукою, Сквозь ревущие валы, Сквозь одеты бездны мглою И грозящие скалы, Мощный вел меня хранитель. Вдруг – все тихо! Мрак исчез; Вижу райскую обитель… В ней трех ангелов небес…
                В. Жуковский, «Пловец»




Приехав заранее в город, женщина обнаружила, что Дом молитвы был уже открыт, радушно принимая своих завсегдатаев и гостей. Прямо с порога она увидела одного из диаконов, седовласого мужчину в строгом костюме, и попросила служителя уделить ей несколько минут для беседы. Они уединились в небольшой комнате, где проводились обычно воскресные занятия с детьми. Незаметно к ним присоединились ещё два брата по вере. В их числе Тая, к своей радости, увидела брата Мишу, которого любила особенной любовью, и ей всегда было приятно общаться с ним. Тая находила этого высокого, худощавого сорокапятилетнего мужчину со смуглым, загорелым лицом, густой копной чёрных волос и жгучим взглядом тёмно-карих глаз очень одарённым проповедником и неординарным человеком, хорошо образованным и имевшим большой кругозор и познания в разных областях человеческих знаний, хотя он и работал в каком-то ЖЭКе простым слесарем.

Как-то в один из воскресных дней Тая услышала проповедь, которую с кафедры читал собравшимся людям брат Миша, о последних днях человечества, обреченного праведным судом Божьим за свои грехи на страдания и гибель. Таю не столько впечатлило содержание проповеди, сколько способ подачи её проповедником, возвещавшего с кафедры о конце света. Загорелое лицо жилистого мужчины, привычного к тяжелому физическому труду, было одухотворено, глаза излучали какой-то манящий неземной свет, голос был призывным и властным. Он словно преобразился и предстал перед своими слушателями в образе воина света, призывая братьев и сестер во Христе приготовить себя к последней битве во имя Господа.

Всю дорогу домой, находясь в городском транспорте, Тая размышляла об услышанном в стенах Дома молитвы. Ближе к вечеру она записала сходу пришедшее ей в голову стихотворение на клочке бумаги (почему-то самые удачные стихи ею записывались именно на том, что следовало бы выбросить и не смотреть, где упадет):
«Величествен, прекрасен и грозен, как Судья,                Стоит на грани мира и грани бытия Небесных сил Воитель и Господин огня,                Дух нечисти губитель, предвестник Гнева дня.                Его пылают очи немеркнущим огнем,                Он облачен в доспехи, вооружен мечом.                К последней битве с миром готовит он себя,                У ног его секира, чтоб биться жизнь губя,                Чтоб в месиве кровавом иной мир был рожден,                И враг извечный Бога навеки поражен,                И предан поруганью, забвенью навсегда!                Гряди же время брани, и твердой будь рука!»
 
Конечно, это стихотворение она посвятила ему, необыкновенному и единственному в своем роде, возлюбленному брату во Христе.

Тая хранила в памяти время, когда она сблизилась с Мишей на столько, что смогла доверить ему сокровенную тайну ее души: она занимается сочинительством, которым увлеклась еще в детские годы. Не без интереса, став быстро другом и доверенным лицом, Миша попросил Таю показать ее работы. После ознакомления с их содержанием между ними сама собой завязалась переписка, в которой обсуждались робкие попытки молодой женщины сочинять и рассматривались результаты её неуверенных стараний быть хорошей рассказчицей разных историй.
 
С тех пор Тая прятала в ящике своего письменного стола письма брата Миши, одно из которых было посвящено анализу очередной главы романа, над которым Тая корпела в те дни, исписывая небрежным отрывистым почерком черновую тетрадь.

«Можно быть и «в русской шляпе большой, но с индийскою душой» - писал ей брат Миша в этом письме, - «Чья у тебя душа, Тая? Ты живешь на своей родной земле. Она тебя кормит, духовно оплодотворяет. И вот ты рождаешь своих возлюбленных духовных чад. Но почему они у тебя иностранцы? Один был красивый немец, другой малый англичанин. Может духовное оплодотворение твое не естественное, а искусственное?

У Достоевского – естественное. Он пишет о том, что лучше всех в мире знает: о своей земле, о своем народе, о том, что видел, прочувствовал и пережил. По-настоящему вдохновленный писатель, пропускает все это через свое сердце, душу и разум.

«И слово стало плотью». Для меня убогая могилка с деревянным крестиком на деревенском погосте в какой-нибудь российской глубинке воспринимается как естественное, живое отражение былых событий. А холодный и серый могильный камень милой Бетси – это только твое искусство.

Достоевского я предложил тебе именно для того, чтобы ты в своих творческих изысканиях не слишком отрывалась от своей грешной земли. Какой нелепостью было бы для Достоевского или Пушкина писать о холодных лондонских туманах. А для Д.О. Смита или А.К. Дойля – о холодных домах и голодной жизни бедных обездоленных жителей Петербурга.

Патриотизм — это не только чисто человеческое понятие. Верность своей земле – это верность Богу, так как Он дает ее каждому народу – «Господня земля и все, что на ней обитает». В твоих небесных устремлениях затерянная, ободранная и обобранная до нитки несчастная твоя Родина стала для тебя незначительной. Иосиф в Египте стал вторым после фараона. Египет тогда был центром мировой цивилизации. Его культура, наука, технологии, медицина, архитектура остаются загадкой до сегодняшнего дня.

Но Иосиф, будучи вторым лицом в государстве, по происхождению являлся сыном пастуха. И он хорошо знал, что значит открыть фараону и остальным египтянам свое происхождение. «Ибо мерзость для египтян всякий пастух овец». Но он не пренебрёг своей землей, своей семьей в своих небесных устремлениях. Не постеснялся привести грязных, голодных пастухов в дырявых халатах в царский дворец и сказать правителю: «Вот семья моя из земли Ханаанской». Из этой семьи произошел народ избранный, любящий Бога и землю обетованную.

Мы в своих небесных устремлениях можем отталкиваться только от нашей несчастной Родины. Когда все народы предстанут перед Богом, где бы человек не жил, он предстанет вместе со своим народом, каким бы он незначительным нам не казался. Если мы – не соль нашей земли, то кто мы тогда на ней? Не будучи светом и солью своей земли нужны ли, мы Богу со своими небесными устремлениями? Великая награда на Небесах дается за конкретные дела на земле.
Дух, живущий во мне, не делает меня безучастным к народу.
С уважением твой брат во Христе Миша.
P.S. Писать тебе хотелось о другом. Прости.»

Тая всегда снисходительно относилась к критике друга. Он бесспорно был сильным проповедником, сам составлял свои проповеди, которые выходили у него логически стройными и удачно скомпонованными, был убедительным оратором и скрупулёзным исследователем Божьего Слова.  Его проповеди были возвышенными, исполненными силы и мудрости, наполнены живой атмосферой. Он произносил их самозабвенно, словно дышал ими.

Одного не знал брат Миша: за всю свою жизнь Тая прочитала немало произведений европейских и британских классиков, пару из которых даже пыталась читать в оригинале на английском. Она была пленена их манерой изложения, богатством и образностью языка, галереей удивительных героев и прекрасных героинь, и ей казалось, что та эпоха и те люди были ей ближе и понятнее, чем окружавший её современный мир с его обитателями. Более того, она не раз неосознанно тосковала о том времени, стране и людях, словно именно тогда и там она прожила счастливую жизнь, утраченную теперь навсегда. Английский ей давался легко, у неё было развито чувство языка, и она любила его так, словно в другой жизни он был её родным языком, но поначалу почему-то очень боялась говорить на нём, не узнавая собственного голоса.

Сколько Тая помнила и осознавала себя в этой жизни, она всегда что-то сочиняла. Это были и фантастическая повесть о космических путешествиях, и готический роман с его тайнами и привидениями, и стихотворные пьесы в духе Лопе де Веги, и разные поэмы, стихи, рассказы и зарисовки на исторические темы. Её первые попытки проявить себя в области изящной словесности относились ко времени учёбы в пятом классе обычной средней школы, когда ей было не больше двенадцати лет. Но о своих потугах и пробах пера девочка  никому не смела признаться, даже матери, вечно таясь от неё и скрывая увлечение литературным творчеством.

Почти всем её начинаниям, увы, не суждено было дожить до логического конца. В детские и отроческие годы Тая не отличалась постоянством вкусов, была легко увлекающейся и импульсивной натурой. Стоило ей только понять систему увлекшего её занятия, достичь в нём первых и, по большей части, незначительных успехов, как вскоре она теряла к нему всякий интерес.

Её собственные герои приходили к ней во сне, что-то рассказывали о себе, или вдруг средь бела дня она начинала думать о них, словно они были её старыми друзьями, всегда интересные и желанные. Тая мечтала написать о них новеллу или повесть, всё равно что получится. Но без конца то начинала, то бросала своё сочинительство, не уверенная ни в себе, ни в своих силах, ни в своих способностях и желаниях. В итоге нескольких лет неумелых попыток что-то написать у молодой женщины в книжном шкафу скопилось несколько папок с набросками к разным романам. Они регулярно добавлялись и со временем образовали внушительную стопку. Своё нерассказанное творческое наследие Тая держала в недоступном для домашних месте — подальше от чужих глаз.

К тому же, её настоящее окружение – братья и сестры по вере – относились к литературе и литературному творчеству, как к чему-то мирскому, грешному и непотребному, что ещё больше усугубляло неверие Таи в свои способности и рубило под корень её взращённое еще с детских лет желание заниматься сочинительством. Став последовательницей Христа, женщина пришла к непоколебимому убеждению, что ей никогда не написать ни одной достойной внимания вещи, поскольку она совершенно не знает, как это делается по-настоящему, потому что соответствующего образования у неё нет и уже не будет.

Однако Тая не унывала, не падала духом. Она занимала себя, чем могла под кровом молитвенного дома, давая выход своим природным способностям и внутренней потребности сочинять, слагала стихи на духовные темы, пела в хоре (у нее оказался не сильный, но изящный сопрано), разучивала самостоятельно духовные гимны из сборников, иногда сочиняла к своим стихотворениям  незатейливые, но очень благозвучные мелодии, вдохновенно исполняла их а капелла перед собранием верующих на воскресных богослужениях, благо ей это позволялось, как хористке.

Со временем женщина пришла к убеждению, что она, если перефразировать одну известную песню 90-х годов, зря за роман себя считала – она всего лишь маленький сонет.  Стихосложение ей как-то давалось легко, наверное, из-за краткости формы. У нее на этом поприще даже было одно, маленькое, но очень значимое достижение.
Как-то в одной из городских газет редакция пригласила всех желающих поучаствовать в выпуске летних номеров газетного издания, прислав свои стихи по указанному адресу. Тая отправила три собственных стихотворения, самые на ее взгляд удачные, которые были написаны еще в годы юности. Прошла неделя, другая. Ее стихи в газете не напечатали, и женщина потеряла всякий интерес к этой затее. Она думать забыла о ней, как вдруг одна сестра по вере, с которой Тая была дружна, после воскресного собрания протянула ей сложенную вчетверо газету с напечатанным на последней странице небольшим стихотворением Таи. Последняя просто отказывалась верить своим глазам, вглядываясь не без удивления и восторга в газетные строчки, когда прочитала заголовок и ниже свой небольшой поэтический опус:
«Амазонка»
 
Я – дочь степей. Отец мне – Небо, а мать – Земля. Степной покров – мой род, полынь – сестра моя. Мой друг – мой конь. Взнуздаю, вскачь пущу И ветра буйства пьяные смирю и укрощу. Мой меч – любимый мне и муж. Он не боится ливней, бурь и стуж. В годину тяжкую на выручку придет, От смерти лютой он меня всегда спасет. Мне косы стягивает венчик рос. Я – женщина, но я не знаю слез. Привыкла равно я держать в своих руках И зеркало, и меч, и власть в степях.

Домой Тая в тот день явилась окрыленная нежданным успехом. Её разрумянившееся лицо сияло едва сдерживаемой улыбкой, глаза блестели от радости. Но никто из домашних не выказал готовности разделить с ней её восторг: дети были слишком малы, чтобы что-то понимать, а Елизавете Дмитриевне, человеку очень практичному и прагматику по натуре, ни стихи, ни какое-либо другое литературное творчество не были ни близки, ни понятны. Она считала это пустым занятием, особенно если его плоды не были направлены на прославление Господа Иисуса Христа и Вседержителя. Пожилая женщина только безразлично пожала плечами в ответ на радостное сообщение дочери: мол, ничего особенного и интересного в этом нет - в молодости многие маются дурью и пишут стихи. Демонстрация газетной страницы, на которой было напечатано стихотворение Таи, нисколько не тронуло и не заинтересовало Елизавету Дмитриевну…

Тесное общение с братом Мишей закончилось так же неожиданно, как и началось. Воскресным утром, когда мир вокруг утопал в сиреневом цвету, в воздухе пахло весенней свежестью и молодой липкой листвой тополей и берез, в Дом молитвы, где праздновался большой религиозный праздник пришла жена брата Миши, женщина, миловидная, стройная с тревожным ищущим взглядом, но далекая от учения Христа и особо не желавшая разделять убеждения мужа. Позже Тая поняла, что эта женщина приходила посмотреть на неё, чтобы убедиться: не составляла ли некая сестра по вере ей конкуренцию, не угрожала ли благополучию и целостности семьи.
Какое-то время после этого друзья не виделись. То Тая тяжело болела, то Миша уезжал надолго куда-то на заработки. А когда они снова увиделись в конце лета, молодая женщина начала сторониться брата по вере или ограничивалась короткими приветствиями при встрече. Они словно избегали друг друга. Но однажды Миша не удержался и, подойдя к Тае, которая поливала цветы на клумбе во дворе молитвенного дома в сторонке от остальных, признался искренне:

- Знаешь, о чем я мечтаю?

- Нет, - ответила Тая, потупив взор. - И, о чем ты мечтаешь?

Брат Миша помедлил немного, но потом оживился и заговорил совершенно серьезным тоном с нескрываемыми нотками грусти в голосе:

- Я мечтаю нарядить тебя мальчиком, спрятать твои длинные волосы под соломенной шляпой так, чтобы никто не узнал, и отправиться вместе с тобой в далекое путешествие проповедовать Христа.

Это неожиданное признание тронуло Таю своей искренностью. Оно не застало ее врасплох, хотя удивило немало. Молодая женщина склонила голову, вздохнув, потом посмотрела собеседнику в глаза и проговорила решительно:

- Миша, считай, что я переоделась в мальчика, и мы вместе с тобой отправились в дальний путь… Только ты и я.

Их любящие взгляды встретились… Они улыбнулись друг другу безрадостной улыбкой… И разошлись, казалось, навсегда в разные стороны…

С тех пор прошло несколько лет и теперь, умудренные опытом и годами, проведенными в стенах Дома молитвы, каждый из них, занимаясь чем-то своим на избранном поприще, смог научиться относиться к другому ровно и с уважением, поддерживать друг друга по-товарищески словом и делом.

Устроившиеся за круглым столом в детской комнате братья по вере во главе с диаконом внимательно смотрели на Таю в ожидании её рассказа. Женщина не стала медлить, описала коротко собравшимся свою ситуацию.

Потом добавила:

- Если человек, не важно какого он возраста, находясь в болезни, каким-то образом цепляется за жизнь и всё ещё жив, пусть и из последних сил, ему непременно надо помочь. Только потому, что он – человек, высшее создание Божье на земле. Врачи спасают от смерти годовалых младенцев ради их жизни и их будущего. Но кто поручится в том, что из этих спасенных ими детей не вырастут убийцы и негодяи? Никто! Не стоит ли также дорожить жизнями пожилых людей? Ведь они заслужили право на уважение и сострадание со стороны тем, что на своих плечах выносили все тяготы и превратности судьбы?!

На это диакон сказал в ответ женщине:

- Это хорошо, Тая, что Бог открыл тебе так много… Деньгами мы поможем, а вот с донорской кровью будут проблемы, так как не многим нашим братьям здоровье позволяет быть донорами.

Брат Миша, внимательно выслушав сестру по вере, как-то сразу нашелся и подсказал ей одну идею. Год назад в его жизни возникла такая же трудность: одной из его родственниц после операции нужна была донорская кровь. Кто-то научил его, и он пошел в городской Центр крови и нашел там для своей родственницы доноров, людей, сдававших кровь за вознаграждение. Уплатив им по договоренности определенную сумму, получив справки о сдаче донорами крови, Миша обеспечил тем самым переливание крови нуждавшейся в этом женщине, которая находилась в каком-то городском стационаре.

Подсказка возлюбленного брата во Христе Тае показалась достойной внимания. По крайней мере, она увидела в ней выход из своего затруднительного положения и поблагодарила Мишу за совет.

Последний не хотел оставлять Таю одну в беде и сам вызвался помочь ей. Они условились встретиться на следующий день в городском Центре донорской крови в 8 часов утра.

Так и случилось, хотя по своему обыкновению женщина опоздала на встречу, задержавшись на несколько минут.

Брат Миша, зная о её дурной привычке вечно опаздывать, самостоятельно нашел желающих сдать за денежное вознаграждение кровь в офисе Центра. Сперва он договорился с двумя мужчинами, позже нашелся третий.

Так с помощью верного друга Тае удалось заполучить три донорские справки, которые в общей сложности стоили ей месячной зарплаты. На своё счастье, она не была стеснена в средствах (община верующих помогла ей материально) и рада была заплатить любые деньги, лишь бы её матери поскорее сделали переливание крови, которое во многом обещало облегчить неутешительное физическое состояние больной и дать возможность встать на ноги.

Получив на руки заветные формуляры с печатью и не веря выпавшей удаче, женщина поспешила в университет, где работала, чтобы отпроситься у шефа и отправиться в Станицу как можно раньше. Ее без лишних разговоров милостиво отпустили. Многие сослуживцы сочувствовали ей, но находились и такие, кто утверждал, что 78 лет жизни – это прилично по нынешним временам. Довольно и этого – не многие доживают до такого преклонного возраста. Тая безропотно соглашалась с последними, но только отчасти: родителей всегда тяжело терять. С этим тягостным чувством женщина выросла. Оно сопровождало её зловещей тенью всю её сознательную жизнь потому, что в семье она была единственным и поздним ребенком, а у её матери – слабое здоровье и частые сердечные приступы. Тая так и выросла: в одной руке - флакончик с корвалолом, в другой - стакан с водой и ложкой.

Для неё Елизавета Дмитриевна была и матерью, и отцом и всем, кем угодно. Тая помнила её ещё полной сил и энергии, знала, насколько та была волевым, целеустремленным и трудолюбивым человеком. Сейчас от неё прежней осталось лишь былое воспоминание да кипа снимков многолетней давности - Елизавета Дмитриевна никогда не щадила себя, не заботилась должным образом о своём здоровье. В память и в благодарность за прошедшие годы жизни, которые были безраздельно посвящены матерью ей одной и в выполнение дочернего долга, Тая готова была биться, как рыба об лед, только бы старушке это помогло.

Напрасно брат Миша, устремив на молодую женщину пылкий взгляд своих темно-карих глаз, вычитывал ее за излишнюю расточительность во время их следующей встречи: он находил, что Тая довольно переплатила донорам. Последняя в ответ на укоры брата по вере только виновато улыбалась и пожимала беспомощно плечами, стараясь погасить в своем друге волну недовольства выражением искренней благодарности и уговорами не сердиться. Под таким натиском Миша вынужден был уступить, сжав её руку с тонкими пальцами в своей натруженной ладони так, чтобы другие не заметили, в знак согласия и примирения.

Как только Тая переступила порог районной больницы, она обменялась набегу с матерью парой слов, после чего устремилась в ординаторскую, сжимая в правой руке свою добычу – справки о сдаче донорской крови. Женщина спешила передать свои в полном смысле драгоценные бумаги лечащему врачу, довольная исходом дела.
 Постучав в дверь, Тая вошла. Иван Васильевич, как обычно в трудах был тяжких: не покладая рук трудился над кипой бумаг, что громоздились на его столе. Женщине подумалось, что львиную долю его рабочего времени в самом деле «съедали» именно они – уж слишком часто она находила доктора за этим занятием. В таком случае его недовольство можно было понять.

Тая негромко поздоровалась и приготовилась передать доктору свои бумаги. Все её существо напряглось от нетерпения, а лицо озаряла радостная улыбка в первые секунды их встречи. Ей хотелось поделиться с лечащим врачом своей радостью: ей всё-таки удалось быстро и без проблем получить справки, дающие её больной право на переливание донорской крови.
 
Но Иван Васильевич даже не поднял головы, когда женщина с ним поздоровалась, только буркнул что-то себе под нос. Тая поняла, что надо стоять смирно и ждать.
Доктор, наконец, оторвавшись от своих записей, соизволил обратить внимание на посетительницу, которая в нерешительности всё ещё стояла перед его столом. Приняв справки, он поинтересовался у Таи, знает ли она группу крови своей больной. На что женщина уверенно ответила:

- Конечно. Вторая положительная.

Иван Васильевич не спешил отпускать посетительницу, задав ей еще один вопрос, который вызвал у последний некоторое удивление:

- Откуда такие сведения?

Тая, не задумываясь, ответила:

- Я прожила с этим человеком бок о бок почти сорок лет. Могла я за это время узнать группу крови собственной матери или нет?

Доктор молча смерил свою собеседницу пристальным взглядом и не нашелся, что сказать. Тае временами казалось, что её ответы и высказывания иногда приводили в замешательство сельского эскулапа. Так, он однажды ещё в первые часы их знакомства спросил её зачем-то:
- Вы ведь приедете завтра утром?

Этого Тая на следующий день сделать никак не могла из-за занятости на работе в первой половине дня. Более того, ей показалось, что доктор то ли контролировать вздумал её посещения больницы, то ли полагал, что все остальные могут не работать.

- У меня складывается впечатление, что врачи считают: работают только они, а все остальные ничем не заняты, - отрезала Тая.

- Я понимаю, что вы работаете, - несколько растеряно проговорил Иван Васильевич и отступил от неё, сделав шаг назад, а потом и вовсе ретировался.
Но теперь настал черед Тае прийти в замешательство. В ординаторской она услышала нечто, что насторожило её и порядком озадачило. После получения справок, Иван Васильевич, подтверждая свои прежние намерения сделать переливание крови её матери, выразил их уже в несколько другой форме:

- Как только будет кровь, мы её дадим вашей маме…

Тая, направляясь медленным шагом в палату к своей больной после посещения ординаторской, думала про себя: «Странное дело. Как только будет кровь… Что бы это значило? Крови нет? Придется ждать? И сколько? Ладно, поживем – увидим, если доживем, конечно…»

Тае ничего не оставалось, как только верить доктору, полагаясь на его честность, порядочность и профессионализм. Ведь он так заверял её днем ранее, что донорская кровь имеется у них в наличии, и женщине не хотелось сомневаться в правдивости слов лечащего врача.

Шёл пятый день пребывания Елизаветы Дмитриевны в районной больнице. Её состояние стабилизировалось и больше не вызывало опасений у докторов. Больная начала понемногу кушать, но всё ещё была слаба настолько, что ей не хватало сил порой даже говорить. С большим трудом она поднималась, чтобы посидеть на постели несколько минут. Вставать самостоятельно, чтобы справить нужду на ведро, которое хранилось под койкой, было для старушки особого рода испытанием на выносливость, ресурсы которой давно были исчерпаны. О том, чтобы встать на ноги и ходить, обслуживать себя самой и думать было нечего.




Глава шестая

                Притупился мой меч и потерян давно, Латы сброшены, шлем позабыт. От врага я терплю очень сильный урон, И пробит, искорёжен мой щит. Силы нет больше сдерживать натиск врага, Я изранен и духом упал. Я остался один – отступили друзья, Не сдержав вражьих стрел дикий шквал…
                «Молитва», Т.Б.



Подошла пятница, и с ней наступил конец рабочей недели. В каком-то смысле Тая могла вздохнуть с облегчением. Этот день в её представлении мог быть многообещающим, и на него женщина возлагала немало надежд.

Из-за потери крови у Елизаветы Дмитриевны участились приступы аритмии. С этой сердечной патологией она жила уже года три и как могла, так справлялась с её проявлениями. Теперь больной приходилось без конца принимать сердечные средства, которые у неё имелись с собой, чтобы хоть как-то помочь изможденному хроническим недугом сердцу работать стабильнее. Эти участившиеся приступы вызывали у дочери старушки серьезные опасения за её жизнь.

Шёл шестой день нелегкого существования Елизаветы Дмитриевны с минимальным количество крови в её истощенном теле, которую за это время медики изрядно разбавили всевозможными лекарствами, вводимыми больной через капельницы и уколы. Накануне Тая подходила к лечащему врачу и жаловалась на неутешительное состояние матери. Иван Васильевич со своей стороны проявил, как казалось, полное понимание и пообещал вызвать на следующий день терапевта для консультации.

Тогда же он сказал Тае, что в пятницу утром у её матери возьмут из вены кровь на анализ, который делается перед переливанием на совместимость с донорской кровью.
Ободренная со вчерашнего дня подаренной лечащим врачом надеждой, Тая опрометью вошла в заветную палату и, к своему неописуемому ужасу, нашла Елизавету Дмитриевну в совершенно расстроенных чувствах. От волнения пожилая женщина с трудом могла говорить и постоянно вытирала влажные от слёз глаза свернутым вчетверо носовым платочком, жалуясь дочери на сложившиеся не к лучшему больничные обстоятельства. Как оказалось, никто никакого анализа крови ей не проводил. Терапевт по какой-то причине не явился вовсе, хотя его и вызывали в отделение.

Более того, заведующий хирургическим отделением и лечащий врач Елизаветы Дмитриевны во время утреннего обхода единодушно заявили, что старушка не получит донорской крови до тех пор, пока не пройдет гастроскопию. Им, видите ли, не известны причины, вызвавшие её болезнь, поэтому важнее для них на данный момент установить эти причины, а потом уже говорить о переливании крови.

Бедная пожилая женщина, насколько ей позволяли её ограниченные силы, протестовала против такого решения докторов: оборудование для проведения данной процедуры в их больнице было ужасно старое, грубое и постоянно травмирующее пациентов, и медики знали об этом. Елизавета Дмитриевна не могла заставить себя снова испытать те муки, которым её однажды уже подвергли безжалостно и безрезультатно.

- Не мучайте меня, Бога ради, - взмолилась старушка наконец.

— Это вы нас мучаете! – В один голос недовольно прикрикнули на больную последователи Эскулапа и дружно замахали на неё руками.

Завершив свой невеселый рассказ об утреннем обходе, Елизавета Дмитриевна сообщила дочери о том, что её желал видеть заведующий отделением. Тая предчувствовала, что разговор с ним будет иметь для неё с матерью несомненную важность и внесет определенную ясность в позицию врачей, которая за считанные часы изменилась непредсказуемо: прежде и больной, и её дочери говорилось о переливании крови, а вопрос о гастроскопии как будто не затрагивался вовсе. По крайней мере Тае лечащий врач ничего не говорил об этом.

Молодая женщина отправилась на поиски кого-нибудь в ординаторской, но комната была пуста. Тогда она заглянула в кабинет старшей медсестры, где местный медсестринский бомонд в белоснежных халатах и разноцветных униформах с чопорностью дородных гусынь шумно обсуждали какую-то важную для них тему.
Постучав в дверь, Тая извинилась за то, что нехотя вторглась в пределы медсестринского царства. На её вопрос о местонахождении заведующего дамы, всполошившись, на перебой загалдели, мол, он занят и будет не скоро, потому что в отделении сегодня проводился операционный день, и развязно попросили закрыть дверь с другой стороны.

«Такое ощущение, словно я в птичник попала, - нехотя подумала про себя Тая, - такой галдёж устроили, столько шума из ничего подняли. Похоже, эти медработницы не знают, что такое вежливость, и приличия им не знакомы. Одно слово – село».
С радостью покинув недружелюбное сообщество станичных медсестер, она оказалась в продуваемом сквозными ветрами больничном коридоре. Его прохлада немного успокоила женщину, а свежесть прояснила её озабоченный ум.

«Итак, что же мы имеем? — думала Тая. — Сегодня пятница. В отделении операционный день, и заведующий, видимо, проводит операции. Когда он освободится — один Бог знает».

Операционные дни – особенные дни, непростые. Это всем известно. Они предполагают столько волнений, опасений и тревог, как со стороны больного, так и со стороны его родственников. Но вместе с тем они призваны вселять в сердца страждущих надежду на спасение и избавление от страданий и мук. Врачи, то есть, хирурги, определенно мнят себя в такие дни не иначе, как земными небожителями, всесильными и всевластными. Еще бы! В их руках оказываются заветные ключи от кладезей жизни и смерти. Облаченные в стерильно чистые одежды, они входят в операционный зал, словно под удивительные своды Храма Жизни и творят там чудеса, запросто орудуя своими холодными металлическими инструментами, вызывающими подчас у простого обывателя ужас и отвращение, в мерзком месиве человеческой плоти и крови.
Тае ничего не оставалось, как набраться терпения и дожидаться того, кто желал её видеть. Для этой цели она облюбовала небольшую кушетку подле стены, как раз напротив кабинета завотделением. Благо она в тот момент пустовала. Женщина благополучно оккупировала её на четверть часа.

Терпением и усидчивостью Тая отличалась разве что в детские и отроческие годы. Особенно когда самозабвенно придавалась часами своим любимым занятиям: рисованию, чтению книг и сочинительству. Теперь жизнь жестко диктовала свои условия и с ними надо было считаться. Одним словом, женщина с трудом выдержала пятнадцатиминутную пытку ожиданием, не понимая зачем тратит драгоценное время впустую тогда, как у нее ворох неотложных дел.

Тая уже собиралась прервать свое бесполезное занятие, когда в коридоре появился Иван Васильевич. В сущности, ей до него тогда не было никакого дела – ведь не он назначил ей аудиенцию. Несколько раз лечащий врач проходил мимо неё, говорил на ходу о том, что какой-то доктор сам установил группу крови её больной и добавил несколько слов о не явившемся утром в отделение терапевте.    

Услышав последнее сообщение, Тая недовольно ответствовала со своего места:

- Очень мило!

В белоснежном медицинском халате, надетом поверх изумрудного цвета униформу, полы которого свободно развивались, как крылья при его стремительной и быстрой ходьбе, доктор с бледным лицом и целеустремленным взглядом холодных серых глаз казался Тае светозарным ангелом небес, спешащим на помощь к страждущим и больным. Это сравнение позабавило её и немного отвлекло от скучного утомительного безделья, которым она вынуждена была заниматься, сидя на кушетке в ожидании прихода заведующего.

Из разговоров в палате, где лежала её мать, она узнала о том, что Иван Васильевич, как и заведующий, был в операционном зале тоже. Понять приподнятость его духа, которой светилось всё его существо, было не сложно. Он, как и любой другой хирург, многие годы изучал медицину в институте, потом не одно десятилетие посвятил любимой работе. Для него операционные дни — это всегда своего рода праздник души, момент торжества профессионального мастерства, а не только изнурительный, кропотливый труд во имя спасения человеческой жизни. А в последние годы в связи с изменением экономической ситуации в стране, ещё и несомненно доходные дни.

Проходя в очередной раз мимо всё ещё сидевшей на кушетке посетительницы со скучающим видом, доктор вдруг бросил свой быстрый взгляд в её сторону – Тая скорее почувствовала его на себе, чем смогла уловить. К этому времени она уже научилась прибегать к помощи сельского эскулапа по любому поводу.

- Иван Васильевич, - обратилась она запросто к нему со своего места, - извините. Не скажите, заведующий скоро освободиться?

Доктор остановился и, повернувшись к Тае в вполоборота, ответил порывисто:

- Он освободиться не скоро. Где-то через час.

Для Таи было великой роскошью пожертвовать целый час на простое ожидание. Маленький круглый будильник на посту дежурной медсестры показывал уже полшестого вечера, а это означало, что кому-то пора и честь знать. Время возвращаться домой настало. В противном случае Тае грозило добираться до города пешком или на случайных попутках, что было неприемлемо, а иногда и опасно.

- Если я не дождусь его, ничего ведь страшного не случится? – поинтересовалась Тая у всё ещё стоявшего невдалеке от неё доктора.

- Да нет. Дело терпит. Это не срочно, - был ответ.

Полы белого халата снова зашуршали за спиной лечащего врача легкими крыльями, и он растворился в глубинах широкого больничного коридора словно призрак. Тая с радостью оставила неудобную жесткую кушетку и кинулась в палату к матери собираться в дорогу.

Ответ Ивана Васильевича её несколько озадачил, но не расстроил. Правда, женщине всегда казалось, что если с человеком случалось какое-то несчастье и он, потеряв много крови, нуждался в немедленном её пополнении, то ему обязательно делали переливание донорской, чтобы спасти его жизнь. Так, по крайней мере её учили на курсах гражданской обороны, которые она проходила когда-то в школе, и жизненный опыт часто подтверждал эту аксиому.

«В крови жизнь ваша», - сказано в Святом Писании. Однако врачи по какой-то причине не спешили помочь Таиной матери. Они даже начали тормозить дело, казалось, такой великой важности. У Елизаветы Дмитриевны, по их словам, наблюдались пограничные показатели, и их это вполне устраивало.  А ее мать?  Разве могло подобное устроить несчастную больную? Ту, которая находилась в страшных немощах и стойко переносила в течение дня не один приступ аритмии. А её дочь? Разве Тая не выполнила без промедления и задержек требования лечащего врача, привезя ему из городского Центра крови три справки от доноров. И что в итоге?

Женщина решила отложить на потом выяснение причин, изменивших ситуацию с переливанием не в лучшую сторону.

«Как-то все прояснится само собой со временем. Не будем волноваться раньше срока», - успокаивала себя Тая, собираясь в дорогу. В таком настроении она намеривалась покинуть районную больницу и свою больную.

Тем временем в палате №;7 началось какое-то непонятное оживление: пожилые пациентки стали весело переговариваться, шутить и даже громко смеяться. Общий веселый настрой увлек и Елизавету Дмитриевну, которая тоже смеялась вместе со всеми, пыталась острить. Тая попробовала урезонить собравшихся, успокоить мать: больница – не место для веселья и одр болезни – не скамья в пиршественном зале. На неё со всех сторон недовольно зашикали товарки матери.

- И радость ваша обратится в слёзы. Довольно шуметь и веселиться. Сами знаете, если в пятницу смеёшься без удержу – потом плакать приходится, - эти слова Тая адресовала своей матери, потому произнесла их негромко, но настойчиво.

Её сборы домой были почти завершены, когда в палате нежданно-негаданно объявился Иван Васильевич. Без особых вступлений и разных околичностей он поставил Таю и Елизавету Дмитриевну в известность о том, что переливание бабушке делаться не будет до тех пор, пока она не пройдет гастроскопию. Это сообщение лечащего врача заставило молодую женщину позабыть обо всем – и о сборах, и о том, что уже время уходить.

«Вторая часть Марлезонского балета? Продолжение следует?» - Тая вспомнила рассказ матери об утреннем обходе и отказе докторов делать ей переливание крови. У неё даже дыхание перехватило от услышанной из уст лечащего врача новости.

- Почему не будете делать переливание? – выдохнув, уточнила Тая, не веря своим ушам.

- У нас нет донорской крови для этого, – услышала женщина неожиданно в ответ.

- Как нет? – Изумилась Тая и вопросительно посмотрела на доктора. -  Вы же сами сказали, что маме срочно нужна донорская кровь. Тогда дайте ей кровезаменители.
На это Иван Васильевич деловито вкратце рассказал об экстренных случаях, когда применяются обычно названные женщиной препараты. Ситуация её матери в их число не входила, поэтому больной отказывали даже в этой малости, несмотря на то что её дочь обещала оплатить все расходы по применению кровезаменителей, если в том будет необходимость.

После этого Иван Васильевич и Тая принялись обсуждать вопрос о злополучной гастроскопии. По словам доктора её требовалось провести незамедлительно и во что бы то ни стало. Если старушке не удалось пройти эту процедуру в районной больнице, то больную следовало доставить в областную, где имелось хорошее новое оборудование. Упомянутая больница Тае со всеми сложностями представлялась каким-то тридевятым царством, тридесятым государством, далеким и недостижимым.

Женщина не могла отделаться от чувства, что её с матерью сельские эскулапы безжалостно загоняли в глухой кут: глотать зонд на месте Елизавета Дмитриевна не могла, до областной больницы ей в любом случае не хватило бы физических сил добраться. С большим трудом она поднималась с больничной койки, ходить самостоятельно вовсе не могла. Матери Таи однозначно нужна была донорская кровь, которая вернула бы ей силы. Но её то ли не имелось в самом деле в наличие, то ли доктора не желали давать. Тая стала подозревать, что так оно и было потому, что Иван Васильевич начал выдвигать какие-то новые требования. Их он объяснял следующим образом:

- Я не знаю, что явилось причиной её болезни, - и указал рукой на старушку. – А вдруг она закровит?! Её же оперировать надо!

Иван Васильевич был явно в ударе. Ещё бы! В стенах хирургического отделения районной больницы всё ещё проводился операционный день. А у хирургов – признано всеми медиками, кто к их числу не относится – всегда одно на уме: их хлебом не корми – дай только кого-нибудь «порезать» на операционном столе.

«Хороший вы мой!» – Промелькнуло в голове Таи. – «Вы даже думать об этом бойтесь!»

Как будто всё складывалось неплохо до этого дня: медикам удалось остановить кровотечение у её матери, которая пусть медленно – в её преклонные годы уже не те скорости восстановительных процессов, - но шла на поправку. К чему было искушать Господа Бога: думать и говорить о том, что могло помочь только лечащему врачу в плане пополнения доходной статьи его семейного бюджета?

Теперь же всё выходило как-то странно и не понятно для Таи. Обычно в хирургических отделениях врачи, если болезнь пациента поддается лечению без оперативного вмешательства, избирают более щадящий, консервативный путь, и лишь в крайних случаях прибегают к операциям, когда другого способа помочь больному не находится. Женщина сталкивалась не раз с подобным подходом до её знакомства с порядками в станичной больнице, и ей совсем было невыносимо слушать доктора, который своими речами желал накликать беду на голову бедного пациента.

Тая не могла оставаться сторонним наблюдателем. Ещё бы! Ведь затрагивались интересы не только её матери, но и всей семьи. Стоимость операции женщина не потянула бы однозначно, а мать её была настолько слаба и немощна, что едва ли пережила бы оперативное вмешательство. Поэтому Тая рьяно ввязалась в словесную перепалку с сельским эскулапом, настаивая на своем. Её возражения основывались на тех сведениях, которые она получила у дежурного врача в одной из городских больниц. Они сводились к тому, что никаких операций пожилым людям проводить нет смысла, поскольку больные не выживают из-за преклонного возраста и порядочной изношенности организма.

Тая и Елизавета Дмитриевна давно решили: если у старушки не будет никаких шансов остаться в живых, то пусть никто, по крайней мере, не мешает ей, отжив своё, спокойно отойти в мир иной в положенный срок. Операция только бы ускорила её уход из жизни. Однако явных свидетельств об острой необходимости хирургического вмешательства не было. Они скорее - по крайней мере у Таи сложилось такое впечатление - блуждали призрачной и алчущей наживы толпой только в представлении лечащего врача.

В палате тем временем установилась тревожная тишина. Все её обитатели в мгновение ока превратились в сплошной слух и зрение.

В подходящий момент Тая вспомнила один случай из жизни и рассказала о нём Ивану Васильевичу:

- Лет тридцать тому назад, когда я была ещё ребенком, с мамой случилась подобная неприятность. После работы с вредными веществами у неё открылось желудочное кровотечение, и врачи смогли её вылечить без всякой гастроскопии. Лечите и вы.

— Это было тогда, тридцать лет назад! – Возразил доктор, выходя из себя. – Я её лечить вслепую не буду!

Взгляд его холодных бесцветных глаз ожесточился. В них появился какой-то недобрый блеск. Его лицо странным образом преобразилось, ожило, черты сделались более выразительными. Обычно бледные щеки вспыхнули лихорадочным румянцем. Тая наблюдала, как волна гнева накрыла доктора с головой, и это нисколько её не удивило – врачи обычно не терпят, когда им противоречат.

Но как был Иван Васильевич хорош в своём гневе!

Женщина и раньше предполагала, что лечащий врач матери – натура эмоциональная и безудержная, но, чтобы на столько! Это превзошло все её ожидания.

Очевидно, теряя над собой контроль, доктор перешел на повышенный тон и замахал руками в разные стороны. Так он, протестуя, выражал своё крайнее недовольство:

- Почему я должен думать о том, закровит она или нет?! Ведь я не знаю ничего о причине кровотечения!

Его голос звучал в стенах просторной палаты властно и непримиримо. Откровенный отказ доктора лечить её мать до глубины души поразил Таю, а несдержанное поведение медика, сопровождавшееся криками, впечатлило несказанно.

«Сколько мощи и энергии вдруг обнаружилось в этом человеке! Ещё недавно он рисовался мне в белых одеждах светлым ангелом-спасителем в моих по-детски наивных представлениях. Направить бы эту энергию в мирное русло, толку от него было бы больше», - мысли вихрем пронеслись в голове оторопевшей женщины. Но она выстояла, выдержав натиск сельского эскулапа, потому что от природы не была из тех, кто просто так сдается на милость противнику.
 
К тому же Тая невольно обратила внимание на формулировку вопроса своего собеседника, и это ей не понравилось. Так могла только она спрашивать со своих детей, когда они по какой-то причине не выполняли ее просьб или поручений. Почему Иван Васильевич решил, что она подвластна ему и находится у него в подчиненном состоянии, женщина не поняла и не потерпела такого отношения к себе.
- И в самом деле почему? - Смело парировала Тая, стараясь держать собственные эмоции в узде и не переходить на крик, как это сделал оппонент, в её звонком голосе послышались нотки иронии. – Вам что больше думать не о чем?

Её слова и нескрываемая ирония в них – Тая смогла это уловить – сразили Ивана Васильевича, словно попали в цель. К её удивлению, доктор не нашелся с ответом и просто беспомощно разводил руками, описывая ими круги в воздухе. На его лице читалась обыкновенная растерянность. Он, казалось, подыскивал слова для ответа, но те по какой-то причине не находились. Былой запал грозного эскулапа закончился и угас как-то в одночасье.

Тая наблюдала замешательство лечащего врача со смешанными чувствами и все пыталась посредством уговоров заставить его считаться с тем, что гастроскопию её матери покамест пройти невозможно из-за физической слабости. Он – ведь медик, может и должен это понимать. Донорская кровь, несомненно, добавит больной бодрости и сил, и тогда можно будет вернуться к вопросу о «японском зонде».

Однако Иван Васильевич в своём решении оставался неумолимым и предпочел попросту ретироваться, не произнеся ни звука и не сдав своих позиций.

После ухода лечащего врача и старушка, и её дочь дали волю своим чувствам. Елизавета Дмитриевна расплакалась, как малое дитя, и всё просила Таю увезти её в город. Усидеть на одном месте после всего увиденного и услышанного для молодой женщины было делом невыполнимым, и она нервно меряла шагами палату от койки матери к окну и обратно, стараясь хоть немного успокоиться. Этому сельскому эскулапу всё-таки удалось вывести её из себя.

Женщина сердилась и на мать за её нелепые просьбы, и на её лечащего врача за его несговорчивость.

Обитатели палаты № 7 наконец пришли в себя после увиденного, опомнились и заволновались, словно море перед штормом. Но Таю едва ли могло заинтересовать их мнение о случившемся. Пожилые пациентки пустились живо обсуждать то, чему стали нечаянными свидетелями, делали эмоционально окрашенные замечания, которые сводились не в пользу двух строптивых по их мнению горожанок. Их симпатии дружной стайкой незримо упорхнули вслед за лечащим врачом в ординаторскую утешать его надорванное сердце. Ещё бы! Ведь у Ивана Васильевича сегодняшний день выдался таким напряженным и нелегким из-за ряда операций и ночного дежурства.

Тая тоже последовала за ними, но не сразу.




Глава седьмая
                Изнемог в борьбе, я сбился вновь с пути И блуждаю по пустынным мрачным тропам. Сжалься надо мной. Мне страшно, одиноко! О, Господь, ко мне на помощь поспеши!
                «Молитва», Т.Б.




«Коронное выступление» Ивана Васильевича более всех впечатлило Елизавету Дмитриевну – у неё начался сердечный приступ. Многострадальное сердце, сбившись с ритма, колотилось безудержно в груди старушки причиняя боль. Тая померяла артериальное давление матери занятым у одной из пациенток тонометром. Показатели настораживали. Ничего не оставалось, как прибегнуть к лекарствам, которые, к счастью, имелись у больной.

Такое безответственное поведение лечащего врача, который довел свою подопечную до сердечного приступа, возмутило Таю до крайности.

«Как такое могло произойти там, где должен править основополагающий принцип Гиппократа «Не навреди»? Что позволил себе человек в белом халате, призванный спасать и лечить страждущих от их болезней. Преступив моральные и этические нормы, он спровоцировал сердечный приступ у пожилой пациентки. Понимает ли он, что натворил? А что теперь прикажите делать мне?» - восклицала про себя Тая, с болью в душе наблюдая, как умывалась слезами её бедная мать, терпеливо выслушивала полные горечи слова последней и упорные призывы забрать её домой.

- И что потом я стану делать с вами? – Отчаянно вопрошала Тая вслух.

Молодая женщина понимала, что надо что-то делать, как-то исправлять ситуацию. Ей было очень жаль средств, потраченных на справки доноров. Ведь эти деньги собирала община верующих людей специально для её матери.  Такие желанные и недешевые формуляры с печатями оказались бесполезными, и её матери никак не помогли. Теперь с какой-то стати Тая должна дарить право на переливание донорской крови неизвестно кому в этой третьесортной сельской больнице, а её больная останется ни с чем – ни донорской крови, ни сил, ни значительного улучшения состояния, ни гастроскопии.

«Но нет! В данный момент я точно не расположена заниматься благотворительностью для бедных и несчастных селян!» - упорно думала про себя Тая, наблюдая из окна, как солнце клонилось к закату, и её недовольство положением, в котором она с матерью оказалась, росло с каждой секундой.

Негодование придало женщине решимости. С тяжелым сердцем, но с искренним желанием как-то договориться и решить дело мирным путем, она молча сорвалась с места и поспешила в ординаторскую.

Иван Васильевич оказался на месте и за своим привычным занятием. С каменным, как у египетского сфинкса, лицом он что-то отрывисто писал. Тая прошла к его столу и извинилась за непрошенный визит. В ответ – ни звука. Женщина услышала только сердитое сопение. Отступать она не была намеренна, поэтому самовольно заняла стул, который ей прежде любезно предлагали.

В комнате они были не одни. На диване сидел какой-то грузный пожилой мужчина. В продолжении всего разговора доктора и его посетительницы он оставался безгласным свидетелем, как любой из предметов мебели в ординаторской.

Не хотя, возобновив разговор, недавние противники снова принялись переливать из пустого в порожнее, словно ходили по заколдованному кругу.

Тая никак не могла понять, почему лечащий врач был так упорен в своих суждениях и не желал проявить хоть какую-нибудь гибкость ума. Она не хотела верить в то, что этому упрямому сельскому эскулапу прежде не приходилось чем-то рисковать в своей профессиональной деятельности или идти на компромиссы. Почему же в её случае он предпочитал оставаться неприступным и глухим к уговорам и мольбам?

- Поймите, доктор, ведь это не маленький ребенок. Я не могу взять свою мать, как дитя, на руки и отнести на эту процедуру в областную больницу, - умоляюще говорила Тая.

Кротостью и смирением она старалась сгладить неприятное впечатление, которое несомненно заронилось в сердце лечащего врача после их недавнего разговора в палате. «Кроткий ответ отвращает гнев». Женщина помнила этот стих из библейской книги Притч. Он не раз выручал её в тесных обстоятельствах. Потому Тая следовала ему, лелея надежду на обоюдное понимание и быстрое примирение.

«Пусть повздорили, пусть поспорили, пусть не поняли друг друга. Всякое случается между людьми», - думала Тая про себя, и все изобретала в своей голове способы, как добиться благосклонности доктора.

- Поймите и вы в свою очередь, что если где-то, к примеру система дала течь, то сперва надо установить, где именно это произошло… - Иван Васильевич пустился было в объяснения раздраженным тоном.

«В глазах этого вздорного упрямца, похоже, я выгляжу полной дурой», – заключила Тая про себя, и это начало действовать ей на нервы. – «Но как мне достучаться до него?»

Женщина с каждой минутой теряла терпение, тогда как её собеседник, напротив, успешно запасался им по ходу их словесных препирательств. Не выдержав тривиального сравнения, которое привел Иван Васильевич, она перебила говорившего на полуслове, решительно заявив:

- Давайте договоримся с вами, что я не десятилетний ребенок, и мне не надо объяснять всё на пальцах. Я прекрасно понимаю ваши опасения, но вы ведь сами обещали сделать маме переливание. Я ничего не придумываю от себя… Я не понимаю, почему всё так происходит?

Последние слова Тая просто выдохнула и обессиленно откинулась на спинку стула, удрученно потупив взор, уставилась на узорчатый линолеум на полу ординаторской. Женщина не могла отделаться от ощущения, будто она уперлась лбом в какую-то высокую крепкую стену, ни обойти которую, ни сдвинуть с места у неё не было сил. Ослабленная странным противоборством, она затихла на своем стуле.

И тут ей предстояло услышать в ответ нечто, что прозвучало для неё подобно грому среди ясного неба. Даже это грозное природное явление не способно было поразить её так, как слова невыносимого визави. В первые секунды Таю даже оторопь взяла, и она потеряла дар речи.

Зачем-то Иван Васильевич, бросив писать, поднялся со стула, отошёл в сторону и накинул белый халат, висевший на вешалке, поверх своего зелёного медицинского костюма. После чего он вернулся на прежнее место, сел на стул и проговорил на удивление спокойным, но уверенным тоном:

— Это происходит потому, что я вам не приглянулся, не понравился с самого начала… Не полюбился вам.

Доктор даже не посмотрел в сторону своей собеседницы, просто высказал то, что думал, между делом, и снова принялся за свою бесконечную писанину.

Серо-синие глаза женщины расширились от изумления, лицо вытянулось и вспыхнуло ярким румянцем. Так с Таей еще не разговаривал ни один медик в стенах лечебного учреждения. Оторопевшая посетительница устремила свой изумленный взгляд на сидевшего перед ней мужчину в белом халате. Она никак не могла понять, что ей этим хотели сказать, на что намекалось. То ли лечащему врачу необходимы были заверения в слепом доверии ему, признании его неоспоримого авторитета и правоты. То ли это был хитрый прием с его стороны, чтобы половчее уйти от ответа. В искренность слов Ивана Васильевича Тая отказывалась верить напрочь. Кажется, она не давала ему никакого повода для размышлений на тему «Полюбился он ей или нет». Но каким оказался этот сельский эскулап проницательным человеком, угадав её настоящее отношение к нему, если трактовать сказанное им без кривотолков!
Неудобная позиция – женщина опять сидела где-то сбоку от стола и видела доктора только в профиль – не позволяла ей заглянуть в глаза собеседнику. Они бы точно подсказали, что имелось ввиду их обладателем. В любом случае признание лечащего врача показалось Тае оскорбительным.

«Это же надо было такое ляпнуть?! Дать такого маху!» - обозлилась про себя Тая, понимая, что благодаря доктору оказалась в нелепой ситуации.

Вдруг ей на память пришли слова Спасителя, которые он адресовал собравшимся вокруг него людям: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда». Помня это изречение, женщина решила, что человек, сидевший перед ней и позволивший себе так много вольностей в этот день, достоин того, чтобы его наказали то ли за хитрость, то ли за глупость, то ли за неумение правильно выражаться.

Дня Суда Божьего для доктора Тая дожидаться не стала и, разгорячившись, взяла весь труд карающей Божьей десницы на себя и в ответ звонко зарядила ему прямо в ухо:

- Пусть вас любит ваша жена, а я не должна вас любить!

Снова со смешенными чувствами Тая наблюдала как после её слов Иван Васильевич внезапно смешался и стих, даже писать перестал. Куда подевались его недавние уверенность и спокойствие.

«Боже мой, кажется, я сказала какую-то бестактность! Может быть, у него жены нет или, ещё хуже, жена нелюбимая», — пронеслось в голове женщины. По её наблюдениям, медики, особенно врачи, образовывали с себе подобными ещё в молодости довольно устойчивые и крепкие брачные союзы, но со временем, охладев и устав друг от друга, начинали искать любовные утехи и развлечения на стороне.
 
Между тем, Иван Васильевич, как бы придя в себя, негромко извинительным тоном проговорил, всё ещё не глядя на Таю:

- Я не в этом смысле…

Женщина боялась, что попала в просак, и это заметят со стороны, поэтому с удвоенным напором, не давая опомниться, нажимала на своего незадачливого собеседника:

- Понимаю, - и всё продолжала обвинять доктора в обмане и непоследовательности.
Иван Васильевич терпеливо выслушивал настойчивые речи посетительницы, что-то соображая. Наконец настал его черед показать последней силу своего духа и изворотливость ума. И это удалось ему на славу!

- При поступлении в наше отделение у вашей мамы гемоглобин был 60. Теперь 75. После выходных к понедельнику следующей недели он поднимется до 80, и бабушка ваша обойдется без переливания крови, - невозмутимо ровным голосом, но на этот раз, испытующе глядя Тае в глаза, доктор нанес свой ответный удар.

Худшие опасения женщины подтвердились. Но заявление упрямца в белом халате не сразило ее, хотя в очередной раз привело в небывалое изумление. Тая чувствовала, что вошла в своеобразный азарт, когда припиралась с доктором и вела словесные баталии с ним. И чем больше он подливал масла в огонь, тем сильнее и неистовее Тая раздувала его пламя. Её бойцовский дух, как стальной клинок, незримо и властно Иван Васильевич, который уже вполне контролировал себя и проявлял немалую выдержку, тогда как его соперница распалялась все больше и больше, безжалостно погружал в невидимое горнило бушевавших в них страстей в надежде испепелить его, сломить и уничтожить. Но от его попыток, злокозненных и тщетных, Тая становилась закалённой, смелой и дерзновенной.

- Да что вы говорите?! – воскликнула она в сердцах.

Иван Васильевич внимательно посмотрел на говорившую. Он не мог не понять, что её изумление сменилось нескрываемым негодованием, которому уже, похоже, не было предела. Заявление сельского эскулапа говорило Тае о том, что все её труды достать для матери донорскую кровь оказались в конечном итоге напрасными, а деньги, уплаченные донорам за справки, выброшенными на ветер. Женщина чувствовала, что из-за стараний лечащего врача над ней сгущались страшные чёрные тучи, разогнать которые она едва ли будет в силах: и её мать, и она сама находились в его власти. Доктор, несомненно, отдавал себе в этом отчет.

- Я на эти справки, получается, выбросила столько денег просто так?! – проговорила женщина твердо, давая понять, что отступления с её стороны не будет, и вопросительно не мигая уставилась на Ивана Васильевича, уткнувшегося носом в свои бумаги.

Снова и снова она призывала доктора выполнить свои обещания и быть последовательным в своих действиях. С некоторой нервозностью тот начал что-то говорить о своем профессионализме и приобретенном годами опыте работы.

«Хорошая тема!» - заметила про себя Тая. – «Сейчас мы её обсудим. Как раз время подошло».

И она по-своему принялась строить обсуждение предложенной Иваном Васильевичем темы:

- Возможно вы - хороший специалист в своей области. Я не спорю. Но ваше поведение… Это просто возмутительно! Пришли в палату, сбросили свой негатив. И на кого? Теперь у вашей пациентки, больной старой женщины, случился сердечный приступ. Кто так ведет себя, спрашивается?!

Женщина, позабыв обо всем на свете, отчитывала доктора, как мальчика. Было удивительно, с каким терпением тот выслушивал претензии своей посетительницы. В палате она видела перед собой совершенно другого человека. Возможно, Ивана Васильевича сдерживало присутствие пожилого мужчины, перед которым он не хотел ударить в грязь лицом. Или ему доставляло удовольствие непрестанно дразнить и выводить из себя Таю, которая была сбита с толку его игрой и терялась в догадках.
На какое-то мгновение установилась пауза в их непрерывном споре. Тая набиралась сил, готовясь к новой атаке, а её противник невозмутимо что-то черкал в своих бумагах. Он словно больше не желал обращать никакого внимания на свою посетительницу, которая сидела подле него, порядком надоевшая и ненужная, но упорная в своих устремлениях и не желающая сдаваться. Ей было не всё равно, чем закончится их затянувшееся противостояние.

Меньше всего Таю волновало отношение к ней сельского эскулапа и его чувства, которые она смогла изрядно потрепать в этот день. Впрочем, доктор в долгу не остался – воздал сторицей. Женщине казалось, что пауза в их разговоре затянулась до бесконечности.

Вдруг, совсем неожиданно, Иван Васильевич повернул к ней своё усталое бледное лицо и надтреснувшим голосом вяло произнес:

- Сегодня пятница. У нас прошёл донорский день. После выходных – кровь должна отстояться – я распоряжусь, чтобы отобрали подходящую для вашей бабушки после проверки.

«Неужели мне, наконец, удалось его сломить?! Или взять измором? Вот это да! Просто не верится!» - промелькнула в голове Таи искрометная мысль.
Она поняла, что слова доктора, такие долгожданные и многообещающие, были заключительным аккордом в их беседе. Больше обсуждать и оспаривать было нечего.
Полагая, что все спорные вопросы были улажены и положительно решены, а недавний конфликт между ней и лечащим врачом исчерпал сам себя, Тая, извинившись, поблагодарила Ивана Васильевича за внимание и покинула ординаторскую в приподнятом настроении. Тот только безвольно кивнул в ответ, не отрываясь от своих бумаг.

Тае было все равно, что думал о ней доктор после всего происшедшего. Ведь она покидала ординаторскую словно поле боя победителем. Её стойкий и упрямый противник после длительного и ожесточенного сопротивления наконец сдался.
Прикрывая двери ординаторской за собой, на память невзначай ей пришли строки из полузабытого стихотворения собственного сочинения, написанного в далекой юности:
 
«Лишь сделаю шаг за порог, И дверь за собой закрою, Во след облегчения вздох И говор помчатся за мною. Я догадаться смогу, О том, что уже не услышу, А про себя повторю Пословицу данную свыше: «Не судите, да не судимы будете…»

Тая вернулась в палату к матери, кратко пересказала ей содержание разговора с лечащим врачом. Стоило ей дойти     в своем повествовании до странных претензий сельского эскулапа на симпатии, как Елизавета Дмитриевна, вкрадчивым нерешительным голосом спросила дочь:

- Может быть, ты понравилась ему?

- Кто? Я? С какой стати? Да нет же! Здесь что-то другое. Он просто хитрит, - заверила Тая свою собеседницу.

Вопрос матери показался молодой женщине неуместным, и для неё было даже неприятно допустить такое предположение. Тая никогда не считала себя красавицей, хотя и не была лишена привлекательности. Представители сильного пола по-прежнему заглядывались на её миловидную внешность и рады были волочиться за ней, но её верность Спасителю не позволяла им добиться внимания и благосклонности всё ещё молодой полной сил женщины. И потом, больница – Тая была уверена в этом: не место для сердечных воздыханий; да и не в том она пребывала настроении, чтобы заводить приятные знакомства с местными мужчинами.

Тая непростительно задержалась в отделении из-за всех этих разборок и передряг и едва не поплатилась за это. Простившись с матерью, она выбежала из больницы много позже обычного. Солнце разгоряченным темно-алым диском скатилось к линии горизонта, окрасив его западные пределы в багряно-розовый цвет. Извилистая дорога, по которой женщине предстояло идти к остановке у большака, оказалась совершенно безлюдной и неприглядной. Стена густого леса зловеще темнела по обеим ее сторонам, пугая неясными тенями, запутавшимися в лесных дебрях.

Решив, что на сегодня треволнений и переживаний было с неё довольно, Тая пробежалась до большака по-молодецки с полупустой корзинкой в руках.

Однако как она ни старалась добраться до остановки как можно быстрее, ей всё равно не случилось уехать из Станицы сразу. Какое-то время она напряженно наблюдала, как народ потихоньку собирался под небольшой металлической конструкцией с козырьком, и те, кто был из города, как и Тая, заволновались: автобуса до города могло уже не быть. Женщина слушала недовольные речи людей на остановке с тревогой в душе и мысленно рвалась в город – там дожидались её возвращения дочь и сын. Она провела весь день в разлуке со своими детьми, и когда они увидятся вновь - неизвестно. Следовало набираться терпения и ждать. Мысленно Тая воззвала в молитве к Богу – её обычный прием в подобных случаях -, и через пятнадцать минут автобус мчал её по дороге в город.

Находясь в салоне небольшого рейсового автобуса, женщина не могла не думать о том, с чем столкнулась в районной больнице. Ей было и странно, и обидно, и горько в одно и то же время. Злосчастный сельский лекарь за этот вечер сумел так изощренно и безжалостно поиграть с ней в «кошки-мышки», так напрячь ее нервную систему, что она никак не могла взять в толк логику его поведения. Он всё время отказывался давать донорскую кровь её матери по разным причинам, а когда наконец согласился на переливание - женщина не знала стоит ли верить его словам.
Иван Васильевич разочаровал Таю совершенно, и она решила, что такого плута и пройдохи, как он, ещё поискать надо. Она уже не могла верить обещаниям лечащего врача, к которым тот вынужденно вернулся под её давлением. Более того, женщина просто испугалась за жизнь матери не на шутку. Тая видела, что Господь слышит её молитвы, как и молитвы её матери. Он с ними в эти непростые дни жизненных испытаний потому, что крепит и поддерживает в тщедушном теле Елизаветы Дмитриевны огонёк жизни. Ибо «Его благословения печали не приносят».

Но вот на их пути восстал человек, который был тем, по средством кого Бог оставил старушку в живых. Именно Иван Васильевич был тем дежурным врачом, который принимал её при поступлении в хирургическое отделение. По всему видно, безбожный и жестокосердный, не знающий жалости и сострадания человек. Таю убивало опасение: а вдруг по вине этого безответственного упрямца состояние её больной ухудшится. Сколько может обходиться престарелая женщина, потерявшая значительный объем крови из-за кровотечения, без донорской крови? Попасть в больницу с язвой двенадцатиперстной, чтобы умереть в её стенах от сердечной недостаточности благодаря непонятной игре лечащего врача, придержавшего донорскую кровь для её матери?! Разве такая грозная перспектива не могла не напугать Таю? Разве необъяснимое поведение доктора, его странные изворотливые речи могли оставить женщину равнодушной и спокойной?!

Всю дорогу Тая размышляла над случившимся: «Сегодня пятница. Впереди выходные. Они пройдут, обещания забудутся и что тогда? Изнурительные походы и скандалы с жалобами в кабинетах высоких инстанций? Непримиримая и испепеляющая борьба с врачом, который по долгу службы спас жизнь моей матери?!»

Все это было ей невыносимо тяжело осознавать, потому что нечто подобное много лет назад она уже пережила, когда случилась большая неприятность с её младшим ребёнком в одной детской городской больнице. Тогда Таю поддержал отец её мальчика. Теперь она была одна, совершенно одна. По силам ли ей было взваливать на свои плечи такую неподъёмную тяжесть? Тая помнила, чего ей это стоило тогда: пять напряженных, полных отчаяния и неизвестности дней, лишенных сна ночей, когда она встречала раннюю звезду на вечернем небосклоне и провожала усталым взглядом последнюю, позднюю — уже на рассвете следующего дня. Снова переживать те же чувства, переносить ту же боль и тонуть в омуте отчаяния она не хотела.  Иван Васильевич в любом случае всё равно смог бы выйти сухим из воды, нашёл бы, чем отписаться, — ему усидчивости и ума не занимать.

Оставив обычный путь простых смертных, женщина на этот раз обратила свой взор к небесам и стала молить Всевышнего о праведном суде и об отмщении их обидчику: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». Совершенно ослепнув от ненависти и обиды, Тая взывала к Богу, словно напрочь забыла — то, чему её учили многие годы, — драгоценные слова Иисуса Христа: «Не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришёл не губить души человеческие, а спасать».

Уже поздним вечером, добравшись домой, Тая забежала к соседке, чтобы сделать один важный для нее звонок по телефону. Ей во что бы то ни стало нужен был совет или подсказка, которые прояснили бы как-то ситуацию в больнице и помогли бы устремить ход её мыслей в верном направление. Поэтому Тая решила связаться по телефону с женой главного пастора собрания, куда ходила уже не один год. Женщина эта была почтенного возраста. Она была всегда степенной и неизменно дружелюбной, поэтому прихожане испытывали к ней только уважение и почтительное отношение; с её мнением все считались и дорожили её советами.

Тае ответили незамедлительно на том конце провода, хотя время было позднее. Жена пастора, внимательно выслушав жалобы молодой женщины, которые та описала в общих чертах (не вдаваясь в подробности), разъяснила собеседнице обстоятельства так, как она их понимала и видела. Всё дело в том, — по словам пожилой собеседницы, — что иногда врачи прибегают к обычному шантажу, чтобы добиться своего. В случае с матерью Таи больную вынуждали любой ценой пройти гастроскопию, совершенно не учитывая ее физического состояния. Без особого труда жена пастора по голосу Таи правильно определила её душевное состояние. Мягко и ненавязчиво она напомнила последней, что все-таки та – христианка, и подобные вещи ею должны восприниматься спокойно. Ей не стоило горячиться, поддавшись порыву чувств, и не следовало вступать в открытое противостояние с теми, кто поступал не совсем справедливо и правильно, но кому Тая многим обязана.

«Легко говорить, - про себя думала женщина, переступая порог своей квартиры после состоявшегося разговора по телефону, - подставить левую щеку я, кажется, не готова и не противиться этому злу в лице изворотливого сельского эскулапа — я просто не могу! Или все-таки могу?»

После долгих размышлений, которые сопровождали обычную вечернюю рутину по дому, Тая сказала себе: «Хорошо, я постараюсь взять себя в руки и не буду больше впадать в крайности».





Глава восьмая
                Отчего, отчего душа болит И как раненная птица не летает? Крылья горестно свои она слагает И с тоской в небо синее глядит. Почему туман отчаянья вокруг Разливается могучею рекою? Слышен рык опасный зверя за спиною И страшит кольцо разорванное рук…
                «Молитва», Т.Б.



С тех пор как с матерью случилось несчастье, и та попала в больницу, ночи для Таи стали каким-то чёрным провалом в её сознании. Отходя ко сну, она уже не засыпала в сладостной истоме после насыщенного трудового дня, который она провела за работой на компьютере на кафедре или в обсуждениях разных тем с сотрудниками, а по вечерам — за занятиями английским языком с соседскими детьми или за чтением интересных книг. Женщина забывалась на несколько часов, погружаясь в тревожное, тягостное состояние поверхностного сна. Сновидения не посещали ее бедную голову совсем, и это было удивительно и странно.

Но вот на рассвете субботнего дня незадолго до пробуждения Тае пригрезился необычный сон. Ей снилось, будто она шла по дороге, ведущей к их дачному участку (в этот день женщина и в самом деле планировала поездку на дачу). Ей уже оставалось пройти совсем немного, как вдруг из роскошных кустов соседской сирени на дорогу выбрался непонятно откуда взявшийся ящер, ужасный по своему виду и размерам, с крупкой зубастой головой. Таких женщина видела только на картинках в учебнике по биологии, когда училась в старших классах средней школы. Они относились к пермскому периоду, удаленному от ныне живущих на несколько десятков миллионов лет.

Кожный покров мощного земноводного изумил путницу своим неправдоподобным окрасом: он был необычного светящегося изнутри нежно-изумрудного цвета. Опасный пришелец в первые минуты их встречи не вызвал у Таи особых чувств. Она больше пугалась злого оскала бродячей собаки, но на всякий случай попыталась разминуться, стараясь аккуратно обойти стороной странное создание. Однако ей не дали этого сделать.

Каким-то образом зелёное чудовище, сделав удачный выпад, умудрилось схватить Таю за ногу и долго не отпускало её. Женщина прыгала на одной ноге и всё старалась освободить голень другой, которая была зажата в тисках сильных челюстей жуткого ящера. Как ни старалась Тая, все предпринятые попытки оказались напрасными: большая мерзкая рептилия держала её ногу мёртвой хваткой, но при этом женщина заметила — как-то бережно, словно щадила.

Тая явственно испытывала боль в ноге, чувствовала, как острые зубы безобразного создания вонзились в её мышцы, но на коже не проступило ни единой капли крови. Последнего Тая опасалась больше всего. Что бы она стала делать с кровоточащей рванной раной в малолюдной местности?! Как смогла бы помочь себе в такой ситуации? К тому же, почуяв кровь, мерзкое чудовище могло разорвать её на части. Тае было невероятно больно и страшно! Такого мучительного ужаса она ещё никогда не переживала в своей жизни!

Большой ящер тяжело и грозно топтался на месте, терзая женщину, и она мысленно желала себе только одного – устоять и не упасть, чтобы не оказаться затоптанной его крепкими когтистыми лапами. Мучения и боль, которые рептилия причиняла ей безжалостно, казались такими невыносимыми и долговечными, что у неё не хватало сил их терпеть. Несчастная спрашивала себя непрестанно: «Как долго будет продолжаться эта пытка, эти страдания?»

Неожиданно в поле зрения Таи оказались два высоких худощавых парня. Молодые люди подошли поближе и с нескрываемым любопытством принялись со стороны наблюдать за испуганной женщиной и мерзким ящером, схватившем её за ногу.
- Что вы смотрите?! – закричала им Тая в отчаянии. – Помогите же мне освободиться, Бога ради!

Однако эти нечаянные зрители остались равнодушными к просьбам и крикам о помощи Таи. Ее спасение пришло с другой стороны. Вдруг произошло что-то невероятное, стремительное и неуловимое. После пробуждения как женщина ни старалась, ей не удалось вспомнить, что же именно случилось, словно этот момент был намеренно стерт из её памяти, хотя остальные картинки жуткого сновидения запечатлелись надолго. Зелёное чудовище, изрядно помучив свою жертву, всё же отпустило её ногу. В ужасе, едва освободившись от челюстей коварной рептилии, Тая бежала прочь от неё.

Оказавшись на безопасном расстоянии, женщина набралась смелости, остановилась и оглянулась назад, глядя туда, где остался её недавний мучитель. И что же предстало перед её взором? Зелёный ящер, всё такой же большой и безобразный, в мгновение ока сменил свою кожу. Теперь его окрас стал коричнево-болотным, как у некоторых земноводных. Рептилия стояла, выпрямившись во весь рост на задних лапах, не шевелясь, всё там же, где Тая оставила её. Подняв высоко свою крупную голову, отвратительный ящер смотрел, не моргая, в её сторону светлыми человеческими глазами! Их пристальный взгляд был зловещим и тоскливым в одно и то же время! А перед ним зияла глубокая трещина в земле, не позволившая преследовать недавнюю жертву…

Увиденная картина поразила Таю и она, пленённая необычными метаморфозами, случившимися на её глазах, сделала несколько шагов навстречу недавнему тирану и остановилась в нерешительности…

На этом её странный предрассветный сон прервался. Тая пробудилась от него в холодном поту, с трудом оторвав голову от влажной подушки.
Не без горечи она заметила себе: «Грядущий день готовит что-то нам. Сны на рассвете – необыкновенные сны, вещие. Этим сновидением меня о чем-то предупреждают. Случится что-то из ряда вон выходящее.  Какой ужас! Боже, дай сил мне всё перенести!»

С самыми наихудшими предчувствиями женщина начала свои сборы в больницу, захватив с собой ещё кое-какие вещи и продукты для дачной поездки. Тая намеревалась попасть как можно раньше в больницу, чтобы навестить мать, и потом заехать ненадолго на дачу, но домашние заботы задержали её, и в дорогу она выбралась позже запланированного часа.

Поймав на остановке нужную маршрутку, женщина отправилась в путь. В кабине водителя голосило радио на весь салон микроавтобуса. Когда до её слуха дошли первые аккорды очередной песни (ею оказался популярный хит канадского рок-музыканта и исполнителя Брайана Адамса), Тая неожиданно расчувствовалась, и слёзы сами собой покатились по её щекам.

Песня, звучавшая из динамика на английском языке, начиналась словами ”Here I am” («Вот он я»). Текст её был незамысловатым, простым и вполне понятным Тае - она немного знала язык и неплохо могла изъясняться на нём. Чтобы ни пел этот канадский певец, его бархатный голос с приятной хрипотцой всегда нравился ей, и его песни Тая слушала с большим удовольствием. Когда она услышала слова припева, то никак не могла отделаться от впечатления, что эта песня как никакая другая по мелодии и смыслу соответствует настроению и жизненной ситуации, в которой оказалась её невольная слушательница, хотя музыкальная композиция воспевала любовные отношения между мужчиной и женщиной.

В унисон с песней, звучавшей на английском языке, про себя Тая как заведенная твердила: «И в самом деле. Вот она я! Вот он, мой новый день, начавшийся кошмаром и мрачными предчувствиями. И вот он, новый мир, без тихого, привычного и мерного течения жизни, без дорогого мне человека. Мир жестокий и безжалостный, несносный и чужой. Я столкнулась с ним лицо к лицу и почувствовала себя беззащитной, уязвимой. Но у меня есть в сердце вера в Бога - мое маленькое утешение среди скорбей и большая надежда на будущее. И я буду ждать и непременно дождусь, когда мама выздоровеет и вернется в наш дом, и мы снова дружно заживем, как прежде, всем смертям назло. Вот я — и мой одинокий путь, который, верю, Бог даст мне сил пройти».

Аналогии, которые вызвала звучавшая в салоне полупустой маршрутки песня, изливались солёной влагой прямо из-под черных очков, что были на раскрасневшемся лице Тае. Отрывистыми судорожными движениями рук женщина растирала по щекам слезы и старалась не обращать никакого внимания на любопытные, порой сострадательные взоры немногочисленных пассажиров, к которым она сидела лицом.
«Кому какое дело, что я плачу и не могу сдержаться? Это мои слёзы, мои переживания, моё горе», — горестно думала Тая, глядя в окно на убегавшие в даль здания, деревья, людей.

Она отрешенно наблюдала сквозь тонированные стекла солнцезащитных очков за жизнью других и с невыразимой грустью думала про себя: «Живой должен радоваться жизни, пока жив и здоров, и заполнять свои дни всевозможными делами и суетой, потому что «в могиле, куда все пойдут нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». «Ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий», как говорит древние Священные Писания. Спорить с ними по этому поводу трудно и бессмысленно потому, что их непреложные истины и правдивость подтвердили прошлые поколения, настоящие и будущие последуют той же дорогой, им достанется тот же удел по той причине, что «не будет того вовек, чтобы остался кто жить навсегда и не увидел могилы».

Черные очки прекрасно выручали свою хозяйку и были для нее защитным барьером, который позволял ей отгородиться от остального мира людей и оставаться безучастной, равнодушной к нему. Правда, Тая купила себе очки совершенно по другому поводу: в первые дни болезни матери, когда она много и безутешно плакала, её глаза начали болеть, и зрение стало ослабевать. Дневной яркий свет просто убивал своим сиянием, и хроническое недосыпанием вносило свою разрушительную лепту. Женщине было достаточно однажды выслушать со стороны замечание о том, что её глаза смотрелись теперь воспалёнными, приобрели болезненный красный цвет, и их прежнее приятное выражение сильно изменилось в худшую сторону.

«Что ж, - решила она, - пусть никто из окружающих не видит больше моих глаз и не замечает в них отражение скорби и печали, наполняющих мою душу».
Зато во время длительных многочисленных поездок у Таи появилась прекрасная возможность восполнять недостаток в полноценном ночном отдыхе. Расслабляющая дремота находила на неё, едва она усаживалась на сидение в маршрутке. Гул мотора машины, мерно работавший, как колыбельная из далекого детства, убаюкивал её своим однообразным звучанием. Черные очки защищали её от любопытных глаз посторонних и внешних обстоятельств.

Впрочем, в этот субботний день Тае не очень повезло с поездкой до Станицы. На остановке при выезде из города собралась огромная толпа дачников, ожидавших своего рейсового автобуса или случайной маршрутки. Тая ещё издали окинула это необъятное сборище людей взглядом и решила, что ей, займи она очередь, всех их не переждать – слишком много времени уйдет напрасно на слишком длительное ожидание. Поэтому женщина сразу же обратила внимание, подойдя ближе, на стоявшие рядом другие маршрутные такси, которые имели разные направления. Одна из них была почти заполнена людьми и готовилась к отправлению. Тая прочитала вывеску на лобовом стекле микроавтобуса и решила, что это направление ей вполне подходит. В числе последних пассажиров она вскочила в него.

Пассажирке досталось место у кабины водителя. Им оказался молодой симпатичный парень лет тридцати. Почему-то он проявил к Тае особое внимание и был участливо добр, взяв в свою кабину её поклажу, корзинку, до верху наполненную нужными вещами и продуктами.

«Слава Богу, мир не без добрых людей», - подумала тогда Тая, и эта мысль заметно приободрила её.

В давке с горем пополам женщина доехала до своей остановки. И снова слёзы безотчетно всю долгую дорогу до районной больницы душили её. Тая не понимала своего состояния. Тягостные мысли и недобрые предчувствия напрягали её нервы и усугубляли уже пошатнувшееся здоровье несчастной. Не без горечи для себя Тая заметила, что с некоторых пор стала с трудом подниматься на четвертый этаж, где находилось хирургическое отделение, и ей необходимо было время, чтобы отдышаться от подъёма по многочисленным ступенькам. Она по-прежнему боялась, что однажды кто-нибудь из обслуживающего персонала отделения выйдет и сообщит ей ужасную новость. По большому счету у неё не было полной уверенности ни в чём: ведь за время её отсутствия могло случиться всё, что угодно, в том числе и роковой сердечный приступ у матери, не получившей вовремя ни донорской крови, ни консультации терапевта.

Зловещими чёрными стаями страхи продолжали напористо атаковать сознание бедной женщины, а она отважно гнала их прочь, вспоминая некоторые стихи из Библии. Ими Тая старалась укрепить свою веру в милосердие Божие, потому что «не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих». Это успокаивало её и придавало сил.

Себе Тая начала позволять подниматься по ступенькам бесконечной лестницы, ведущей наверх, неспеша и после подъема делать короткий отдых. Она усаживалась на одну из кушеток в небольшом холле хирургического отделения и, отдохнув пару минут, принималась переобуваться. Затем проходила в нужную палату, где её с нетерпением всегда дожидались и встречали со слабой радостной улыбкой.
Обычно после появления дочери Елизавета Дмитриевна обменивалась с ней последними больничными новостями. Тая рассказывала матери про домашних и домашние дела, потом принималась наводить порядок в тумбочке, отведенной матери, где хранились в стеклянной или металлической таре разрешенная больной пища, посуда и лекарства. Туда же Тая выставляла свежую, только что привезенную из дома еду, забирала домой пустую тару. Обитатели палаты № 7 как-то сами собой разбрелись кто куда, оставив старушку и её посетительницу наедине.

Мать подала знак рукой дочери, приглашая её оставить своё занятие и присесть на край больничной койки, чтобы поговорить о чем-то важном. Негромко пожилая женщина поведала дочери об недавнем утреннем обходе и о том, как во время него лечащий врач опять позволил себе непростительную вольность. Повысив голос, он обвинял и свою пациентку и её дочь во всех смертных грехах. Уже выходя из палаты, Иван Васильевич недовольно высказался:

- Вы все требуете и требуете! Вот и дочь ваша такая-разэтакая…  И вы такая же!
Елизавету Дмитриевну возмутила несдержанность доктора, и она крикнула ему вдогонку, сколько было силы:

- Иван Васильевич, а ну вернитесь!
На удивление доктор послушно вернулся в палату и смог спокойно выслушать слова окликнувшей его пожилой женщины:

- В нашей семье случилась большая беда. И вы не трогайте ни меня, ни мою дочь. Скажите лучше, какой должен быть гемоглобин в моем возрасте?
Иван Васильевич ответил спокойно и прямо, что он должен быть в пределах 120.

- Так вот, сама я в состоянии набрать положенное? – спросила старушка.

- Нет, - ответил доктор бесхитростно и, указав на стоявшую рядом с ним медсестру, молодую полную сил девушку, добавил, — вот она сможет, а вы нет.

- О чем же мы тогда спорим?

- Да, вам необходимо сделать переливание, и вы получите донорскую кровь, - неохотно согласился медик.

Рассказ матери неприятно удивил Таю. Ей думалось, что со вчерашним конфликтом всё покончено, и никто не будет больше вспоминать о нём. Но Иван Васильевич, похоже, успокаиваться не желал. Он опять позволил себе вызывающее и безответственное поведение.

«Ну что ты с ним будешь делать? Что же он за человек?» - подумала про себя Тая, дослушав рассказ матери до конца, и мысленно она послала привет неугомонному сельскому эскулапу: «Дай вам Бог такую дочь, которая будет ухаживать за вами преданно и верно в дни вашей болезни и станет отстаивать ваши интересы, когда сами вы этого делать уже не сможете».

Плохие предчувствия Таи были ненапрасными и её дурной сон на зоре нового дня определенно пошел в руку. Её бедное истерзанное сердце упало, и на душе стало горько. Она не понимала, просто отказывалась понимать, зачем лечащему врачу понадобилось сгонять своё зло и досаду на старой беззащитной женщине, его пациентке. Разве это достойно мужчины, который годился последней в сыновья, если не во внуки? Разве такое поведение достойно доктора, призванного врачевать, а не ранить больных всё равно как – словом или делом?

Внезапно у Таи возникло странное желание. Ей хотелось подойти вплотную к Ивану Васильевичу, так чтобы глаза в глаза гляделись, и, пренебрегая всеми условностями и нормами морали, принятыми в далеко не идеальном современном обществе, нежно взять его бледное лицо в свои ладони, как если бы он был её сыном или родственником, заглянуть в его ясные глаза цвета утреннего неба и тихо проговорить так, чтобы слышал только он: «Вы снова делаете мне больно. Зачем? Что я сделала вам плохого? Чем обидела? Посмотрите, как я страдаю по вашей вине».

Тая еще надеялась на что-то живое, человечное в нём. Последующие события разнесли в пух и прах её несбыточные надежды на мирный исход, и она долго после безутешно лила над их жалкими осколками горькие слёзы.
Теперь этот неисправимый обидчик, по какой-то иронии судьбы облаченный в белый медицинский халат, виделся Тае строптивым, вздорным, несдержанным, бездушным человеческим существом, во многом неудовлетворенным или обделенным чем-то важным в своей жизни.

Более того, привселюдные всплески его недовольства принесли горожанкам ненужные «дивиденды». Пациентки палаты № 7 начали восставать на Елизавету Дмитриевну, а заодно и на её дочь, выражая своё недовольство старушке. Мол, эти пришлые вечно всем недовольны, в требованиях своих однозначно не правы – врачи лучше их знают, как проводить лечение. Об этом Тае удрученно поведала мать после рассказа об утреннем обходе.

«Святая простота!» — только и хотелось Тае повторить слова великого чешского реформатора Яна Гуса, которые он якобы произнёс в адрес дряхлой старушки из простонародья, принёсшей в простоте невежественного сердца вязанку хвороста к его погребальному костру, устроенному Святой инквизицией. Но она промолчала, не желая заострять внимание на отношении к ним товарок матери по палате.

Услышанное раздосадовало молодую женщину немало. Она словно ощутила, как на неё навалилась стена молчаливого презрения обитателей палаты № 7. Однако никто из них не шёл на открытое противостояние с Таей, хотя её матери доставалось от них порядочно. Еще бы! Слабая, старая, лишенная покровительства и защиты чужачка! И еще смеет требовать своё и рассказывать в минуты вечернего отдыха о Боге. Старушку дружно поднимали на смех, запрещали цитировать места из Библии.
«Так вот почему они поспешили покинуть комнату, едва я переступила её порог» -, догадалась Тая.

Позже она узнала, что почти у каждой из этих женщин дома имелось Слово Божье, Библия. Но никто из них ни разу даже не удосужился заглянуть в эту Книгу книг, поинтересоваться её содержанием.

«Какая тупая самонадеянность и глупое самодовольство! – думала Тая, прибирая в больничной тумбочке. - В Евангелии от Иоанна Иисус Христос однозначно заявил: «Исследуйте Писания, ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне». Наверняка любая из этих пожилых женщин на великие христианские праздники оббивает порог какого-нибудь православного храма, а поминая усопших, желает им «Царствия небесного». Интересно они сами хоть осознают то, что делают и говорят? Или у них всё это происходит спонтанно, без особых потуг к раздумьям? О чём вообще думают люди, живя на этой земле? Живут ли они, думая? Или живут, словно спят? По тому, что я вижу вокруг, у меня складывается впечатление, что думающих мало и преобладают спящие».

Тае было неприятно всё: и безрассудная несдержанность лечащего врача, и его очередное, полное недовольства выступление в палате во время обхода, и ненужное вмешательство больных, державших сторону доктора, их очевидная ограниченность и невыносимое невежество.

Покончив с тумбочкой, Тая, начала горячиться, выражая своё желание серьёзно поговорить с обитательницами палаты с одной только целью — чтобы они перестали совать свои не в меру длинные носы в чужие дела и больше не беспокоили её больную. И потом, не мешало бы ещё разобраться с зарвавшемся доктором. Что Тая ему наговорила бы, она не знала, но то, что его надо было поставить на место, женщина была убеждена на все сто процентов.

Однако степенная седина оказалась мудрее горячей молодости, а, значит, правее. Елизавета Дмитриевна принялась просить дочь ни с кем из больных не вести никаких бесед и Ивана Васильевича не трогать. В ответ Тая только посмотрела на мать удивленными глазами. Она подивилась смирению последней, кротости её духа и терпению. Молодой женщине всего этого явно не хватало.

Тае пришлось уступить просьбам матери и обещать не идти против её воли.

- Пусть будет так, - согласилась Тая. – Что ж, в таком случае вам, мама, не следует принимать неприятные высказывания соседок по палате близко к сердцу и обижаться на них. Что с них взять? Темные, грешные, невежественные люди, живущие только затем, чтобы удовлетворять свои физиологические потребности. Выше природных инстинктов им, похоже, не дано подняться.

Тае и её матери оставалось только прощать больничное окружение и никому не навязывать свои убеждения, не прекословить и не спорить — одним словом, не бросать святыню кому попало. Тая обещала матери не трогать лечащего врача. Она ездила раньше к своей больной и будет продолжать в том же духе - поддерживать и заботиться о ней в больнице. К Ивану Васильевичу обращаться за помощью и советами перестанет, словно его больше не существует для неё. Таким образом Тая надеялась избегать искушений устраивать разборки с сельским лекарем.

Однако самое примечательное событие этого дня молодую женщину ожидало впереди. Зачем-то она ходила в буфет при отделении. Издали ей случилось увидеть мельком лечащего врача в коридоре. Тая уже знала, что у Ивана Васильевича дежурство припало на субботу, и для неё было желательно держаться от него подальше, чтобы не попадаться на глаза и не здороваться с ним.

При встрече желать здоровья обидчику матери у неё совсем не было никакого желания. Но потом, поразмыслив немного, Тая передумала так поступать, решив, что доктора, каким бы он ни оказался человеком, уважать всё-таки надо за его ремесло и знания, — и ради её больной, которая всё ещё находилась в его руках, с ним не стоило портить отношения до конца. К тому же женщина могла столкнуться с Иваном Васильевичем, вечно занятым и снующим по палатам, — он был вездесущим и мог встретиться в коридоре отделения в любой момент.

Уже возвращаясь к матери в палату, Тая застала к своему неудовольствию доктора, который стоял в коридоре у приоткрытой двери ординаторской. Последний казался занятым беседой с посетителем — человеком средних лет. Тае хотелось проскочить незамеченной мимо беседующих мужчин, тем более что она подошла к ним со спины. Когда она поравнялась с ними, то увидела слегка повёрнутое в её сторону лицо лечащего врача, который бросил на неё недобрый косой взгляд холодных светло-серых глаз. Иван Васильевич словно зацепил Таю этим взглядом.

Не желая того или нарочно - на неё обратили внимание. Смиряя себя, женщина тихо поздоровалась с лечащим врачом матери. О! Лучше бы она этого не делала – в ответ на приветствие ей просто выкашлялись в лицо, мощно и нагло! Дыхание доктора обожгло щеки Таи, и она еще долго ощущала его на своем лице. С каким-то невероятным усилием воли она стоически вынесла это унижение, спокойно дошла до палаты, где находилась мать, и скрылась за её дверью.

«Боже! Он следил за мной?! Какой же это хам! Да еще с высшим образованием!» - злясь думала Тая, когда за ней захлопнулась спасительная дверь. Наглая выходка сельского эскулапа оскорбила её до глубины души и разозлила так, что женщина готова была этого хама в белом халате «разорвать на сотню маленьких медвежат».
Позже, когда в её душе улеглись всклоченные фортелем лечащего врача страсти, вспоминая это происшествие, Тая не могла удержаться от смеха. Ну надо же этому сельскому эскулапу оказаться таким мастером на нелепости! Его промахи начали её забавлять, и женщина открыла им счёт. Один, второй, а что ей подадут на третье?
Именно с этого дня она решила с Иваном Васильевичем не только не общаться, но и не здороваться, обходить его десятой дорогой.

«Довольно с меня! – убежденность в своей правоте крепла в Тае с каждой минутой. - Уже поздоровалась на свою голову! Он – лечащий врач нашей бабушки, которая как может, так пусть и налаживает контакт с ним. Моё дело – сторона. Если вдруг эта неотесанная деревенщина осмелится предъявить мне претензии, мол, почему я с ним не здороваюсь, - мне будет что ему ответить. Выкашляться в лицо человеку вместо приветствия – это что-то невообразимое, из ряда вон выходящее! Это о многом говорит!»

Тая вернулась в палату к матери взбудораженная и, конечно, ей пришлось рассказать Елизавете Дмитриевне о том, что послужило тому причиной.

Обе женщины пришли к одному неутешительному убеждению: им ничего не забыли и не простили. О мирном сосуществовании и сотрудничестве с медиками хирургического отделения думать было нечего. В лице Ивана Васильевича у них объявился самый настоящий враг, непримиримый, злопамятный и мстительный. Прощаясь, мать и дочь сговорились больше не обращаться к докторам, не досаждать им своими просьбами, не беспокоить требованиями, на которые имели право, а молиться Богу об этих жестокосердных людях, которые досаждали своим упрямством и несговорчивостью Елизавете Дмитриевне.

Напоследок, чтобы как-то позабавить свою больную и зарядить её немного положительной энергией, Тае пришло в голову сравнение: играет две команды. Первая команда – лечащий врач и завотделением. Вторая команда – Тая и её мать. Игра называется «Кто кого пересидит». Старушке это сравнение понравилось, и женщины, взбодренные прихлынувшим спортивным интересом, принялись дожидаться перемен в их ситуации к лучшему, искренне веря в то, что «Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине. Желание боящихся Его Он исполняет, вопль их слышит и спасает их».

После посещения районной больницы Тая отправилась на дачу. Как только она появилась там, к ней на участок сбежались соседи. Начались расспросы, соболезнования. Благодарность и признательность Таи не знала границ: соседи проявили милосердие не только к заболевшей её матери, которую поздно вечером отправили экстренно в ближайшую больницу, но и к их бедным оставленным без ухода питомцам, подкармливая животных, кто чем мог.

Поработав сколько, позволяло время на грядках, покормив собаку и кошек, Тая поспешила домой, где её возвращения с нетерпением дожидались детвора, домашние заботы, усталость и горькие размышления на злобу дня.               




Глава девятая

                What is this life if, full of care, We have no time to stand and stare...
 
                William Henry Davies               



Каждое воскресенье для Таи было некой вехой в её обыденной, скупой на события жизни. Оно давало новый направляющий вектор её развитию и устремлениям склонной к поискам смысла жизни души, с одной стороны. С другой стороны - служило прекрасным поводом отстраниться от стремительного течения суетных дней, чтобы остановиться и оглянуться на недавнее прошлое, подытожить его достижения и результаты, проработать допущенные ошибки, переосмыслить неверные решения - и с большей уверенностью и дерзновением идти дальше по жизни. 
 
В воскресный день, последовавший за злосчастной субботой, утром, как и неделю назад, у младшего сына Таи поднялась температура, но на этот раз повышение было незначительным.

Двумя днями ранее Денис упросил мать позволить ему пойти погулять с друзьями на улице. Тая разрешила, надеясь, что прогулка на свежем воздухе пойдет на пользу мальчику. Однако в итоге им пришлось вернуться к тому, чем начиналась прошлая неделя: постельный режим, прием лекарств и витаминов, обильное питье и горизонтальное положение разболевшегося опять подростка перед телевизором.
Теперь Тая самостоятельно могла просыпаться без будильника, раньше положенного часа. Но изжить свою скверную привычку опаздывать так и не сумела. Домашняя суета, канитель с заболевшим ребенком её снова задержали, и она попала в собрание, проводившееся в Доме молитвы, с опозданием.

Опаздывающие обычно занимали «скамейки штрафников» или «галерку». Так шутя Тая окрестила места в библиотеке, смежной с большим залом для собраний небольшой комнате, где вдоль одной стены возвышались в человеческий рост металлические стеллажи с книгами на духовные темы. Молодая женщина, покрыв голову воздушным кисейным шарфом (как того требовали библейские нормы поведения), безропотно прямо от входной двери проследовала туда и нашла на месте немало «счастливчиков», многие из которых были хорошо ей знакомы и входили в круг её общения.

В их приятной компании она слушала одну проповедь за другой, негромко переговариваясь и делясь впечатлениями об услышанном. Одним словом, Тая наслаждалась непринужденностью общения с друзьями и простотой обстановки, которая царила в собрании верующих. Во всем этом она находила что-то особенное, ценное и милое сердцу, чего светскому обществу, по её представлениям, всегда не доставало.
Здесь на неё не смотрели как на объект плотских вожделений, а воспринимали как живую душу, уставшую от своей греховной природы, искренне ищущую Бога и прощения грехов. Наверное, поэтому женщина предпочитала оставаться одной, хотя ей дважды делали предложение о замужестве холостые братья по вере. Понимая, что с претендентами на её руку она находилась в разных весовых категориях, Тая не задумываясь отклоняла все подобные предложения, опасаясь того, что такой неравный союз сделает её снова несчастной. Этого себе она не желала. Побывав дважды замужем, женщина точно знала, с кем хотела разделить свой земной удел. Однако в своём окружении Тая не находила соответствующего ей спутника жизни. Тот, кого она не позволяла себе любить открыто, был не свободен. Поэтому она решила: если хороший воин не выбрал её, женой плохого — она больше быть не хочет. Для неё лучше оставаться одной, чем жить с кем попало.

С некоторых пор Тая начала смотреть на мир по-другому. Она пришла к пониманию того, что люди часто подобны утомленным дальней дорогой странникам, одиноко совершающим своё земное путешествие. Они приходят в этот мир в одиночку и в такой же компании покидают его каждый в своё время. Их нелегкий путь лежит через безводные пустыни суеты и горестей, полные опасности и мучений. И какое счастье, что среди раскаленных камней и пыли на этом нелегком пути возникает желанный зеленеющий оазис! В тенистых местах его, таящих спасительную прохладу и хранящих живительную влагу, утомленным путникам обещан долгожданный отдых. Здесь можно остановиться и посмотреть со стороны на пройденный путь, на окружающий мир, отдохнуть и расслабиться, насладиться покоем и набраться сил для следующего марш-броска.

Чем-то подобным для Таи являлся воскресный день, проведенный в стенах молитвенного дома. Здесь она отдыхала душой, снимала с себя груз мирских забот, впитывала живительное слово, исходившее из уст Божьих глашатаев, проповедников, искала ответы на мучавшие её вопросы.

В это утро внимание Таи привлекла одна проповедь. Женщина довольно часто ловила себя на мысли, что с кафедры, где перед собравшимися читали свои проповеди старшие братья по вере, пресвитеры, диаконы и другие преуспевшие в изучение Слова Божьего единоверцы, не раз слышала слова, словно нарочно обращенные к ней. И для неё эти откровения означали только одно: Господь наблюдает за её жизнью, Он в курсе всех её жизненных перипетий, чаяний и желаний, Он не равнодушен к её проблемам. Через уста благовестников Господь желает сказать ей что-то личное, предназначенное только ей – «ибо очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чье сердце вполне предано Ему», как сказано во второй книге Паралипоменон.

В этой проповеди речь шла об исходе евреев из Египта, о коварстве властного и мстительного фараона и тяжелой задаче Моисея, как посланника Бога Живого, призванного Вседержителем спасти Его избранный народ. Тая слушала внимательно, стараясь вникнуть в смысл назидательной речи, звучавшей с кафедры, и уяснить для себя её скрытое значение. Образы людей, фигурировавших в этой библейской истории, персонифицировались в её представлении в знакомые реальные личности.  Ближе к концу проповеди внимательной слушательнице стало очевидно: все противодействия и упорство лечащего врача матери будут сломлены, и донорскую кровь он всё равно даст — никуда не денется. Будет так, как угодно, Господу, а Его желание – помогать нуждающимся. Ей с матерью только необходимо верить и ждать, когда воля небес изольется на них Божьей благодатью, а недруги будут постыжены и низложены.
По окончанию богослужения к Тае подходили её друзья и хорошие знакомые, другие соратники по вере. Её утешали, подбадривали, подкрепляли и наставляли советами. Старшие братья дружно проявили инициативу и милостиво оказали семье женщины финансовую помощь, хотя последняя о ней не просила. Некоторые из окружения Таи, её друзья и хорошие знакомые, последовали их примеру.

Именно в этот день под кровом Дома молитвы Тае «посчастливилось» узнать очень неприглядную правду о Станичной районной больнице  (недобрая слава о её хирургическом отделении настигала женщину не раз и прежде), о порядках, царивших в ней, коррумпированности её высшего руководящего состава и постыдной бездарности их подчиненных. Услышанное ещё больше расстроило Таю и испортило ей настроение на весь оставшийся день.

В ещё более темных и мрачных тонах ей виделся конфликт с лечащим врачом. Его личность рисовалась её мысленному взору уже ненавистным злым гением с черными, как у ангела смерти, крыльями.

После собрания в молитвенном доме Тая заехала домой, собралась в дорогу, взяв необходимые продукты и еду для матери — приготовленную по-особому, как того требовала прописанная докторами диета, — и отправилась в Станицу.
С тяжелым сердцем женщина переступила на этот раз порог районной больницы. Теперь ей опостылели даже ступеньки, по котором приходилось подниматься на четвертый этаж. Душе её было противно и мерзко ступать ногой по гладкой поверхности старого плиточного пола бесконечного коридора в хирургическом отделении. Лица медперсонала, снующего в оба его конца, женщина и вовсе отказывалась различать, предпочитая ни с кем из них не здороваться.

Мрачное настроение Таи все-таки смогла разогнала одна хорошая новость: ее мать сообщила, что к ней вернулся аппетит, и она начала кушать с удовольствием. Расстроенное кровотечением пищеварение больной начало приходить в норму. Но сил пока что не прибавлялось, и старушка все так же с трудом поднималась с постели, едва держась на ногах, обслуживать себя оставалось по-прежнему для неё заветной мечтой.

Последнее обстоятельство сильно удручало Таю. Если бы её матери наконец дали донорскую кровь, выздоровление больной случилось бы быстрее. Но надежда уже заглянула к ней на огонёк и обещала надолго задержаться в её невесёлой компании.
Началась новая неделя. Её начало ознаменовалось несколькими событиями.
Наконец, на кафедре затеяли ремонт, чисто косметический и своими силами. Он почему-то всегда случался, как снег на голову, такой же долгожданный и вечно неожиданный, хотя к нему по старинке готовились загодя и тщательно. С утра сотрудники, кто ещё не отправился в летние отпуска, много суетились, что-то обсуждали, строили планы по проведению ремонта, собирались с мыслями и силами.
Потом после работы Тае выпала снова дорога в Станицу - длинная и однообразная, полная неизвестности, горьких раздумий, страстных молитв и умиротворяющей дремоты.

Сидя на кушетке в холле отделения, Тая по своему обыкновению принялась неспешно переобуваться. Этим летом погода совсем не радовала: часто шли дожди, закрывая высокий голубой небосвод тяжелыми, мрачными дождевыми тучами. Было сыро и не по-летнему холодно. Женщина уже прятала в пакет свои легкие ботиночки, когда до её слуха донесся неясный шорох из коридора, гул чьих-то быстрых шагов и приглушенный людской говор. Тая насторожилась. Через пару минут сквозь ажурную металлическую загородку, отделявшую холл от помещений хирургического отделения, она заметила быстро идущую немолодую темноволосую женщину с гулькой на затылке, в синем домашнем халате. Вдруг незнакомка резко остановилась. Тая увидела, как к ней навстречу устремился никто иной, как лечащий врач матери. Они сошлись. Женщина о чем-то просила доктора, и тот отвечал на её просьбы довольно любезным тоном. Голос Ивана Васильевича в пустом, гулком коридоре звучал выразительно, мягко и мелодично. Тая даже заслушалась. Она впервые для себя открыла способность сельского эскулапа общаться со своими пациентами таким образом. Её с матерью так, кажется, не баловали ни разу.

Не желая обнаруживать свое присутствие, посетительница не стала торопиться покидать своё временное убежище, - кушетку в холле -, и отвернулась к окну, чтобы не видеть больше представленную её взору полную идиллии картину. Но какой притворной и наигранной показалась она Тае! Иван Васильевич, несомненно, заметил её – женщина была уверена в этом, - потому что его голос зазвучал благозвучнее и ласковее. Он неприятно резал слух Таи, но она набралась терпения и дождалась, когда эта парочка исчезнет из виду. В этот свой визит женщина старалась делать вид, что не замечает своего обидчика, хотя не однажды сталкивалась с ним в коридоре, когда покидала по надобности палату матери.

Ненависть к этому дипломированному хаму за выходные успела перегореть в её сердце дотла, и из этого пепла восстало, как мифическая птица феникс, новое чувство и предъявило свои права на существование. Это было презрение, упорное, несгибаемое и молчаливое.

Теперь по многим причинам Тая не могла посвящать своей больной многие часы, оставаясь подле неё, как это было в течение минувшей недели. Ей приходилось приезжать позже и уезжать рано. Время свидания с матерью заметно сократилось. Женщина старалась выполнить свою работу по уходу за больной поскорее, немного побеседовать с ней, приободрить и спешила уехать в город без лишних задержек.
Иван Васильевич, идя на поводу у своих мятежных чувств и неуёмных амбиций, со своей стороны по-прежнему необдуманно усугублял сложившуюся ситуацию. Этим утром он вместе с заведующим во время обхода пообещал Елизавете Дмитриевне сделать долгожданное переливание крови, но его обещания так и остались втуне, чему Тая уже нисколько не удивлялась. Мало того, он пошел дальше и снова принялся выговаривать старушке за её дочь, словно у него появилась странная навязчивая идея регулярно допекать пожилую пациентку своими упрёками и недовольством регулярно. Обо всём этом Тая услышала от матери.

«Видимо, о чём сердце болит – о том и говорит, - размышляла Тая по дороге домой. – Несомненно, я задела этого человека за живое своей независимостью и свободомыслием, смелостью и прямотой взглядов. Но как он досаждает мне вздорностью своей натуры и незрелостью души! Зачем ему надо расстраивать мою бедную мать несдержанностью и укорами каждый Божий день? Заняться, что ли, нечем? Ну успокоился бы уже. Мы ведь его не трогаем».

Уже несколько дней, прошедших с той памятной пятницы, потрясшей сознание женщины, она молилась об Иване Васильевиче. Её первые молитвы о нём были неумелы и бестолковы. Тая просила Господа помочь ей научиться молиться о человеке, которого она могла только ненавидеть и презирать, которого всеми силами оскорблённой души не желала принимать в своё сердце и благословлять, как призывал делать со своими противниками Спаситель.
 
- Как, Господи? Как?! – взывала она по утрам в мольбах, со слезами на глазах. – Ведь он принёс мне столько боли. Я так измучена сознанием его несправедливости, обмана, жестокосердия, нескрываемого высокомерия и хамства! Именно этому человеку я обязана четырьмя ужасными днями в моей жизни. Не помню, чтобы я так страдала в любое другое время роковых и печальных перемен.

Прежде Тая призывала на голову своего обидчика праведные суды Божьи, но теперь, смиряя себя, она умоляла Господа, чтобы Он силою Своей укротил строптивый дух лечащего врача, сокрушил твердыню его неприступного сердца, и тот оказал необходимую её матери помощь.

- Ведь живой же он человек, - восклицала в душе молитвенница, - созданный по образу и подобию Божию, а не запрограммированный много лет назад в медицинском институте биоробот со скальпелем в руках?!

Тая всегда полагала, что самое правильное и верное в недолговечной человеческой жизни — это то, что каждый, живущий под солнцем, должен заниматься своим делом и, по возможности, не мешать другим, не ставить им палки в колёса. В этом для неё заключалась своеобразная логика бытия. Только Иван Васильевич со своими принципами совершенно не хотел вписываться в её картину мира. Он наглым образом рушил все её представления о жизни и предназначении людей.

- Господи, - молилась Тая украдкой, - всё, что я делала, казалось мне правильным. Я отдавала свой дочерний долг беззаветно той, кому была обязана всем на свете и даже самой жизнью. Преданно занималась своим делом и полагала, что остальные поступают так же: мама по мере сил и помощи Твоей борется с недугом, отдыхает от трудов своих праведных; её лечащий врач врачует её. То есть каждый из нас выполнял или должен был выполнять то, к чему его предопределила судьба или к чему он предназначил сам себя. Ведь ничего в этом не было и нет особенного. Но, Господи, не всё так просто и ясно в этой жизни. Не успела я пережить одно потрясение, хоть как-то отойти от него, свыкнуться со своим горем и трудностями, которые оно повлекло за собой, как на меня снежным комом свалилось другое, ещё более сильное, нежданное и грозное по своему характеру. Боже мой! В какой непостижимой ситуации я оказалась! У меня в семье случилась такая беда – родной человек оказался при смерти. Чтобы пережить это несчастье, необходимы приличные энергозатраты и души, и тела. Но я вынуждена всё время отвлекаться от него, переносить своё внимание на выяснение каких-то межличностных отношений с человеком, совершенно мне не знакомым, имя которого я с трудом подчас вспоминаю.
Все эти передряги и нервотрепки, связанные с персоной Ивана Васильевича и его непредсказуемым поведением, заставили активно работать мозг женщины. Она снова и снова прокручивала в голове, анализировала случившееся и никак не могла понять, что всё это значило.

Кажется, с самого начала Тая делала всё, чтобы не только не иметь конфликтов с лечащим врачом матери, но даже исключить возможность встретиться с ним. Она общалась с другими докторами, и, хотя в первые дни пребывания Елизаветы Дмитриевны в отделении он появлялся там время от времени, ей не удалось увидеться с ним ни разу. Тая всё время хотела увезти свою больную в город, но на её пути возникали разного рода препятствия: то праздничные дни, то отдыхавшие заведующие. Потом новые поиски способов решить проблему с переводом больной в городскую больницу и волевое решение последней, которое свело на нет все усилия и начинания её дочери. Но даже в первый день знакомства с Иваном Васильевичем ничто не предвещало такого поворота событий, да и появлению этого человека в её жизни Тая не придала никакого значения. Она терзалась душой, молясь об обидчике, и без конца ломала себе голову: зачем ей всё это было дано.

Иногда ей думалось, что этот конфликт возник затем, чтобы смягчить её боль и печаль, связанные с болезнью матери, отвлечь, затмить их другими чувствами и переживаниями. Наверное, так было бы легче. Затмить удалось – легче не стало! Мать с её болезнью и страхами её потерять, даже Господь отошли на второй план, а зловещая фигура Ивана Васильевича заполонила собой всё: мысли Таи, её чувства, - парализовав волю женщины.

Она буквально заболела им и уже не могла молиться, как её учили духовные наставники: со смирением и любовью к врагу. Ей становилось всё хуже и тяжелее — и морально, и физически. Тая начала худеть, кажется, не по дням, а по часам. Это было настолько ощутимо и явственно, что её перестали узнавать даже друзья. Теперь они все в один голос при встрече недоумённо спрашивали женщину: «Что с тобой случилось? Ты выглядишь как подросток! Где твои щёчки? Где твои округлые бёдра?» Вместе с весом уходили и силы.

Её мрачное настроение перекрасило разноцветный окружающий мир в невесёлые тона, и всё, что ранее умиляло в больничных порядках, стало видеться и восприниматься в другом свете. Якобы дружелюбное и снисходительное отношение докторов к своим пожилым пациенткам оказалось на поверку плохо завуалированным проявлением хамства и невоспитанности. Их бесцеремонное обращение к пенсионерам на «ба» лишало престарелых женщин их имён, фамилий, индивидуальности, делало безликими, унижало. В городских больницах, Тая знала это по опыту, больных не зависимо от их возраста принято было именовать по фамилии, иногда по имени-отчеству, видимо, в силу более высокого уровня образованности медиков и требований городской жизни. Хотя в начале, то ли по доброте душевной, то ли по глупости человеческой, когда она с матерью были настроены довольно лояльно к лечащему врачу, его «ба» при обращении к Елизавете Дмитриевне казалось им обеим таким трогательным и удивительно тёплым. Женщины даже шутили по этому поводу между собой:

- У нашей бабушки появился ещё один внук, только на этот раз великовозрастный.

Медики давно представлялись Тае каким-то особенным сообществом рода человеческого, которое большей частью гордится своей принадлежностью к медицине и потому рассчитывает на особое, почтительное отношение со стороны простых смертных. Среди них Тая не раз встречала и таких, которые образуют высшую в собственных глазах касту самодовольных ограниченных жрецов, требующих от окружающих не только почитания, но и приличных подношений. На пациентов они смотрят свысока, считая их чем-то вроде живого материала, за работу с которым просто получают плату — то ли от государства, на службе у которого состоят, то ли от владельцев частных клиник, где трудятся. Зачастую такие последователи Асклепия немногословны и неохотно делятся своими знаниями с больными, которых по долгу службы обязаны лечить и наставлять на путь истинный. Из них порой приходится наводящими вопросами вытягивать полезную информацию только потому, что «знания, бывает, надмевают» и с этим ничего не поделаешь.

«Я полагала, что наш доктор на самом деле человек великодушный, внимательный и терпеливый к своим больным. Но вышло так, что мы имели дело с представителем всё той же касты жрецов от медицины, расчетливым и хитрым, самоуверенным и наглым, — оставаясь наедине с собой, предавалась размышлениям Тая. — Как неприятно и тяжело думать об этом! Получается так, что некоторые люди из числа моих современников напрочь забывают о том, что с годами и они — ведь в этом мире всё так относительно и скоротечно — превратятся в стариков, слабых и беззащитных. Им ли не понадобится всё то, в чём они отказывали другим прежде?»

Понедельник новой недели и в самом деле выдался тяжелым для Таи: много ненужной суеты, ещё больше несбыточных надежд, море разочарования, в котором легко было утонуть, и нескончаемые молитвы, полные раздирающих душу противоречий. Но именно этот день стал для неё днем откровения свыше.

Вечером Тая вернулась домой в ставшем уже нормой состоянии разбитости духа. Ничто её не радовало и не интересовало.  Она что-то планировала на вечер, но все её потуги занять себя чем-нибудь полезным были слабы и безвольны. Мрачной тенью она бесцельно бродила по маленькой квартире, не зная, чем себя занять, и вдруг… Она услышала голос. Но не в её голове он прозвучал - четко и властно, - и не со стороны (её дети сидели в это время рядком на диване в комнате и смотрели телевизор, которого она избегала в последние дни). Этот негромкий голос исходил откуда-то изнутри, чуть выше солнечного сплетения, словно из глубин её сердца.

— Всё, что будет с тобой в эти дни, записывай, — было сказано Тае.

Услышанное словно пробудило женщину, освободило от оцепенения её душу и волю. Она быстро нашла давно пылившийся без дела на книжной полке свой дневник - толстую общую тетрадь, куда изредка что-то записывала и вела его без особого желания, скорее, как дань увлечению школьных лет и ранней молодости.  Шариковая ручка сама собой оказалась под рукой в нужную минуту.

Тая открыла тетрадь и сделала в ней первую запись, датированную              4 июля 2005 года:

«Вот уже неделя, как наша бабушка оказалась в больнице и всё ещё там находится. Бог милостив к нам. Лишь ему благодаря мы живы и как-то справляемся с ситуацией. Как тяжело нам обеим и физически, и морально, знает только Господь.
Настало время изложить по порядку все события прошлой недели. Итак, начну с понедельника 27 июня 2005 года…»

Удивительное и странное дело! Тая, перенеся стресс за стрессом, могла иной раз забыть посмотреть на дорогу, прежде чем её перейти, идя на работу в университет; могла запамятовать сделать что-то по дому, купить необходимое или выполнить какое-нибудь поручение матери (чтобы избегать такого рода неприятностей она прибегла к услугам своего старого рабочего блокнота, куда вписывала планы на день и составляла перечень срочных дел, если таковые имелись).  Однако череду событий прошедшей недели её память на удивление удерживала старательно и цепко.

Их описания легко и быстро легли на клетчатые листы дневника в последовательном изложении. День за днем происшествия из больничной жизни были доверены автором заветной тетради, как и попутные мысли писавшей и её впечатления о случившемся. Немало трудолюбия и усидчивости проявила Тая, исписывая дневник вдоль и поперек, и ей не верилось, что она ещё способна на подобные занятия. Но у неё перед глазами непрестанно был живой пример в лице Ивана Васильевича, который скрупулёзно и аккуратно вёл больничные документы, истории болезни и карточки своих пациентов. Доктор засиживался над ними подолгу и работал в этом направлении очень самоотверженно.

Среди прочих записей в дневнике Таи появлялись обращения такого содержания: «Мне стыдно за вас, не уважаемый мной доктор. Мне было стыдно за вас тогда, когда вы нарушили клятву Гиппократа, отказавшись лечить мою мать, и не менее стыдно теперь… Что вы за человек? Каково ваше внутреннее содержание? Знаете ли вы всю правду о себе или предпочитаете руководствоваться в жизни только собственными интересами и на остальных вам просто наплевать? Я не берусь отвечать за вас на эти вопросы. Но если бы вы только могли постичь глубину той обиды и унижения, что причинили двум слабым, беззащитным женщинам! Разве это сделало вам честь? Мы простили вам эту неправду, глупую верность корпоративным интересам. Но мы всегда будем помнить то, что вы заставили нас пережить. А это едва ли хорошо…»

               

Глава десятая

                Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей. Псалтырь, 118 псалом.



«О медики! — писала Тая в своем дневнике. — Вы призваны спасать жизни человеческие. Так будьте верны своему призванию до конца, спасайте жизни несчастных больных людей, лечите не только их вышедшие из строя тела, но и души, одаривайте их надеждой и верой в исцеление, которые могут исходить от ваших простых, полных человечности и участия слов. Вы ведь тоже люди из плоти и крови и, увы, как и прочие, недолговечны. Какая вам польза в дурном обращении с больным, если случается какой-то конфликт с ним? Вы могли сами послужить причиной его возникновения. А если даже не вы, а другая сторона, то пусть у вас достанет не только знаний, как побороть болезнь вашего пациента, но и мудрости не вступать в конфликт, не давать ему ход, а напротив, обходить, сглаживая острые углы, и показать во всей полноте миру и свой профессионализм, и свою высокую образованность, и свою человечность. Что может быть лучше, когда эти качества сходятся в одной личности, избранной Жизнью спасать себе подобных и дарить им надежду на выздоровление и полноценную жизнь! 

Простой закон — «И как хотите, чтобы с вами поступали другие, так и вы поступайте с ними» — никто не отменял, потому что на чужом несчастье своего счастья не построить, доказано Жизнью…»

Наступил вторник, 5 июля 2005 года, и в Таином дневнике на исходе дня появилась запись следующего содержания:

«Знаменательный день! День нашей маленькой победы и новых тревог.
Но начну не с них. Я всё время прокручиваю в памяти, как видеоролики, выпавшие на мою долю происшествия, анализирую случившееся и не могу понять, что это всё означает, зачем мне даны эти нервотрёпки и переживания, которым, кажется, нет конца.

Почему случился этот конфликт с лечащим врачом мамы? Ведь меньше всего я была готова к нему и, совершенно того не желая, стала противником человеку, медику, спасшему нашу бабушку от верной гибели. Я даже не придала никакого значения его появлению в моей жизни!

Врач как врач: немолодой и нестарый, быстрый, хлопотливый, вечно занятый, дотошно ведущий больничную документацию, хотя ему это совсем не по душе,  с полным джентльменским набором — красавица-жена и двое несовершеннолетних детей (о джентльменском наборе высказываю лишь предположение по аналогии со знакомым доктором из спортивного корпуса; как на самом деле обстоят дела у лечащего врача в семейном плане мне не известно, да и незачем знать).

Но зачем-то он всё-таки мне дан, этот сельский эскулап, как камень преткновения. Я это чувствую. И, может быть, дело не в нём самом, а во мне? В том, как я буду справляться с этими трудностями и испытаниями, реагировать на препятствия?

Иван Васильевич, как главный герой хорошего романа, объявился не сразу, а по ходу запущенного действия, когда тема произведения уже намечена и определена автором и выведены основные действующие лица. Именно с этим человеком, с его амбициями, мне было суждено столкнуться, преломить копья и всё-таки одержать победу, хотя это произошло не скоро и далось нелёгкой ценой. И всё потому, что Господь был со мной! Аллилуйя!

Однако к сегодняшнему дню генераторы моей души, что называется, перегрелись и начали сдавать. Утром я осознала, что совершенно устала бороться с накрывавшими меня с головой волнами человеческих страстей, и, обессиленная, потянулась за спасительной соломинкой, данной нам свыше. Моя рука коснулась переплёта новой Библии, которую мама подарила несколько лет назад моему младшему сыну (моя осталась на даче).

Я открыла толстую книгу в красивом переплёте наугад посредине и принялась перечитывать хорошо знакомые и полюбившиеся псалмы. Меня всегда изумляли эти духовные песни, написанные более двух тысяч лет назад, своей поэтичностью, образностью выражений и силой простых слов, способных зажечь в сердцах страждущих веру в избавление и благо, а их неповторимые «золотые» стихи ложились на мою израненную душу живительным бальзамом:

«Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.
Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.
Так, благость и милость [Твоя] да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Помню даже сейчас номера гимнов, кроме 22-го, приведенного выше, которые я читала, начиная с первого. Это были псалмы 36, 50, 72, 89, 90, 102, 114 и 145. Удивительные, неподражаемые творения!

После прочтения незабываемых и дорогих сердцу псалмов Священного Писания я просто просветлела душой, мне стало намного легче. Помню, как с тихой, зарождающейся в сердце радостью освобождения пропела пару духовных гимнов, которые поются иногда на богослужениях. Мой голос был, как когда-то, мелодичным, лёгким и гибким. Его привычное звучание говорило о том, что мой дух пришёл в ровное и спокойное состояние. Я преклонила колени для молитвы и смогла совершить её без внутреннего напряжения, непринуждённо и искренне. По окончании этого действа я была преисполнена сил, чтобы начать новый день и жить дальше.

Мои дни по-прежнему наполнены не только пылкими утренними молитвами, но и домашними хлопотами, заботой о детях, работой в университете и дорогой в Станицу с её больницей. Где бы я ни была, что бы я ни делала, с кем бы ни общалась — всё это происходило словно не со мной, а с другим человеком и в другой жизни. Своей я жила, несмотря ни на что, только когда переступала порог районной больницы. Она, как заколдованная темница, держала мою душу в плену. Я была привязана к ней помимо моей воли и, как безвольный раб, возвращалась безропотно к месту своих пыток. Ибо там мне возвращали моё оставленное сердце.

Когда-нибудь я буду вспоминать эти тревожные дни и дорогу в это загородное лечебное заведение, буду удивляться милости Божьей моим близким и ко мне.
Снова после работы провела полтора часа в пути. Полдороги проспала, даже что-то снилось. Когда добралась до места, было уже начало четвертого.

Я вошла в больничную палату, где лежит моя мама, и остолбенела: наша бабушка находилась под капельницей — ей делали переливание крови. Медики начали эту процедуру примерно за 30 минут до моего приезда. Так мне сказал молоденький медбрат Стёпа.

Ещё утром Иван Васильевич во время обхода справился у мамы о моём приезде и сообщил, что сегодня ей перельют донорскую кровь.

Наша бабушка спросила его тогда:

— А что вы будете дожидаться приезда моей дочери?

— Нет, конечно, мы начнем без неё, - был ответ.

Расспросы о том, приеду я навещать свою больную или нет, различные упрёки и выговоры в мой адрес и в адрес моей мамы, похоже, прочно вошли в распорядок дня нашего доктора и узаконились там. Без всего этого ему, видимо, никак не удавалось начать свой рабочий день. Зато для меня очевидным было другое: я уже настолько раздражала этого человека, что ему требовалось какое-то время на подготовку к моему появлению в отделении.

Капельница с жутким густо-красным содержимым в прозрачном пластиковом мешочке, распластанная на больничной койке маленькая худенькая фигурка нашей бабушки — за что врачи прозвали её    Дюймовочкой, — лежавшей покорно и безропотно. Зрелище, честно говоря, не для слабонервных. У меня едва не подкосились ноги от увиденного.

Теперь я понимаю, почему с завидной легкостью предала розовую мечту раннего детства и не стала врачом. Прихлынувшая волна жалости затопила моё сердце. Стань я доктором, пожалуй, страдала бы вместе со своими пациентами, терпя их муки, как свои, реально переживала бы их боль, умирала бы вместе с ними, что едва ли принесло бы им облегчение. Или сделалась бы такой же черствой, бесчувственной и жесткой до жестокости, как Иван Васильевич.

Медбрат Стёпа деловито суетился вокруг мамы и её капельницы, изредка бросая несмелые взгляды в мою сторону. Я и прежде встречала его, но не обращала особого внимания на него, как, впрочем, и на всех остальных, с кем мне доводилось сталкиваться в хирургическом отделении.

Но в этот раз внутри меня что-то изменилось, настроение заметно улучшилось, пробудив любопытство к тому, что творилось вокруг. Надежда и благодарность Богу оживили своим присутствием моё израненное сердце. Не без интереса я начала воспринимать происходящее. Недаром сказано в книге Притч царя Соломона: «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни!»
Я оживала, пробуждалась к жизни с каждой каплей крови, которая отделялась от темного содержимого пластикового мешочка и мерно стекала по трубочкам системы, наполняя силой измождённое недугом тело нашей больной.

Выполнив своё привычное занятие по уходу за мамой, я решила привести в порядок её грязную посуду. Для этого мне необходимо было, покинув палату, отправиться в так называемую клизменную, небольшую комнату с металлическими стеллажами и разного рода медицинскими приспособлениями и ведрами. Только там почему-то в исправности были и кран, и слив воды в умывальнике, который иногда забивался, захлебываясь, от небрежно смытого в его сточную трубу сора.

Если русский классик, живший в 19 веке, безошибочно определил две беды в России, то к уже упомянутым я добавила бы ещё вечно забитые умывальники в больничных палатах, которые можно встретить не только в больнице районного значения, но даже в лечебных заведениях рангом повыше.

Как это было ни досадно, но клизменная была занятой. Ещё бы! Обитатели всего отделения, которое раскинулось на два крыла больничного здания, или добрая их половина регулярно устраивала настоящее паломничество к её заветной двери, выкрашенной последний раз, наверное, в конце прошлого века. И я оказалась в числе прочих нечаянных паломников, жаждущих преклонения перед умывальником с фыркающим сердито краном.

На своё счастье, рядом с клизменной я заметила старую тонконогую кушетку, сиротливо стоявшую у стены. Пустующую к тому же. Я присела на неё в надежде дождаться своей очереди и немного отдохнуть. Немытая посуда горкой застыла в выжидательной позиции рядом. Недалеко от меня было приоткрыто большое окно. Свежий прохладный ветер нежно теребил ажурную занавеску, наполняя собою свободное пространство широкого бесконечного коридора. Прислонившись спиной к стене, я закрыла от удовольствия глаза, получая настоящий релакс, и так просидела в приятном расслабляющем состоянии несколько минут.
Но вот мои глаза открылись, и их взору предстал Иван Васильевич, грядущий спешно по коридору, как всегда, в заботах и хлопотах исполняющий свои врачебные обязанности.

Он находился на значительном расстоянии от меня, поэтому черты его лица я с трудом различала, а вот силуэт его коренастой фигуры просматривался четко.
Незадолго до этого, надо сказать, мне случилось заметить, как он, выбежав из ординаторской, устремился куда-то по коридору в противоположную от меня сторону. Увидев его, я почувствовала, как в моём сердце зашевелилась злой и мерзкой гадиной моё эго, заговоренное прежде чтением Священного Писания и молитвой (утром я снова вспоминала лечащего врача в своих молитвах и просила Господа благословить этого человека и обратить его строптивое сердце к нам). Между тем моё эго незримой змеей, подняв свою отвратительную голову и зорко следя за моим обидчиком, злобно прошипело: «Иди, иди прочь от меня, и чтобы я тебя больше не видела!»

К счастью, я вовремя спохватилась. Не знаю каким образом, но мне удалось быстро придушить и тем самым укротить гадину, пригретую и вскормленную в дни ненависти. Я снова вернулась в прежнее умиротворенное состояние духа.
И вот теперь Иван Васильевич шёл в мою сторону. Его целью, как оказалось, был пост дежурной медсестры. Он подошёл к письменному столу, выполнявшему роль поста, склонился над ним, полистал какие-то журналы и бумаги. Я смотрела на него со своей кушетки, слегка наклонив голову набок. Признаюсь, это зрелище доставляло мне некоторое удовольствие. На расстоянии доктор казался таким маленьким, незначительным и беззащитным. Кажется, посади его на ладошку, прихлопни как муху другой — и останется от него только мокрое место. Мне даже смешно стало от этой моей фантазии.

«Ничего особенного в нем не нахожу. Изысканному глазу даже отдохнуть не на чем», — думала я про себя, глядя на склоненную над столом фигуру Ивана Васильевича. — Такой же, как все: две руки, две ноги, и голова с туловищем. Всё до банальщины просто и обыденно. А топорщится, словно он пуп земли. И чего ради?»
Некоторые медбратья в отделении и особенно врачи, сменив свои белые халаты советских времен, теперь носят большей частью униформу пастельного зеленого цвета. В этой одежде, сшитой качественно, но цветом явно не вышедшей, примелькавшись, все они напоминают мне зеленых человечков из старинных английских сказок. Однажды я поймала себя на мысли, что от этого зеленого цвета у меня непременно будет аллергия.

Между тем наш зелёный человечек, удовлетворив свой интерес, быстро скрылся из поля моего зрения. А жаль! Он был хорошим и очень интересным объектом для наблюдения — почему даже не знаю. Должно быть, доктор заметил меня и поэтому так быстро сбежал, скрывшись в пределах ординаторской.

Но вот заветная дверь клизменной, как легендарная Сим-Сим из «Тысячи и одной ночи», отворилась, и помещение было предоставлено в моё распоряжение. Через пять минут я уже вернулась в палату с чистой посудой и выслушивала впечатления мамы от ощущений, подаренных ей переливанием крови.

Мне представлялось верным никуда не спешить сегодня, а оставаться до конца этой непростой, но такой долгожданной процедуры подле нашей больной — вдруг ей понадобится помощь или еще что-нибудь, а рядом никого не окажется.

Я присела на краешек постели, тоскливо наблюдая, как чужая темно-красная кровь капля за каплей медленно стекала по прозрачным трубочкам системы с закрепленным пластырем острым наконечником в руке мамы. Мой скучающий взгляд не мог насладиться этим кровавым зрелищем и упорно искал, за что зацепиться. Скользнув по лицу и фигуре медбрата Степы, он надолго задержался на этом юноше. Странно, но прежде он не казался мне красавцем, а сейчас (наверное, я слишком долго исследовала его лицо, бедный паренек заметил это и смутился) я пришла к выводу, что мальчик, стоявший передо мной, был довольно хорош собой.

Мои наблюдения установили, что у Стёпы были очень трогательные голубые глаза, как у ребёнка, — круглые, широко открытые и лучистые. Их выражение казалось очень милым. Щеки юноши розовели нежным румянцем на круглом лице с мягкими, как у девушки, чертами. Волосы были русые, но так коротко острижены, что не угадать под его синей шапочкой прямые они или вьются. Статью Стёпа вышел несомненно: широкие плечи и тонкий юношеский стан угадывался без труда под его униформой свободного кроя. Её насыщенный синий цвет так шёл к его небесно-голубым глазам! Мне подумалось, что медбрат был нравом спокоен, покладист и добр — редкое сочетание качеств для молодого человека наших дней. Также я заметила, что парень был внимателен к пациентам и старателен в отношении своей работы.

Мне хотелось в простоте сердца воскликнуть: «Стёпа! Какой ты славный! У тебя непременно будут красивые дети!» Но, заметив его смущение, передумала: едва ли юному созданию его нежного возраста хватит душевных сил и ума снести восхищение зрелого эстета. В лице у парня, правда, есть один недостаток — это ранние морщины на лбу. Но их наличие придаёт его мальчишескому, почти детскому лицу хоть каплю взрослости.

Совсем неожиданно в дверном проёме палаты появился Иван Васильевич в мешковатой зелёной униформе. Возле нас всё суетился медбрат Стёпа, но вот он после очередного своего исчезновения встал за спиной врача, робко улыбаясь, как добрый ангел-хранитель.

Мне показалось, что «свет очей наших», Иван Васильевич, не очень спешил предстать пред наши светлые очи: по какой-то причине он замедлил, словно не решался переступить порог палаты.

Я, повернув голову в его сторону, наблюдала не без удовольствия его заминку и думала про себя: «Что? Мы медлим? С чего бы это?»

И вот доктор, как долгожданное солнце на рассвете озаряет собою скучавшие по нему в ночном мраке земные ландшафты, своим появлением заметно оживил больничную палату. Пожилые пациентки, все как одна, встрепенулись и своё внимание обратили на него — каждая со своей койки.  Только меня совершенно не радовал восход этого «светила»: его лучи не согревали своим теплом мою маленькую планету — мой внутренний мир, — скорее напротив, обжигали её и ранили.

Однако, подойдя к нам, Иван Васильевич поздоровался со мной первым.
«О! Это удивительно. Неужели этот человек смирился и по моей молитве?!» — недоумевала я в душе, ощутив некий восторг и трепет.

И всё-таки в его присутствии всё моё существо как-то неестественно сжалось и превратилось в один комок нервов, так мне была неприятна встреча с медиком, которого я избегала как могла в последнее время.

Тон, которым он проговорил своё приветствие, был спокойным и сдержанным. Да и сам доктор являл собой сплошную официальность, словно не было ни наших с ним препирательств, словесных перепалок, ни его кашля мне в лицо вместо приветственного слова. Я ответила ему в тон, придав своему голосу как можно больше холодности и стальных ноток (пусть режут его слух, он всё равно бесчувственный как полено), чтобы дать понять, что ему не рады.

И всё же в эти минуты в моё сердце несмело закралась надежда, что человек, о котором я молилась столько дней, наконец снизошёл к нам. На этот раз Иван Васильевич показался мне, несмотря ни на что, беззлобным и миролюбиво настроенным. Про себя я порадовалась потеплению — призрачному и существовавшему только в моих представлениях — в наших вынужденных отношениях. Только радость эта прожила не дольше минуты: слишком глубокими оказались раны моего сердца, причиненные несправедливостью и вызывающим поведением лечащего врача. Я готова была простить ему всё, но забыть – это было выше моих сил.

Расспросив участливо маму о её самочувствии и отдав медбрату Стёпе некоторые распоряжения, Иван Васильевич удалился, и больше я его не видела в этот день. С его уходом с моих плеч словно гора свалилась, даже дышать стало легче.
Я просидела у постели нашей больной ещё около получаса, дождалась, когда Стёпа, отключив систему, свернул её и вынес из палаты стойку с опустевшим кровавым мешочком и болтавшимися длинными трубочками.

Коротко переговорив с мамой на прощание, я собралась и уехала домой, в город.
Мы с ней были очень рады тому, что наконец осуществилось наше заветное желание. Но вместе с тем нас начало одолевать мучительное чувство тревоги иного свойства: как полученная донорская кровь поведёт себя в измождённом болезнью мамином организме, сможет ли он адаптировать полученное без проблем и последствий?
Мы договорились снова молиться Богу: мама — в больнице, лёжа на одре болезни, а я — дома, стоя на коленях, прося милости и исцеления для нашей больной.

Каждый вечер я благодарила Создателя за прожитый день и всё то, что мы имели в течение него. Но сегодня, стоя поздним вечером на балконе и глядя на ночное небо, раскинувшееся словно чёрный бархатный полог над затихшим сонным миром с мерцающими в вышине звёздами, напоминавшими яркие бриллиантовые осколки, мне было вдвойне приятно благодарить Бога за помощь, пришедшую вовремя, и за благословения, которые наполняют душу покоем и верой в благополучный исход».





Глава одиннадцатая


Эти летние дожди,
Эти радуги и тучи,
Мне от них как будто лучше,
Будто что-то впереди…
Кирсанов С.И.



«6 июля 2005 г.
Что творилось на улице сегодня с утра – просто не поддается описанию! Такое увидишь разве что один раз в пять лет! Незабываемое, потрясающее зрелище!
Ливень лил как из ведра на протяжении нескольких часов, что случается нечасто в наших, большей частью засушливых летом, широтах. Сильный порывистый ветер разрывал на пряди небесные потоки и, перекрещивая их между собой, заплетал в хрустальные косы. Деревья с всклокоченными и потемневшими от влаги густыми кронами гнулись к земле и жалобно стонали. По асфальту перед нашим домом разлилась огромной лужей мутная дождевая вода, которая все время прибывала.

Глядя на этот безразмерный водостой, я вспомнила, как когда-то, будучи ребенком — довольно подвижным и легким на подъем, — вместе с соседскими детьми бегала по такому же босыми ногами, словно по ручью. Сколько было ребяческой радости в этом дружном шествии туда и обратно в сопровождении теплых разлетавшихся во все стороны брызг! Мокрые с головы до ног, мы не боялись ни дождя, ни ветра, ни простуд, ни того, что родители могли заругать за подобное развлечение.

Наблюдая грозные проявления непогоды, я невольно вспомнила одно поверье, ходившее много лет тому назад среди моих сверстников. Оно гласило: если идет дождь – значит, умер кто-то из людей; если же дождь случился сильный – то умерший был добрым человеком, и природа горькими слезами, падающими с небес, оплакивает его уход. В детские годы я наивно верила в эту примету и разделяла, как могла по-детски, горечь воображаемой потери вместе с матушкой-природой.
Но теперь я взрослый по годам человек и смотрю на мир другими глазами, поэтому мысленно прогнала прочь вспомнившееся пустое суеверие. И в самом деле, что за глупость! В Англии давно бы уже никого не осталось в живых, настолько часто там идут дожди.

Я постояла пару минут под навесом ступенчатого крыльца нашего подъезда, оценивая непростую ситуацию. Обреченно вздохнув – идти на работу все-таки придется, — раскрыла зонтик и отдалась на милость стихии.

С горем пополам добралась до университета, где пришлось обсыхать не один час — зонт мало помог. Он был не в силах защитить меня от косых дождевых струй, направление и силу которых ветер варьировал с диким коварством.
Через час непогода утихла, но к обеду небо снова рассердилось, помрачнело и затянулось тяжелыми серыми тучами. К моей невыразимой радости, оно поскупилось на слезы и не проронило ни единой до самого вечера.

Дорога в больницу уже не казалась такой долгой, как прежде. Время пролетело быстро. Я едва успела задремать в пригородной маршрутке, как уже необходимо было выходить на нужной мне остановке.

Я взглянула на свои наручные часы. Шел четвертый час. На сердце у меня сегодня было только одно желание: не попадаться на глаза лечащему врачу мамы. Он так измотал мою душу своим дурным поведением и плохим отношением к нам, что мне просто хотелось получить маленький отпуск от его невыносимой персоны.
Обычно Иван Васильевич в это время мотался, как заведённый, по отделению, и я намеревалась незаметно прошмыгнуть мышкой в палату к маме и там спокойно отсидеться до его ухода.  Официально рабочий день доктора, как мне сказали, оканчивался в 15:30, и его завершение, судя по всему, должно было случиться с минуты на минуту.

«Возможно, пока дойду с большака до больницы — пока поднимусь наверх — время окончания рабочего дня доктора наступит по-любому, и мы не встретимся с ним вообще», — думала я, выходя из маршрутки.

Как бы там ни было, я не рассчитывала на встречу с Иваном Васильевичем, теша себя надеждой на то, что последний мог спокойно отправиться восвояси до моего прихода.
В маленьком холле хирургического отделения было безлюдно и привольно. Подобное запустение мне всегда нравилось. Присев на кушетку у стены, я принялась не спеша переобуваться в сменную обувь, которая всегда имелась у меня с собой для посещения больницы. 

Можно с уверенностью сказать, что я потеряла бдительность и непростительно расслабилась и душой, и телом, когда в самый неподходящий момент явился мой противник, стремительно летящий куда-то, как метеор. Я мысленно пожелала ему с такой же скоростью, с какой он появился, скрыться с моих глаз. К этому дню мы уже научились игнорировать друг друга, причём взаимно, и, кажется, что-то менять в наших отношениях не собирались. Вчерашний день был лишь маленьким исключением из принятых нами негласно правил.

С деланным равнодушным видом я продолжала выполнять свой обычный обряд смены обуви, не обращая никакого внимания на появление в холле доктора, словно его не было передо мной. Я ожидала, что он пробежит мимо и не затронет меня. Однако внезапно Иван Васильевич приостановил своё стремительное движение, задержавшись у входных дверей отделения, и принялся ставить большой кожаный дипломат и какие-то пакеты, что были у него в руках, неторопливо и аккуратно рядком на другую кушетку, стоявшую у окна.

Я изучающе посмотрела на его широкую спину и подумала не без опаски: «И что это значит? Мне сейчас зададут взбучку?»

Потом самодовольно сказала себе: «Да нет! Он не посмеет», — решив, что доктор всё же был человеком робкого десятка. Но как это было самонадеянно с моей стороны! Как я ошибалась на его счет!

В холле, где нам довелось столкнуться, находилась ещё женщина — та, что я видела двумя днями раньше мило беседующей с врачом в коридоре. В этот раз я не заметила её появления. Возрастная пациентка в том же синем халате стояла ближе к Ивану Васильевичу и выглядывала в окно, видимо, поджидая кого-то.

Устроив наконец свою поклажу на кушетке, доктор развернулся в полуоборот и начал что-то говорить вполголоса. Его лицо скорее было обращено к той женщине у окна, чем ко мне, поэтому его первые фразы ушли в её сторону. Искренне полагая, что его собеседницей являлась именно она, я не посчитала нужным прислушиваться к чужому разговору. К тому же мне было на руку под шумок их беседы втихомолку покинуть холл и пройти в палату к своей больной, обойдясь без приветствий и необходимости разговаривать с тем, с кем общаться была не настроена.

Иван Васильевич продолжал еле слышно говорить, всё так же стоя в полуоборот ко мне. Вдруг я услышала из его уст нечто, едва уловив смысл сказанного: как будто это касалось нашей бабушки, поездки в областную больницу и прохождения ею гастроскопии. Слова доктора, произнесённые по-прежнему негромким голосом, невольно привлекли моё внимание. При этом говоривший смотрел куда угодно, только не на меня.
— Вы с кем разговариваете? — произнесла я усвоенным с ним стальным тоном, не выдержав странной неопределённости ситуации (зато её комичность мне вспоминалась долго, и без смеха я не могла думать о ней).

На меня наконец соизволили взглянуть. Женщина в синем халате между тем бесследно исчезла, словно растворилась в воздухе. 

Я никогда прежде не видела Ивана Васильевича в какой-либо другой одежде, кроме зеленой униформы пастельного оттенка, иногда дополненной накинутым поверх белым медицинским халатом. Теперь же он явился предо мной в своём новом обличии.
Я окинула быстрым взглядом непривычный наряд доктора и озадачилась: стоявший передо мной человек был одет в футболку моего нелюбимого коричневого цвета с вышитыми красной нитью латинскими буквами на груди и брюки тёмного болотного оттенка. Этот наряд показался мне более чем нелепым: сочетание футболки с короткими рукавами и классических брюк с наглаженными стрелками — умереть со смеху и не встать. Наверное, это было последним писком в мужской сельской моде текущего года. Цветовая гамма вещей, бывших на Иване Васильевиче, понравилась мне ещё меньше и насторожила; смутные догадки начали одолевать меня: где-то я уже видела такое неприятное сочетание нелюбимых мной цветов. Но вспоминать, где и когда это случилось, у меня не было ни времени, ни возможности.

Моя голова на удивление была занята совершенно другим.

«Бог мой! Кто сказал этому сельскому эскулапу, что это красиво? Сочетание коричневого и болотного тонов?» — мысли стремительно проносились у меня в голове. — «Ему совершенно не идет одежда такого цвета. Куда лучше ему подошел бы стальной или светло-серый оттенок, который отлично сочетается бы с цветом его глаз, что сделало бы его скромную внешность более выразительной и яркой».

Зато тёмные тона нового одеяния Ивана Васильевича удачно подчеркивали мужественность и силу его хорошо сложенного тела.

«А физические данные у нас ничего! Кто бы мог подумать! Есть на что посмотреть и что показать!» — глупые мысли суетливыми стайками, безудержно сменяя друг друга, пронеслись в моем сознании в мгновение ока. Как истинный эстет я никогда не отказывала себе в возможности полюбоваться хорошо сложенными людскими телами, будь то мужские или женские.

Но вопрос был задан, и на него незамедлительно последовал ответ.

Доктор встрепенулся орлом и громко выпалил:

— С вами!

Эти слова были произнесены таким тоном, как если бы Иван Васильевич закричал мне в лицо: «Ну что?! Попалась?»

«Конечно, попалась», — не без досады подумала я, наблюдая, как доктор от удовольствия потирал руки, словно кулачный боец перед началом боя.

Увы, проскочить в палату незаметно у меня не получилось, и вот теперь мы стояли в холле напротив друг друга, словно противники на ринге. В душе в тот момент я лелеяла  только одно желание: пусть мне не удалось избежать встречи с моим неприятелем, но во что бы то ни стало мне необходимо придумать, как отделаться от него и избежать очередной перепалки.

Как ни странно, но у меня не нашлось сегодня никакого желания и никаких сил ни разговаривать, ни ругаться с Иваном Васильевичем. Поэтому я начала юлить и тормозить наш разговор, как только могла.

— Со мной? — удивилась я вслух манере моего собеседника заводить разговор. Так со мной еще никто в жизни не начинал бесед.

И вот доктор, заложив большие пальцы рук, сильных и мускулистых, за кожаный ремень своих брюк, резким движением расправил широкие плечи, выпрямился во весь рост, словно хотел этим явить и утвердить своё мужское достоинство. Гордо приподняв голову, устремив на меня пронзительный ледяной взгляд сверху вниз, он предстал передо мной во всей своей красе.

«А вот этого не надо было делать!» — запротестовала я в душе.

Все мои внутренние силы, протрубив тревогу, напряглись и заняли свои боевые позиции. Нельзя устраивать подобную демонстрацию силы и мужского превосходства перед женщиной, которую вы сделали своим противником. Отдавая должное вашей привлекательной внешности и другим незаурядным качествам вашей натуры в мирное время, она никогда не признает их достойными в момент, когда находится в состоянии войны с вами.

Но не успела я закончить свою короткую фразу, как на мою голову посыпались безапелляционные требования доктора везти нашу больную в областную больницу проходить пресловутую гастроскопию.

«Какой быстрый! Ничего страшного! Мы ждали, когда вы кровь дадите. Подождёте и вы, злосчастные солдафоны от медицины, — говорила я про себя. — Человеку нужно время, чтобы в себя прийти хоть немного и восстановить прежние навыки».

Вслух же я говорила совершенно другое, натянуто и размеренно. О, как мне не хотелось поддерживать этот разговор! Но меня, что   называется, припёрли к стенке, и отвертеться было невозможно. Я приводила всевозможные доводы и причины, стараясь объяснить, что для меня устроить прохождение гастроскопии в областной больнице нашей больной — дело непростое: и с работы надо отпрашиваться, и насчет машины придётся договариваться пока неизвестно с кем.

Мои слова совершенно не устроили Ивана Васильевича. Мой собеседник в нетерпении, резко запрокинув голову, закатил глаза, после чего воззрился на меня колючим, безжалостным взглядом с ехидным прищуром и принялся, не стесняясь, разносить сказанное мной в пух и прах. Его голос звучал теперь подобно иерихонской трубе, громогласно на весь холл:

— Вот у вас одни проблемы и проблемы! Одни только бесконечные проблемы!

«Боже мой! Что я слышу? Кто дал право этому человеку судить о том, о чём у него понятия нет и быть не может?! Да кто он такой? Как он смеет так разговаривать со мной?» — возмущалась я про себя.

Мне порядком надоели и доктор и совершенно ненужный, бессмысленный разговор с ним, который обещал снова перерасти во взаимные препирательства, или ещё хуже, в новый конфликт. Этого я не могла позволить ни себе, ни лечащему врачу.

— Если у вас нет проблем и всё в порядке, то я за вас очень рада, — холодно и чётко отрезала я.

Этим высказыванием я поставила точку в нашей незадавшейся беседе. К тому времени я уже успела благополучно переобуться, спрятать свои ботинки в пакет и начать беспрепятственное, почти победное шествие в палату к матери с гордо поднятой головой. Меня нисколько не заботила реакция Ивана Васильевича на мой внезапный уход. Бедному доктору ничего не оставалось, как кричать мне вдогонку свой жалкий упрёк:
— У нас с вами никак не получается конструктивного диалога!

В душе я торжествовала, а на моём лице сияла довольная улыбка, потому что мне удалось проделать с моим недругом нечто замечательное и определённо приводящее в чувства, следуя совету из книги Притч: «Не отвечай глупому по глупости его, чтоб и тебе не сделаться подобным ему; но отвечай глупому по глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих».

Думаю, Иван Васильевич получил хороший урок, но не уверена, что он вынес хоть что-нибудь полезное для себя.

Удаляясь быстрым шагом от стоявшего в растерянности посреди холла доктора, я про себя подумала: «Не получается диалога? Скажите, пожалуйста! Кто же вам виноват, хороший мой?»

В этот день я могла смело и без опаски наслаждаться обществом мамы и её соседок по палате. Увидев наши беззлобность и терпение, они изменили своё отношение к нам обеим. Теперь мы могли свободно общаться с этими женщинами, что-то обсуждать вместе, шутить и при этом смеяться. А мне не надо было больше, хотя бы сегодня, волноваться и напрягаться по поводу неожиданного появления моего притеснителя и строгого судьи.

Зато теперь перед нами стояла неразрешённая задача — процедура гастроскопии. И не где-нибудь, а в областной больнице. Это лечебное учреждение находилось для нас так далеко, будто на другом конце света.  Нам пришлось изрядно поломать головы над этой проблемой, стараясь что-нибудь придумать для её решения. Мы выбрали следующую пятницу, которая была уже не за горами. Именно тогда я планировала отвезти нашу бабушку в областную больницу, чтобы там она прошла гастроскопию, как того требовал Иван Васильевич. Правда, мне ещё придётся отпрашиваться у шефа, чего последний не очень приветствует, и необходимо созвониться по мобильному с братом во Христе Колей Ш. К счастью, я предусмотрительно записала многозначный номер его телефона в ежедневник после последнего посещения молитвенного дома: кто-то из верующих дал его мне.

Я возвращалась домой, погружённая в размышления о незабвенном докторе. Куда без него? Ни дня, ни минуты без упоминаний о нём,  и размышлений по поводу его вздорной персоны и выходок. Бесконечные мысленные споры и диалоги с ним. Он заполнил собой всё: мои мысли, мои чувства, мои чаяния и надежды. 
У меня изначально сложилось впечатление, что Иван Васильевич всё время хотел выставить себя значимой персоной, компетентным профессионалом, дипломированным специалистом в своей области и сознанием своего превосходства подавить, унизить меня, подчинить своей воле. Но всё это почему-то подавалось им под таким причудливым соусом, что вместо желаемого им я видела только то, что было на самом деле.

С некоторых пор моему пытливому взору всякий раз представал в его лице самый обыкновенный человек из плоти и крови, с его плюсами  и минусами, временами доводивший меня до отчаяния, временами дразнивший, временами зливший — человек, который, кажется, с первой минуты нашего знакомства возжелал, чтобы его отличали среди прочих и ни в коем случае не оставались к нему равнодушными.

Иногда мне думается, что совершенно неважно, кто мы по профессии, кем и где работаем. Главное — то, какими мы являемся людьми, чем живёт и дышит наше человеческое естество, что наполняет его внутреннее содержание, в чём его суть и что мы несём себе подобным. А всё остальное, что касается выбора профессии и поприща, — это лишь поле нашей деятельности, где мы можем проявить свои таланты и способности.

Я знаю одного далеко не молодого мужчину: он работает дворником и прибирает двор перед административным зданием университета.  Этот человек честно и добросовестно выполняет свою работу. Людей низкого звания и скромного достатка в этом мире не жалуют особо и относятся к ним обычно с пренебрежением. Но этот пожилой человек сумел завоевать всеобщую признательность и уважение. Для каждого сотрудника вуза у него находится доброе слово, и встреча с ним ранним утром перед работой доставляет многим маленькую радость — светлую и добрую, от непринужденного общения.

Ничем подобным с самого начала нашего знакомства Иван Васильевич скорее не мог меня одарить. Я видела от него только какие-то срочные задания в приказном порядке, непонятную подковерную возню, противостояние и препирательства, потом вызывающую несдержанность и вздорность, наконец, открытую вражду».
               


 
Глава двенадцатая

                Когда одолеют тебя испытанья, Когда в непосильной устанешь борьбе И каплю за каплей из чаши страданий Пить будешь, бросая упреки судьбе, - Не падай душою, судьбу не злословь: Есть вера, надежда, любовь.
                «Песнь возрождения», гимн 553




На следующий день во время утреннего обхода больничной палаты   № 7 Иван Васильевич, чьё самолюбие было порядком уязвлено накануне, как строгий учитель выговаривал Елизавете Дмитриевне за её дочь. На этот раз он выражал своё недовольство характером последней. Сообщение об очередном приступе негодования лечащего врача только позабавило Таю. Нельзя сказать, что ей нравилось куражиться за глаза над доктором. Отнюдь. Но это выходило как-то само собой, и доставляло женщине немало удовольствия. В этом она не находила ничего предосудительного. Её скорее потешало то, с какой серьёзностью доктор вёл свою игру и реагировал на проигрыши.

«Иван Васильевич однажды позволил себе поиграть со мной в «кошки-мышки». Что же! Долг платежом красен», — потешалась мысленно Тая.

На полные недовольства и негодования замечания лечащего врача её пожилая мать отреагировала следующим образом, заявив прямо:

— У неё характер такой же, как и у вас! Какой шёл – такую и встретил.

По этому поводу в дневнике Таи поздним вечером того же дня появилась запись: «Надо же! Мама тоже заметила схожесть наших натур. Мне же этот человек своим поведением почему-то напоминает не только меня, но и моего двенадцатилетнего сына, выросшего в чисто женском окружении. Я смотрю на Ивана Васильевича, анализирую его слова и поступки и вижу перед собой своего Дениса лет эдак через тридцать с хвостиком. И мне становится грустно…»

Четверг для Таи стал днем несбыточных надежд и бесплодных усилий. Она планировала и задумывала одно, а выходило совсем другое. Ей приходилось послушно плыть по течению и без паники принимать неудачи.

Ближе к вечеру она устроилась за пустующим письменным столом сына, чтобы старательно и точно отобразить на страницах толстой тетради, служившей ей дневником, события последних часов. Тая не стремилась выводить буквы аккуратно, как обычно, визуально наслаждаясь красотой и стройностью написанных ею строк. Ее почерк был скорее неровным, порывистым и даже некрасивым, с пляшущими знаками. Она спешила запечатлеть в словах всё то, что пережила за день, чему стала свидетелем, что при этом чувствовала и о чём были её мысли.

«7 июля 2005 г.
Серебристая иномарка шефа бесцеремонно перерезала мой путь, когда я утром шла на работу в университет. Потом было поручение заведующего кафедрой и обещание отпустить в любой день, когда мне это будет необходимо.

Итак, первый пункт нашей проблемы решился сам собой неожиданно и быстро. Слава Богу!

Второй дожидался своей очереди. Было несколько попыток дозвониться до брата по вере Коли Ш., однако они не увенчались успехом. Что оставалось делать? Спокойно, без шумихи и расстроенных чувств приняла всё, как есть, что было удивительно для меня. Обычно в случае неудачи я начинаю суетиться и переживать.

Не знаю почему, но с некоторых пор именно до обеда со мной начинало твориться что-то неладное. Мне трудно описать словами моё состояние, но после конфликта с лечащим врачом и нескольких дней нервного напряжения меня начало что-то мучить, словно выжигая изнутри. Возможно, в моём сознании уже прочно заложен четкий распорядок дня, и я знаю, что скоро должна ехать туда, где в моей душе часто нарастала тревога и я лишалась внутреннего спокойствия, где пережила не лучшие минуты своей жизни с людьми —точнее, с одним из них, общество которого уже не могла выносить органически.

Эти мучительные приступы непонятного происхождения (наверное, сдают нервы) повторялись с завидной стабильностью в течение нескольких дней после памятной пятницы и именно в одно и то же время, когда я могла быть занята чем угодно, могла вовсе не думать о наших больничных проблемах, и проходили сами собой после того, как я переступала порог районной больницы. Их волнообразные повторения неоднократно погружали меня в мир неосознанных внутренних переживаний и очень неприятных физических ощущений. У меня едва хватало сил всё это выносить.

Сегодня было так же. К тому же надо мной дамокловым мечом висел разговор с Иваном Васильевичем, заведомо мне неприятный. Хочешь не хочешь, а его необходимо ставить в известность о моих договоренностях —точнее их отсутствии. Я знала, что разговор с ним будет неизбежным и непростым. Сознание этого тяготило меня невероятно, как и наш с ним конфликт, который, в сущности, был таким нелепым и никому не нужным. Но он всё ещё существовал, и об этом мне трудно было не думать.

Ещё ранним утром, после пробуждения, ища в молитве подкрепления душевных сил, я взяла Библию и начала её листать. Я знала, в чём нуждалась и целенаправленно перекидывала её страницы одна за другой, ища нужные места. Вот моя любимая Нагорная проповедь Иисуса Христа, растянувшаяся на несколько глав. Ниже молитвы Господней, известной в народе как «Отче наш», я прочла такие стихи: «Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Эти слова Священного Писания, которые я читала не однажды ранее, теперь явственно призывали меня действовать, словно утверждали: с теорией ты знакома, воплощай ныне её на практике! Согласно им я должна была простить своему обидчику всё его зло и причинённые обиды, иначе Господь не будет прощать мне мои собственные проступки. В сущности, «нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы», как верно сказано в книге Екклесиаст. Затем я открыла начальную главу Нагорной проповеди и прочитала следующее: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных… Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».
Эти слова не просто зазвучали для меня по-новому — они отобразились в моем сознании необыкновенно ясно и четко как призыв к конкретным действиям. Я вдруг отчетливо увидела, насколько живо, правдиво и действенно Божье Слово, оставленное на века людям. Через него Господь словно говорил мне: «Смотри, как Я люблю этих грешных и злых людей, несмотря ни на что, и ты можешь так поступать, потому что призвана, познав Мою любовь, отображать в себе Мою божественную природу. Они — тоже Мои создания и нуждаются в любви, хотя этого и не осознают».

Для меня стало очевидным, что я должна и могу простить Ивану Васильевичу всё! Более того, я нашла для себя столько обетований Божьих, что обратного пути для меня уже не существовало: «Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что был основан на камне».

Разве это изречение не говорило красноречиво о выпавших на мою долю испытаниях и не обещало мне помочь пройти их до конца достойно и без потерь? Я принялась анализировать прочитанное. По логике Священного Писания выходило, что спрос за случившийся разлад с лечащим врачом с меня был больше, чем с него, потому что я познала любовь Бога, а он — нет. Как последовательнице Христа, мне следовало проявить больше терпения, смирения и снисхождения к несовершенству доктора, которых я не сумела найти в себе в нужный момент. Иван Васильевич — мирской человек, принадлежащий безбожному неправедному миру, бездушной системе вещей и понятий, в которой он живет и трудится. Он поступал и поступает согласно правилам и требованиям этой системы. Его можно и следовало за всё простить, потому что его можно понять. Ведь я тоже когда-то принадлежала его миру.

Как могла, я постаралась понять и принять его в своё сердце, простить и отпустить всё то, что в его натуре прежде вызывало в моей душе бурю негодования и возмущения.

Я убеждала себя: «В конце концов, он лечит мою маму. Кто-то из его собратьев боролся за её жизнь. Возможно, это был он сам. Я, несомненно, обязана этим людям и, наверное, ему тоже. Несмотря ни на что, у меня нет морального права ни перед Богом, ни перед людьми восставать на него и подвергать осуждению. Пусть он не всегда поступал хорошо и правильно —людям свойственно ошибаться. Разве сама я не наделала немало ошибок в своей жизни? Просто надо подняться над этой непростой ситуацией и противостоянием с доктором, над своими обидами и претензиями к нему и постараться увидеть в нём живого человека с душой, порабощённой грехом, но созданного по образу и подобию Бога, человека, который нуждается в некотором внимании и участии ближних, уважении и любви, даже если он сам не проявлял их по отношению к последним».

Я настраивала себя как могла, но это было полдела. Легко прощать того, кого не видишь перед собой, а нам с Иваном Васильевичем предстояла встреча и ещё разговор, возможно нелегкий. Я не сомневалась в этом.

На мой взгляд, это была задача куда посложнее. Как я могла помочь себе в её решении, если прежде дышала только ненавистью и презрением к человеку, не оправдавшему моё доверие и мои надежды?

Слава Богу, способ нашелся в это же утро — я вспомнила о «законе любви». О нём я вычитала в одной книге, посвящённой вопросам успешного обучения в школе и изданной, к моему удивлению, ещё в советские времена. Жаль, что она не попалась мне в руки ранее, и как хорошо, что о ней я всё-таки узнала. Её помощь была в любом случае своевременной. Принципы, о которых говорилось в этой книге, я старалась применять и ранее во всём, чем занималась.

Существование нашего физического мира обусловлено наличием различных физических законов и их действием. Некоторые из них уже открыты людьми и изучены — другие — непознанные, ждут своего часа. Однако немногие знают о существовании иных законов, более высокого порядка. Именно они определяют направление развития человечества — это духовные законы. Они осуществляют свою невидимую работу в сердцах и умах людей. Их можно вычитать между строк на страницах всемирной истории. Они закодированы в таких отвлеченных понятиях как, Мир, Красота, Гармония, Добро, Вера, Любовь, Счастье, Справедливость, Истина, которые живущие под солнцем призваны познавать с детства, поскольку тяга к ним и влечение заложены от создания мира в этих богоподобных существах.

Великие мыслители Древней Эллады — Сократ и его талантливый ученик Платон — видели в них проекцию совершенств духовного мира, не подвластного разложению и смерти. Мне их взгляды очень близки и понятны. Я никогда не перестану удивляться тому, каких высот в познании Истины может достичь человеческий гений, упражняясь в искусстве размышлять, познавать, исследовать, сопоставлять и анализировать. Мои современники в массе своей, увы, так далеки от всего этого, что порой кажется, будто их пищеварительная система давно эволюционировала и поменялась с головным мозгом местами. Из осознающих своё существование мыслителей с грандиозным творческим потенциалом они в конечном итоге превратились в ленивых, вялых и безвольных потребителей.

С тех самых пор, как я открыла для себя закон любви, меня до сих пор восхищает его потрясающая универсальность. Он может быть применен во всех сферах человеческой деятельности. Жаль, что малое число людей знает о нём и может пользоваться благами, которые он несёт. «Этот закон проявляется, когда мы кем-то или чем-то увлечены, когда любим: наши интересы, желания и устремления души — всё направлено на предмет нашей любви и обожания, будь он одушевлённым или нет. В такие моменты нам живётся легко, у нас всё ладится, наша жизнь нам в радость и доставляет массу удовольствия. Тогда мы светлы и веселы, легки и бодры. Невзгоды — нипочём». Я решила, следуя закону любви, желать предстоящей встречи и разговора с Иваном Васильевичем больше всего на свете. К тому же я помнила дельный совет из области психологии: никогда не убегайте от проблем, не прячьтесь, не избегайте их решения, но мужественно идите им навстречу, ничего не страшась при этом.

Вооружившись законом любви, укрепив свою волю твёрдым намерением разрубить злополучный гордиев узел нашей вражды и неприятия с моим противником, я спешила и всю дорогу была озабочена только тем, чтобы мне удалось добраться вовремя и застать Ивана Васильевича в ординаторской. Моё искреннее желание, настрой моей души помогли мне преодолеть многие негативные эмоции, которые всё ещё, к сожалению, продолжали тлеть угасающими угольками где-то на дне моего сердца.
В отделении меня ожидал приятный сюрприз – наша бабушка наконец покинула пределы своей порядком наскучившей кельи, больничной палаты, и, похоже, не прочь была насладиться необъятными просторами коридора, прохаживаясь по нему медленным шагом. Я заприметила её издали. К тому моменту мама, уже сидя на кушетке, отдыхала и дожидалась моего прихода. Направляясь к ней, я поравнялась с дверью ординаторской, которая была отворена. Я заглянула в её проём одним глазком и убедилась, к своей неописуемой радости, в том, что нужный мне человек находился на своём рабочем месте. А это значило, что мне не придётся его разыскивать и лишний раз волноваться.

«Завидная усидчивость! Мне бы такую, — заметила я, немного                завидуя, про себя. — Так и писателем недолго стать».

Итак, доктор оказался на месте, и это было именно то, на что я рассчитывала. Одно заботило: только бы он никуда не исчез. Я прошла с мамой в палату, терпеливо выслушала её упреки и нарекания в свой адрес за то, что так мало сделала для прохождения ею гастроскопии в областной больнице. Мне не хотелось затягивать этот неприятный разговор, во время которого я была вынуждена выслушивать незаслуженные упреки и оправдываться. К тому же я начала опасаться, что мне испортят приподнятое настроение и у меня не хватит духа не только начать разговор с Иваном Васильевичем, но даже показаться ему на глаза.

И вот под каким-то предлогом я оставила нашу больную и поспешила к лечащему врачу на прием. Дверь в ординаторскую была всё ещё открыта (временами её зачем-то открывали), но я осторожно постучала в неё лишь затем, чтобы привлечь внимание человека в белом халате, всё еще сидевшего за столом. И потом, написано же на двери: «Без стука не входить!». Что ж, будем послушны и последовательны.

К предстоящей встрече я готовилась основательно. Ещё находясь дома, провела не один час в размышлениях о том, какой она может и должна быть, строила всевозможные планы, подыскивала подходящую линию поведения, нужные слова и интонацию. В итоге, после долгих поисков и раздумий, я пришла к выводу, что все мои домашние заготовки ни к чему. Мне нужно всего лишь постараться быть собой. Для меня существовал лишь один    выход — войти в другой, новый для него, но не для меня образ, какой я была много лет назад с близкими и дорогими мне людьми, чтобы иметь возможность общаться с ним непринуждённо, как со старым другом или приятелем, и таким образом прийти к примирению и решать наши больничные проблемы спокойно. И потом, мы ведь люди с Иваном Васильевичем, значит, сможем договориться. К тому же мужчина и женщина при желании всегда могут прийти к обоюдному согласию. По этой тропке я и решила спуститься к сердцу доктора.
В сущности, это было довольное легкомысленное и опасное предприятие: я могла банально просчитаться и позорно потерпеть фиаско. Но я доверяла Богу и моей интуиции, которая меня ни разу еще не подвела. Каким-то чудом мне дано было угадать и почувствовать душу моего недруга, хотя фактически я ничего не знала о нем и не была с ним близко знакома. Но часто он чем-то напоминал мне меня саму, а иногда я позволяла себе маленькое удовольствие наблюдать за ним, как бы он ни был неприятен мне, особенно после разразившегося скандала. Иногда я проделываю такое с людьми, ставшими мне в силу каких-то обстоятельств врагами, чтобы понять их слабые стороны и быть готовой ко всему с их стороны: не бывает в природе абсолютно сильного противника — он всегда в чем-то уязвим.

Слабую сторону Ивана Васильевича, кажется, я безошибочно угадала. Он сам подсказал, в каком направлении мне лучше всего действовать: помнится, кто-то предъявлял нелепые претензии на симпатию. Кроме того, я знала наверняка, что мой успех заключался еще в одном. Мне следовало с первой минуты нашей беседы обезоружить его чем-то неожиданным, впечатляющим и настолько стремительным, чтобы у него не было времени опомниться.

Наш последний разговор с ним в холле хирургического отделения, больше напоминавший столкновение, закончился откровенным упреком с его стороны. Как раз с него я и решила начать нашу встречу. На мой взгляд, всё выходило очень логично и складно. Мне удалось вывести эту сюжетную линию легко и стройно, и роль свою сыграть так, как я её видела.

Да, я играла свою роль и душой, и сердцем, как сказал один ныне покойный великий российский актёр. Но разве наша жизнь — это не игра, не театр, и все люди в ней разве не актёры? В течение обычного дня нам суждено играть не одну и даже не две роли: то мы чьи-то дети, то чьи-то родители, то супруги, то друзья, то враги и так далее.    У. Шекспир знал, о чём писал в своё время. 

По велению сердца я стала таким актёром, и меня не стоит обвинять в неискренности: ведь моя игра была лишь средством выразить своё расположение и жестом примирения. Она ни в коей мере не была простым лицедейством или презренным лицемерием.

Я постучала в открытую дверь — бывает же такое — , сразу предъявив свой пропускной билет: милую обаятельную улыбку, с которой решила не расставаться на все время аудиенции. На улыбку мне ответили не менее приятной улыбкой, позволив войти, и даже предложили стул. Рука Ивана Васильевича пододвигала его ко мне очень медленно и старательно. Доктор внимательно посмотрел на меня, видимо, пытаясь угадать, с чем я пришла к нему. Я поблагодарила за оказанную любезность и, присев на краешек стула, сообщила, проговорив на одном дыхании свою новость:
— Доктор, я сегодня готова к конструктивному диалогу с вами, потому что у меня ничего, или почти ничего, не получается — заминка вышла с машиной.

Моё сообщение, по всему было видно, озадачило и не обрадовало моего собеседника. Он слабо улыбнулся, тяжело вздохнул, словно пытался перевести дух, то ли из-за моего внезапного появления — то ли из-за моих слов, отчасти послуживших ему напоминанием о вчерашней нашей стычке.

Наблюдая его реакцию, я вдруг поняла, даже почувствовала, что его можно как-то склонить на свою сторону по-доброму, с заигрываниями, демонстрируя всем своим видом готовность вести    диалог и желание примириться. Для пущего успеха пришлось вспомнить о таком грозном для мужского племени оружии, как женское обаяние, к которому я редко прибегаю теперь и которое ржавеет за ненадобностью на складах моей памяти.

Я принялась по-дружески уговаривать Ивана Васильевича, слегка кокетничая с ним, придумать что-нибудь вместе. Он, на удивление, не был строг со мной и охотно пустился в обсуждение предложенной темы. Его голос звучал благозвучно, мягко и участливо даже тогда, когда он говорил мне «нет» на мои предложения.

Но тут совершенно не кстати у него обнаружилась группа поддержки в лице его коллеги, который ещё до начала нашей беседы находился за ширмой, образованной из шкафов. Я слышала его возню и знала, что мы с лечащим врачом в комнате находились не одни. Более того, я была готова к его появлению и даже вмешательству в наш разговор. На своём горьком опыте не раз убеждалась в мощной круговой поруке медиков, даже тогда, когда они не правы и нарушают инструкции и установленные правила. Появление ещё одного незапланированного собеседника было мне не на руку, и от его общества надо было избавиться во что бы то ни стало. Однако сослуживец Ивана Васильевича, покинув заширменные пределы, без особого приглашения и лишних церемоний присоединился к нашему разговору, активно пустился в обсуждение волновавшей только меня проблемы. Я не могла стерпеть подобного вмешательства в мои дела — что, впрочем, никогда не терплю — и допустить чьи-либо попытки со стороны перестраивать их на свой лад.

Какое-то время я терпеливо наблюдала начавшийся базар (иначе происходящее в ординаторской назвать было нельзя), потом принялась спорить с обоими докторами. Те зачем-то стали называть меня наперебой уменьшительно-ласкательными прозвищами типа «зайчик» и «котик». Это было уже выше моих сил: не принимаю проявления фамильярности ни под каким видом, тем более со стороны людей совершенно не знакомых, чужих. Сначала я запротестовала против такой вольности, заявив, что у меня уже есть имя, данное при рождении, и перекрещивать меня не стоило. После чего, намеренно бросив обольстительный взгляд на Ивана Васильевича и слегка прикоснувшись к его руке (мое внимание и слова, я чувствовала, льстили ему, хотя толком я не видела его лица, снова находясь где-то сбоку от его стола), я любезно, но настойчиво попросила непрошенного гостя, который порядком уже надоел мне, позволить пообщаться тет-а-тет с лечащим врачом матери.  Меня услышали, и вскоре дверь захлопнулась за спиной назойливого болтуна в белом халате.
Я прекрасно сознавала, что с двумя мне не справиться, а с одним можно было и потягаться. К тому же ещё один непрошеный участник мог повернуть наш разговор совершенно по-иному. Но сегодня «балом» правила я: ведь я так к нему готовилась, так его желала, и на «белый танец» был ангажирован только один кавалер — остальным не было ни места, ни времени. Я не могла допустить, чтобы выстраиваемое мной таким упорным трудом и стараниями здание новых отношений с доктором рухнуло, как карточный домик. Да ещё благодаря вмешательству какого-то внештатного проектанта, в услугах которого я нуждалась так же, как собака в помощи пятой ноги.

Мы остались одни. Иван Васильевич, склонив голову, возился с какой-то папкой. Я выжидала, не сводя с него глаз, когда же он наконец оставит её в покое и взглянет на меня. Мне показалось, что он прятал довольную улыбку и не желал, чтобы я её заметила. Томительное ожидание, мнилось, будет длиться целую вечность.
Но вот доктор отложил папку в сторону и, стараясь придать своему бледному лицу как можно более серьезное выражение, вопросительно посмотрел на меня. Меня это рассмешило, и я, не сдержавшись, прыснула со смеху, как девчонка-хохотушка, какой, в сущности, была в дни своей юности, прикрывая раскрасневшееся от возбуждения лицо руками. Иван Васильевич тоже не удержался от смеха. И тут между нами началась какая-то занятная и увлекательная игра, подобную которой я наблюдала у играющих котят, маленьких детей и влюбленных. Но мы не были ни теми, ни другими, ни третьими. Мы просто давали разрядку своим накипевшим эмоциям в духе «приходи играться — я не буду больше кусаться».

«И вложил Бог в сердце человека вечность», — сказано в Библии короля Иакова, переведенной на английский язык в XVII веке. Душа человека, юная от рождения, остается таковой до самой его смерти. Я убеждалась в этом не раз, кто бы и что бы там ни говорил. И вот теперь, видя перед собой взрослого, чего-то достигшего в жизни мужчину, я к своему удовольствию разглядела в нем юношу — белолицего, ясноокого, веселого, доброго нравом, в которого, наверное, невозможно было не влюбиться. Должно быть, лет двадцать с лишним тому назад он и был таким.
Иван Васильевич и в самом деле как-то преобразился. Теперь он казался очень милым, привлекательным и интересным человеком, и меня радовала происшедшая в нём перемена. Хотя, может быть, и поговорка права: «Не по-хорошему мил, а по милу хорош».

Думаю, наша беседа его взбодрила и немало позабавила. Перестраиваться на серьёзный лад, особенно мне, было трудно, и я втайне от него изумлялась себе: у меня такое горе случилось, неизвестно, какой диагноз у моей матери, а я здесь любезничаю и хохочу. Немыслимо! Никогда не думала, что осознание этого будет таким мучительным и тяжёлым для меня. Но я задала себе программу действий, которую надо было выполнить, довести до конца, сыграть свою роль превосходно, ни в чём не обнаружить слабину и не забуксовать на ровном месте.
Ещё в начале нашей беседы доктор почему-то заговорил о проблемной маминой щитовидке. Диффузный узел на ней уже давно сводил с ума и лишал покоя, словно это был драгоценный магический карбункул, для хирургов. У них буквально руки чесались в страстном ожидании нашего согласия на операцию.

— Вам обязательно надо что-то делать, нравится вам это или нет, — ненавязчиво заметил Иван Васильевич.

— А вы что, Господь Бог? Можете гарантировать успешный исход операции? Всё-таки вашей пациентке уже немало лет, — поинтересовалась я.
— Нет, конечно, я не Бог и гарантировать ничего не могу, — ответил он бесхитростно.

— В таком случае давайте оставим бедную женщину с её неблагополучной щитовидкой в покое. Она живёт с этой проблемой уже лет пятнадцать. Вот пусть себе и живёт дальше сколько Бог даст, — предложила я невозмутимо.

Со мной спокойно согласились. Наверное, Иван Васильевич был первым хирургом, который мирно, без давления отошел от этой темы. Я слушала его приятный баритон, ловила благосклонные взгляды с его стороны, лицезрела притягательную улыбку, оживившую его бледное лицо, и понимала почему когда-то Господь Бог при сотворении мира изрек: «Нехорошо человеку быть одному». Последнему как воздух нужен кто-то, в ком он будет видеть, как в зеркале, себя — единственное и неповторимое в своём роде создание.

Глядя на Ивана Васильевича, я видела через призму его мира — по сути, чужого и незнакомого мне, но в то же время такого близкого и понятного — свой собственный. Тот, которым вечно пренебрегала, который отталкивала, принимала с трудом и о котором не радела должным образом лишь потому, что в нем тридцать с лишним лет назад родилась и жила женщина — существо малосильное, второсортное и грешное. Так мне внушало исподволь общество, в котором я росла и училась; так меня учила открыто Церковь, в лоно которой я вошла, будучи уже взрослым человеком.

Я помню день, когда стала девушкой в тринадцать лет. В этот день все радостные яркие краски мира померкли для меня. В траурном настроении я распрощалась со своим беззаботным детством и мысленно похоронила его. После объяснений матери о происходивших в моём подраставшем организме изменениях я пришла в ещё большее замешательство и ужас: мне предстояло, повзрослев, зачинать с мужчинами детей и потом в муках и страданиях производить их на свет. «Какой ужас, — подумала я тогда с отвращением. — Ах, вот он какой, этот мир! Вот куда я попала! Почему я не родилась мужчиной?..»

Я смотрела с искренним интересом на Ивана Васильевича и думала, что, родись я мужчиной, непременно хотела бы быть похожей на него, и чтобы дело всей моей жизни требовало решительности, смелости и мужества, как его.

Между тем мы охотно шли с доктором навстречу друг другу и до чего-то договориться всё-таки смогли. При этом Иван Васильевич в одностороннем порядке перешёл на «ты», обращаясь ко мне, запросто и без лишних предложений. Я даже не заметила, когда он начал мне «тыкать».

Во время нашей беседы мне пришлось проявить некоторую гибкость ума, чтобы незаметно, шаг за шагом, подвести доктора к тому, что виделось самым лучшим в нашем случае, — к прохождению гастроскопии нашей больной в понедельник, после выходных, а не в пятницу, как настаивал днём ранее Иван Васильевич. Эти два дня давали мне новый шанс разыскать пока неуловимого брата по вере, Колю Ш., и договориться с ним о машине, а для мамы было бы выиграно время, так необходимое для укрепления её сил и возможности заново научиться ходить и справляться без посторонней помощи. Правда, я преследовала ещё одну цель: мне хотелось, чтобы лечащий врач наконец успокоился и перестал беспокоить нашу больную по любому поводу своим недовольством и упрёками — особенно из-за меня, её дочери.

Когда Иван Васильевич елейным голосом проговорил: «Пусть в понедельник, я не тороплю», я нетерпеливо заерзала на стуле, готовясь подняться, ведь мои цели были достигнуты, темы исчерпаны — значит, самое время откланяться.
Доктор, угадав мое намерение, вдруг спохватился и зачем-то принялся перекладывать папки с места на место на своём столе. Однако я решительно была настроена покинуть его, поэтому мысленно принялась успокаивать, не сводя с него глаз: «Спокойно, я все равно уйду». Иван Васильевич перехватил мой взгляд и понял, кажется, всё без лишних слов. Он не стал удерживать меня, и на прощание, улыбаясь, отвесил довольно колкий комплимент в мой адрес с деланным ехидным прищуром своих светло-серых глаз:

- Противная такая!

О, это было так неожиданно и смело с его стороны! Но я уже привыкла к его манерам и непредсказуемости (ничего нового на самом деле для меня в них не было — я сама была склонна к подобным вещам) и отплатила ему той же монетой, съязвив в ответ не без улыбки:

- Взаимно, любезный вы наш.

Уходя, я подумала про себя: «Мы и впрямь чем-то похожи друг на друга. Может быть, он – моя мужская ипостась, энергетический близнец в мужском теле? В прочем, я коснулась одной-двух граней его личности, все остальные останутся для меня terra incognita. Не будем строить никому не нужные догадки и предположения».

Зато после нашей беседы с Иванов Васильевичем направление вектора его чувств резко поменялось для нашей больной в лучшую сторону. Вскоре после моего возвращения к матери он появился в палате. Я не ожидала от доктора такой прыти. Мое лицо при его неожиданном появлении – я всё ещё находилась под впечатлением от нашей беседы – вспыхнуло и расцвело, как розовый куст. Мне только этого не хватало! Я старалась всеми силами не смотреть на лечащего врача и в душе подтрунивала над собой. Иван Васильевич одарил маму и меня по-царски своим вниманием, заботливо интересовался все ли лекарства имелись у нашей больной, не надо ли докупить ещё. Оказалось, что надо. Мне сказали какие именно, и мы расстались. Я полагала, до завтра.

В моём внимании, как выяснилось после ухода доктора, нуждалась не только наша бабушка, но и её грязная посуда, маленькой горкой выросшая на тумбочке. Я принялась мыть и чистить тарелки, судочек и чашку над умывальником в палате, который оказался рабочим, и совершенно позабыла о поручении доктора. Позже медленно шествуя по коридору отделения и предвкушая мой скорый отъезд, мне случилось снова столкнуться с Иваном Васильевичем. В сопровождении медсестры доктор направлялся в какую-то палату. Поравнявшись со мной, он подошел ко мне почти вплотную. Я никогда прежде не видела его лицо так близко. Заглянув в мои широко открытые от удивления глаза, он ласково напомнил:

— Ну, ты купила лекарства, которые я велел?

Меня попали на горячем. Конечно же нет. Занимаясь мытьём посуды, я элементарно забыла о его указаниях. Надо было чем-то оправдать свою забывчивость. Мне подумалось, что прощальный выход на бис актрисы, немного уставшей сегодня, но всё ещё желанной, будет как нельзя кстати.

-   Смотрю в ваши ясные глаза и вспоминаю, - томно проговорила я.

Иван Васильевич был восхищен услышанным и не менее моей игрой. Его тонкие брови взметнулись вверх, и лицо озарила ослепительная улыбка. Я надеялась, даже была уверена в том, что он всё прекрасно понимает: ведь мы с ним вели каждый свою игру уже не первый день и, кажется, чувство партнера развилось в каждом из нас достаточно хорошо. При этом мне воздали по заслугам: правда, вместо аплодисментов я получила ощутимый дружеский шлепок ниже спины. Видимо, чьей-то скрученной в трубочку историей болезни.

«Однако, как быстро мы освоились в новых условиях! Неужели вам, доктор, только это и нужно было?» - недоумевая, мысленно обратилась я к нему. Его фривольность немного покоробила моё самолюбие: не на столько мы были близко знакомы, не на много стали близки, чтобы позволить себе подобное обращение. Я устала за этот день невероятно, и для себя игру закончила, как только повернулась к нему, уходя, спиной. Чего нельзя было сказать о моём изумительном партнере. Похоже, он только входил в кураж.

Наверное, поэтому я поспешила покинуть больницу.
«Дочь моя, беги искушения», — сказала я себе, вспомнив короткую фразу из любимого с юности романа «Джейн Эйр», что было так ко времени, и я незамедлительно последовала этому призыву.

Приятные воспоминания и отдельные моменты сегодняшнего посещения больницы преследовали меня призрачной тенью всю дорогу к автобусной остановке. Моё лицо озаряла навязчивая довольная улыбка, и я никак не могла отделаться от неё.

Недолгая прогулка скорым шагом до большака прохладным вечером остудила и мою разыгравшуюся кровь, и мои взволнованные чувства, и проветрила закружившуюся от успеха голову. Моя безотчетная радость и безудержный восторг померкли и увяли в одночасье, словно прихваченные первыми морозами цветы. Чувство внутренней опустошённости, сменившее их, заполонило всё моё существо — тлевшие на дне моего сердца угольки прежней обиды вспыхнули и обожгли лёгкие крылья моей парившей души. Сознание того, что известные обстоятельства принудили меня переступить через мои настоящие принципы, нанесло свой решающий удар — ни чувства радости, ни удовлетворения больше я уже не испытывала. Наверное, так могла себя чувствовать еврейская красавица Юдифь, которая после пылкой ночи любви, проведенной с предводителем вражеского войска в его богатом шатре, на утро обезглавила супостата его же мечом.

Зачем? Зачем я дала волю чувствам и вспомнила про старые обиды? «Ты … бросил все грехи мои за хребет Свой», сказано в книге пророка Исайи. А я так не смогла поступить. Словно неопытный альпинист, я оглянулась назад и посмотрела вниз на пройденный путь. Гипнотическое влияние открывшейся позади пропасти пленило моё воображение и притянуло к себе, отчего я, не удержавшись, сорвалась вниз и безвозвратно потеряла свои новые позиции».




Глава тринадцатая
                Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы… Подожди немного Отдохнешь и ты.
 
М.Ю. Лермонтов, «Из Гете»




Наступил конец рабочей недели. Приближались выходные дни. Тая так устала от всего, и, на ее счастье, пятница стала для нее днем отдыха, неожиданного и такого желанного. Перед ее уходом из больницы Елизавета Дмитриевна, пожалев дочь, предложила ей не приезжать на следующий день, а остаться дома и отдохнуть. Сперва Тая никак не хотела соглашаться с матерью, но потом, подумав немного, решила принять это предложение. Отдохнуть ей и в самом деле не мешало: полторы недели нервного напряжения, хронического недосыпания, полного отсутствия аппетита совершенно лишили её сил.

Не без удовольствия женщина осталась дома ещё и потому, что ей не хотелось больше видеться с лечащим врачом матери. Она была просто пресыщена им, что называется по горло – ведь на него ушло столько сил, и физических, и душевных. Тае необходима была передышка, хоть небольшая, чтобы, отрешившись от больничной круговерти, восполнить их.

«Пожалуй, я слишком близко к сердцу приняла всё происшедшее днём ранее, увлекшись затеянной игрой, и начала рассуждать о случившемся уж очень по-взрослому. Тогда как Иван Васильевич, возможно, посчитал моё поведение не более как проделки маленькой шалуньи. От осознания этого мне как-то стало неловко за себя, и попадаться ему на глаза не захотелось с удвоенной силой. По всему видно:     я перестаралась со своей ролью (да простит мне это мой единственный и, надеюсь, благодарный зритель),» — рассуждала Тая, занимаясь вечером домашними делами.

Едва забрезжило утро нового дня, как короткое, удивительное и приятно поразившее воображение сновидение посетило женщину. На этот раз во сне она видела другую дорогу, ту, которая в реальной жизни среди леса устремлялась в сторону районной больницы, где всё ещё находилась её мать. Но вместо высоких деревьев, обступивших её тесной толпой по обе стороны, изумлённому взору Таи открылось свободное пространство, сплошь покрытое ярким ковром разноцветных летних трав. На фоне сочной зелени отчётливо вырисовывались фиолетовые, нежно-розовые и белоснежные цветы в форме свечей на высоких стеблях. И их было так много! Выйдя из маршрутки, женщина застыла перед этим цветущим великолепием в недоумении и тайном восторге от увиденного…

Говорят, сны с четверга на пятницу сбываются… Тая знала по собственному опыту: цветы снятся к любви или любовному приключению. Она не первый раз переживала подобное, и не могла понять, как ей следовало относиться к навеянному сном видению на этот раз.

Днём, второпях спасаясь от летнего зноя, заставшего её на рынке, обременённая двумя тяжёлыми пакетами с продуктами — недельным запасом провизии для семьи, — она нечаянно вспомнила свой предрассветный сон среди обыденной суеты и сутолоки, не без удовольствия принялась думать о нём, а затем мысленно обратилась ко вчерашнему дню, когда примирилась со своим противником.

Тая заметила, как мысли об этом человеке прояснились и посветлели, отчего на душе стало легче и теплее. Она поймала себя на том, что начала слишком часто вспоминать о нем и думать в подобном ключе; к тому же разного рода романтические фантазии принялись надоедать ей своим непрошеным вторжением.

«Так и до соблазна недалеко, — строго сказала себе женщина. — Мне еще этого не хватало: исходить чувственной истомой по чужому, абсолютно незнакомому мужчине, чьему-то, возможно, мужу и отцу?!»

Ничего подобного Тая никогда не позволяла себе, разве что на заре своей неопытной ранней молодости, когда ей не дали низко пасть, за что она была благодарна по сей день. И вот тот самый внутренний голос, который велел ей записывать происходящее, приободряя, заявил: «Ты свободна от соблазнов!». Это прозвучало в её сознании настолько ясно, что она почувствовала, как с её плеч упали незримые семь пудов опасений и самоосуждения, и перестала заниматься самобичеванием.

Тем временем Иван Васильевич, проводивший утренний обход палаты № 7, поинтересовался у матери Таи о её приезде. Доктор, узнав о том, что та не приедет навестить Елизавету Дмитриевну и он не увидится с ней в этот день, снова встал на свои любимые «лыжи» и принялся наезжать на пожилую пациентку.

Не без язвительности он предложил Елизавете Дмитриевне:

— Машины у вас нет… А вы выйдите на дорогу и поймайте любую машину. Их так много там. И такси можно поймать, чтобы доехать до областной больницы.

— А вам, Иван Васильевич, не будет стыдно, — сдержанно ответила пожилая женщина,

— если я, последовав вашему совету, пойду и где-нибудь по дороге потеряю сознание, упаду под кустом? Вы лучше скажите, что моя дочь может сделать это.

— Ну, ваша дочь… Пусть она пойдет на трассу, — раздраженно проговорил Иван Васильевич.

Тая узнала об этом разговоре от матери на следующий день и подумала, что так бывает у людей, когда нет возможности встретиться с кем-то желанным, заинтересовавшим тебя. Чтобы удовлетворить свое эго, немного уязвленное и расстроенное недостижимостью цели или несбыточностью надежд, человек хочет в утешение себе поговорить о предмете своего интереса с кем-нибудь, но так, чтобы этот разговор начал кто-то другой, а не он. Как бы невзначай, даже имея благие намерения, разочаровавшийся человек может в отместку начать поливать грязью того, кто лишил его удовольствия и покоя.

«Отправить меня на трассу ловить машину, словно я женщина легкого поведения… Похоже, Иван Васильевич, вечный послушник своих чувств и страстей, переполнявших его, остается верен себе всегда». Тае стало немного грустно и неприятно от этих мыслей. Она чувствовала, что так оно и было на самом деле.

В течение дня женщине всё же удалось решить две задачи, стоявшие перед ней не первый день. Наконец у неё получилось связаться по мобильному телефону с неуловимым Колей Ш. Она договорилась с братом по вере о встрече в следующее воскресенье в Доме молитвы, чтобы обговорить возможность совместной поездки в областную больницу. Шеф, всегда идущий навстречу, пообещал Тае своё содействие в прохождении гастроскопии в главном лечебном заведении области.

Все эти дни Тая по-прежнему старательно вела свои дневниковые записи. Никогда прежде она не проявляла столько усидчивости и трудолюбия, но перед глазами у неё каждый день был достойный пример для подражания — лечащий врач матери, который подолгу засиживался над больничными бумагами.

В следующий за пятницей субботний день той же недели в дневнике Таи появилась запись:

«Ездила с утра к маме в больницу. Ее лечащий врач (дался он мне!), к счастью, сегодня отдыхает. Отучивала себя целый думать о нём, мысленно с ним спорить, что-то доказывать, отстаивать своё. Кошмар! Как мы устроены! Что важного в персоне Ивана Васильевича есть для меня? Не понимаю. Он стал почти моим родственником. Я о своих родственниках столько не думаю, сколько о нём. Несколько дней подряд засыпала с мыслью об этом человеке и просыпалась с теми же мыслями. Но я его не виню за это. Я сама позволила себе принять происходящее так близко к сердцу, что нельзя было делать ни при каких обстоятельствах. Научиться легко - а отучиваться трудно. Мне снова помогли молитва и усилие воли».

Эти несколько строчек, конечно, не могли вместить в себе все события и чувства, которые Тае суждено было пережить в этот день.

После посещения больницы женщина отправилась на дачу. Теперь поездки туда, прежде бывшие для неё обременительными, стали привычной и необходимой обязанностью. Ей приходилось ухаживать за клубничными грядками, небольшим огородом с посаженными на нём овощами, рядами виноградных лоз, а также кормить домашних питомцев.
 
Едва Тая появилась на своем дачном участке, как людской поток хлынул в её двор. Собаку пришлось закрыть в летней кухне потому, что Том слишком рьяно принялся выполнять свои сторожевые обязанности, пугая до полусмерти приходивших с визитами пожилых соседей и просто знакомых по садоводческому кооперативу. С разрешения молодой хозяйки в её сад началось настоящее нашествие — абрикосовые деревья, в большом количестве высаженные на участке, отлично потрудились этим летом и дали такой обильный урожай, что впору было делиться им с окружающими. Тая с радостью делилась с посетителями Божьими благословениями, дарованными её семье, угощая их крупными сочными плодами. Такого фруктового изобилия она ещё никогда не видела! Любо-дорого было смотреть на эту красоту. Но восхищение было слишком сильным — и на глазах у всех у старой абрикосы с раскидистой кроной, увешанной плодами как гирляндами, с треском обломилась толстая ветка.
 
Тая работала в огороде, не торопясь, и мурлыкала себе под нос одну незатейливую песенку.На свежем воздухе ей дышалось легко и привольно. Окружающий её мир снова вспыхнул яркими цветными бликами, окрасился в светлые и радостные тона. Надоевшие порядком мысли и воспоминания о больничных делах и их непосредственном участнике отступили в тень забвения. Теперь впереди Тае виделось только хорошее.
«У нас непременно всё будет хорошо, — убеждала себя женщина. — Всё пройдет, отшумит, как дождь, и забудется…»

Закончив работу на участке, покормив животных, Тая с ведром крупных отборных абрикос поспешила на остановку и еще до дождя (небо, насупившееся и недоброе, всем своим расстроенным видом угрожающе обещало ливень) успела уехать в город.
Когда она ступила на асфальтовую дорожку родного квартала, то заметила, что хороший дождь прилично намочил её, оставив на память о себе тусклые зеркала грязных луж. Небо в выше между тем прояснилось и сулило поправить испортившуюся по его вине погоду.
 
Женщине случилось идти домой мимо парикмахерской, расположенной на первом этаже соседнего жилого дома. Молодые девчонки, работавшие там, скучали в отсутствие клиентов, покуривая перед заведением на ступеньках. У Таи вдруг появилась идея: почему бы не подстричься? Для нее это была не сиюминутная прихоть, а скорее острая необходимость: волосы начали сыпаться, видимо, из-за перенесенных стрессов и волнений. Надо было как-то исправлять эти неприятные последствия, и Тая подумала, что лучшим решением в таком случае будет стрижка и усиленный уход за волосами.
 
Поэтому через четверть часа, предварительно договорившись с хозяйкой салона, она уже сидела перед в кресле. Тая любила походы в парикмахерские. Время стрижки чем-то напоминало ей медитацию, когда с закрытыми глазами можно было сидеть перед зеркалом и ни о чем не думать.
 
Когда же она открыла глаза, то обнаружила, что ее снова подстригли под Жанну д’Арк. Она опять непростительно помолодела и выглядела как девочка-подросток, а ей так надоел этот образ воительницы и не хотелось ничем напоминать последнюю. Тая мечтала о чем-то женственном, элегантном и изысканном на голове. Но не получилось…

«На воскресное собрание, — писала она на следующий день в своём дневнике, — я, к своему стыду, опоздала снова. Всю ночь мне не довелось хотя бы на час сомкнуть глаз — мучила бессонница. Освобождение пришло только на рассвете, и я уснула, проспав целых два часа. Но этот краткий сон не принес желаемого отдыха, а только одни неприятности и огорчения — я проспала. Встала, что называется, никакая. День настал, а у меня нет сил жить.

В собрании было довольно многолюдно и очень душно, несмотря на открытые окна за прозрачными шторами. Думала, не высижу.  Но приятное окружение «галерки», негромкое говорение ее участников, милые улыбки моих единомышленников и друзей приподняли мой угнетенный дух и оживили слабосильное сегодня тело.

Добросовестно прослушала все проповеди, постаралась кое-что полезное для себя извлечь из них. И к психоаналитику не надо ходить: Слово Бога Живого, на котором, как правило, строятся все проповеди, врачует без лекарств и скальпеля израненное человеческое сердце, успокаивает истомившуюся в грехах человеческую душу. Недаром оно само о себе свидетельствует так: «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности…»
Одна сестра по вере, подсев ко мне, как бы невзначай вложила в мою ладонь открытку маленького формата.

— Держи, это тебе, — шепнула она, улыбаясь.

— Мне? Спасибо. Что это? — я вертела в руках свой нежданный подарок и принялась его рассматривать.

Какой занятной показалась мне эта открытка. На лицевой ее стороне был изображен маленький пушистый щенок белого окраса: милая мордашка с опущенными ушками и короткий хвостик торчком. Песика поймал объектив фотокамеры именно тогда, когда он перебирался вброд через неглубокий ручей. Вода кристальными брызгами распылялась веером от его маленьких коротких, но упорных лапок в разные стороны.
Вверху, по центру, над бегущим по воде щенком желтыми буквами была выведена фраза, взятая в кавычки: «С Богом ты преодолеешь любые преграды». Я повернула к себе открытку тыльной стороной, и мой удивленный взгляд выхватил серые буквы библейского стиха на белом поле маленького листочка, который гласил: «Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: не бойся, Я помогаю тебе» (Книга пророка Исайи).

О, это было восхитительно! Эти слова поддержки были так своевременны и необходимы мне.

Я давно научилась читать жизнь как книгу — построчно и между строк, находя в ней ответы на мои вопросы и подсказки, когда в том была нужда. Эту открытку я восприняла как маленькое послание от Господа, как некий знак, поданный свыше для моего ободрения, и как свидетельство того, что по дороге земной жизни я иду не одна — у меня есть надежная компания, и мне не стоит чего-либо бояться.

Была первая декада июля. В Молитвенном доме, по обыкновению в эти дни, проводилось таинство святого причастия, иначе говоря —хлебопреломление. Своими корнями этот обряд уходит во времена седой древности, когда пребывание и служение на Земле Сына Божия подходили к концу.

Однако я решила не принимать участия в этом таинстве.
«Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет. Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней! Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем» (Первое послание к Коринфянам).

Я испытала себя, как требовали приведенные выше библейские стихи, и нашла, что прошедшие две недели были полны такого душевного непокоя, противостояния и борьбы, что для меня лучше на этот раз воздержаться и не прикасаться ни к чаше с вином, ни к кусочкам хлеба, которые предлагали участникам обряда помощники пресвитера — диаконы. Я побоялась принимать эти дары в осуждение себе, поскольку и сердцем, и мыслями находилась только на полпути к миру и желанному покою. Мне необходимо было время, чтобы все осмыслить, понять случившееся до конца, разобраться в себе, успокоиться и дать своей жизни войти в привычное русло.

После служения я отправилась прямиком в Станицу навестить нашу бабушку, день выдался на редкость жарким и душным. Лето вступило в свои права и безбожно нагревало воздух и землю до невероятно высоких температур. Дорога отняла последние силы.

Я понемногу приходила в себя в прохладном коридоре хирургического отделения. Мы с мамой устроились на кушетке неподалёку от приоткрытого окна и наслаждались приятной беседой и тихим веянием лёгкого ветерка с улицы. Я рассказала ей о том, что виделась на богослужении в молитвенном доме с Колей Ш., и о нашем с ним уговоре насчёт завтрашней поездки в областную больницу. Эта новость не могла не обрадовать маму. Но я видела, как она волнуется, боясь процедуры гастроскопии и её результатов. Я тоже переживала из-за этого, однако не подавала вида. Я так от всего устала, что мне уже претят всякие беспокойства и переживания.

«Что Бог даст, то и будет. Что мы можем изменить или что можем сделать? Нам остается только надеяться, верить и ждать», — думала я в ту минуту.

Вдруг с такой невероятной остротой я ощутила, что больше не могу, не хочу и не желаю появляться в этой районной больнице. Я уже набегалась сюда досыта, наездилась по самое горло в эту Тьмутаракань. Сколько можно?! Довольно! Я просто хочу домой, в город. Хочу, чтобы мама наконец вернулась к нам. Я жажду покоя и возвращения к моей прежней жизни. До слез хочу опять к своим книгам, к привычному порядку вещей и прежнему окружению, к своим детям, в конце концов. У меня уже не осталось никаких сил — ни физических, ни душевных.

Как бы между прочим мама заговорила об Иване Васильевиче.               

Я, опускаясь на кушетку, чтобы отдохнуть после дальней дороги, молила Бога лишь об одном: только бы он не появился в коридоре и не испортил своим появлением мое сегодняшнее посещение. Из рассказа мамы я узнала, что её лечащий врач был из местных и жил где-то неподалёку от больницы, позади которой находилось несколько невысоких многоквартирных домов, окружённых, как и больничное здание, стеной леса. Это сообщение меня заинтересовало и даже вызвало нескрываемую радость. Как хорошо, что доктор не из города! Значит, вероятность нашей встречи в будущем, даже случайной, практически сводится к нулю.
 
Почему я этим так озабочена? Ведь я ему всё простила. Более того, когда мы уедем в город, я на следующий же день забуду о его существовании, забуду, как он выглядит, и для меня этот человек станет чем-то далеким и абстрактным. Я научилась забывать неприятности и прощать людей, которые мне их причиняют. Но я стремлюсь к покою, ценю свободу от разного рода прессингов и не желаю, чтобы мне напоминали о прошлых переживаниях и злоключениях. Это выше моих сил: хотя зла никогда никому из своих обидчиков не желала, но и другом стать или поддерживать при случае с ними какие-нибудь отношения не стремилась — не считала нужным. Эти люди не оправдали моего доверия, и я предпочитаю с ними больше не знаться, не иметь ничего общего. Предоставляю им возможность оправдать себя перед другими. Верно сказал когда-то английский писатель Оскар Уайльд: «У каждого святого было прошлое, и у каждого грешника есть будущее». Что ж, пусть у этих людей будет будущее, но уже без моего участия.

Так что в добрый час, Иван Васильевич. Я забуду всё, что вы причинили мне и моей матери, наши обиды и переживания. Жаль, что вы помните только то, что вы дипломированный доктор, системный винтик, и совсем позабыли о том, что прежде всего вы — человек и должны поступать по-человечески. Я всё забуду, но буду помнить вашу живую душу, которую мне удалось всё-таки разглядеть в вас и о которой вы совсем не заботитесь. А жаль! Вам бы цены не было, веди вы свои дела несколько иначе и обращайся вы с людьми по-людски, как положено. Я молилась о вас всё это время и буду продолжать, чтобы Господь был милостив к такому грешнику, как вы. Он вечен, мы только временны, и нам об этом следует помнить; иначе с чем вы предстанете перед Ним в день Суда?  Неужели с дипломом об окончании медицинского института?

Наши земные пути зачем-то опасно сошлись и пересеклись странным образом. Дай Бог каждому из нас вынести свой урок из всех этих передряг.
Завтра мне предстоит нелегкий день. Неужели он настанет всего лишь через несколько часов? Дай Бог, нашей больной пройти процедуру гастроскопии, и, независимо от её результатов, я буду просить Ивана Васильевича готовить маму на выписку. Всё, что они могли сделать, уже сделано. Пора возвращаться домой, в город. Я с радостью предвкушаю окончание моей станичной эпопеи.
Сегодня днём, открыв окно на кухне, я впервые за многие дни выглянула в него. Какая прелесть предстала передо мной!

Лето во всей своей красе буйствует яркими красками: золотистое солнце в вышине, купол голубого неба, белоснежные облака, сочная зелень листвы. Красавица-груша, высокая и стройная, перед нашими окнами вольготно раскинула свои мощные ветви, обильно усыпанные небольшими, круглыми, как лампочки, плодами. Похоже, в этом году мы будем прямо с балкона рвать их. Птицы шумными стайками дружно кружат между домами, распевая свои звонкие песни.

Слышен гул детских голосов в соседнем дворе, и где-то там, внизу, носится со своими друзьями Денис. До меня доносится его призывный клич, хотя густые кроны деревьев скрывают от меня сына и его сотоварищей по играм.

Я – дома. Чувствую себя тем утомленным дальней дорогой путником, который после долгого отсутствия вернулся в родные пенаты и, к своей неописуемой радости, никак не может натешиться подаренным ему счастьем.

Пусть и мамочка моя, седая голубка, вернется наконец в родное гнездо. Нам её так не хватает, и пусть Господь по милости Своей благословит её последующие дни.
Всё. Больше писать сегодня не стану – рука болит».




Глава четырнадцатая
 
                Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжёшься, и пламя не опалит тебя.
                Исаия 43:2



Первый день очередной недели. Каким долгим он выдался для Таи! Ей казалось, что понедельник растянулся на целые двое суток. Женщина посмотрела на настенные часы. Стрелки показывали без пяти семь вечера. Она вспоминала прожитые часы этого дня и дивилась тому, как много ещё времени было до наступления ночи.

Тая любила такие дни. Они неизменно дарили ощущение длительности времени. Женщине всегда было немного грустно и жаль отпускать день уходящий, потому, наверное, она засиживалась часто допоздна, пытаясь всякий раз испить его до последней капли — темной как ночь, и искристой, как мерцающие звёзды в полночном небе. И вот милостью Божьей ей снова дарована эта возможность, чтобы утолить жажду жизни, полной покоя и тихой радости, утешиться и обрести душевное равновесие после дней печали и мук, таких стремительных, тягостных и тревожных.

В этот день Тая поднялась с постели рано, в полпятого была уже на ногах. Немного посуетилась с приготовлением завтрака для детей, повозилась, готовя сумку с вещами и продуктами для матери — собралась. Денис, её младший сын, с великим трудом просыпался и медлил, как обычно. Его медлительность вылилась Тае в стоимость проезда на такси на другой конец города — они непростительно опаздывали. По уговору с братом по вере, Колей Ш., Тая с сыном должны были добраться к выезду из города к 6.30. Женщина опасалась, что это будет невозможно. Позволить себе опоздать она никак не могла. Иначе это означало бы подвести Колю, который оставил все свои дела, чтобы помочь ей и её матери, возможно снова испортить отношения с лечащим врачом. Создавать себе и другим новые проблемы для неё было просто недопустимо, поэтому Тая за ценой не стояла, спасала положение, как могла. Она знала, что иногда время тоже чего-то стоит, и цена его, как правило, высокая. На своё счастье, она с сыном приехали к назначенному месту на несколько минут раньше Коли, и в душе Тая порадовалась своей удаче.

Серебристая «Лада», появления которой женщина ждала с нетерпением, выскочила из-за поворота совсем неожиданно. Притормозив машину, Коля — мужчина средних лет, плотного телосложения, домовитый и деловой человек, отвечавший за хозяйственную часть в молитвенном доме, — пригласил Таю и её мальчика занять пассажирские места. Благословив путь в совместной молитве, они устремились вперед по трассе и пронеслись по новой объездной дороге со скоростью 150 км/час легко и без происшествий. Вскоре выяснилось, что Коля рано повернул на Станицу, и путники заблудились.

Вышло презабавное приключение! Тая вдруг увидела другой облик этого небольшого районного центра. Какие-то площади, музей, Дом культуры, аккуратные аллеи… «Должно быть по ним в выходные дни Иван Васильевич прогуливается со своим семейством», — решила Тая. Тихий, мирный, маленький городок, каких тысячи, с несмелыми претензиями на цивилизацию. Его скромное и неброское очарование понравилось ей неописуемо. Из окон маршруток, идущих по трассе, Станица выглядела как замызганная деревня с заблудившимися в ней четырёхэтажками, которые определенно тосковали по городскому шуму и многолюдности.

Расспросив дорогу у случайного прохожего (а им оказалась молодая словоохотливая казачка), участники поездки снова выбрались на большак и в больницу добрались за считанные минуты.

Елизавета Дмитриевна была наготове еще с рассвета, дожидаясь своих визитеров, которые едва прибыв, подхватили её и унесли, что называется, на быстрых крыльях ветра.

Поездка в город была необременительной и приятной. Брат по вере весело балагурил и всех смешил. Тая внимательно следила за матерью и её состоянием и не без удовольствия заметила, как бледные щеки старушки порозовели, взгляд синих глаз прояснился, улыбка не сходила с её тонких губ. Поездка однозначно взбодрила Елизавету Дмитриевну: она была очень рада видеть и Колю, и своего внука.

Ранним утром после пробуждения Тая по своему обыкновению преклонила колени, чтобы молить Отца Небесного о милости Его и помощи. Прежде она молилась Ему, прося, если возможно, оставить её мать в живых. В эти утренние часы она взывала к Создателю, как когда-то Спаситель в Гефсиманском саду: «Если только возможно, пронеси эту чашу. Да будет на всё воля Твоя. Не как я хочу, но как Ты». (Ещё в четверг Иван Васильевич предупредил Таю в беседе, так развлекшей их обоих, о том, что диагноз старушки может оказаться каким угодно, в том числе неутешительным.) В смирении она попросила в молитве ещё о нуждах предстоящего дня, и, хотя все заботы предала в руки Господа, при встрече с Колей поделилась с ним тем, что очень волнуется и переживает за маму и за результаты гастроскопии.

Брат во Христе, выслушав её слова внимательно, невозмутимо проговорил:

— И чего ты волнуешься? Вот я сижу за рулем и нисколько не волнуюсь. Сейчас поедем и никаких волнений.

— Ты прав, Коля, — согласилась Тая и в душе поблагодарила своего собеседника за своеобразную поддержку. — Надо просто делать свое дело, ничего не бояться, и Бог даст сил всё преодолеть.

За окнами автомобиля, быстро сменяя друг друга, пролетали живописные картины сельской местности. Вдруг восхищенному взору Таи предстала одна из них.  Это было необъятное поле цветущих подсолнухов. Жёлтым бескрайним морем оно разлилось до самого горизонта. Растения на высоких стеблях, как одно, обратили свои золотисто-жёлтые чаши к игравшему лучами где-то в безоблачной выси солнцу и следили трепетно за его движением.

— Какая красота, аж дух захватывает! Как же я проглядела это поле?! Я никогда не видела его прежде! — высказала Тая своё восхищение вслух, глядя во все глаза на слегка волнующееся от ветра жёлтое море подсолнухов.

— Конечно, не заметила, — спокойно произнёс Николай, и в его голосе Тая уловила шутливые нотки. — Привыкла спать всю дорогу. Разве тут что увидишь…

— Да, что было, то было, — Тая, улыбаясь, откинулась на спинку сиденья.

Областная поликлиника была ещё закрыта, когда серебристая «Лада» подъехала к её многоэтажному зданию. Посетители в нетерпении уже теснились внизу, в предбаннике. Тае и её спутникам пришлось дожидаться, когда откроется дверь поликлиники, и стать свидетелями обычной для человеческого стада картины: люди, как овцы, особенно те, что понаглее, толкались в узком проёме входных дверей, перекрывая движение. Случилась обычная в таких случаях давка, послышались со всех сторон недовольные возгласы. Тая решила, не теряя ни минуты, маневрировать среди толпы и без особого труда проникла в холл поликлиники, заняла очередь в кабинет гастроскопии.  Так Елизавета Дмитриевна оказалась его первым посетителем. Через несколько минут внук и Коля подвели старушку к кабинету, придерживая её под руки.
Мать Таи принял врач представительной наружности — седовласый, но ещё моложавый мужчина. К досаде Таи, он оказался человеком грубым, с откровенно хамскими замашками. Она всё время опасалась, что доктор чем-то обидит или расстроит её больную. Ей совсем не хотелось, чтобы этот визит в поликлинику был омрачен по чьей-то вине. Молодой женщине было крайне неприятно наблюдать вульгарное поведение пожилого человека в белом халате и слушать его речи, обращенные к её бедной матери, — слова, скорее достойные базарных торговок, чем медика.

«Просто противно! Как может высокообразованный человек, убеленный сединами, облаченный в белый медицинский халат, вести себя как самодовольный индюк?! Определенно перед нами яркий пример закоснелого в своих кастовых предрассудках жреца от медицины! Да, в любом случае это не наш Иван Васильевич. Этот негодный человек не достоин ни наших нервов, ни даже нашего внимания», —  про себя возмущалась Тая.

Ей хотелось только одного — чтобы этот человек, сделав своё дело, исчез из их жизни навсегда.
 
«Бог дал сил и маме, и мне, — писала позже в своём дневнике женщина. – У неё всё получилось, как она ни боялась. Доктор, надо признать, выполнил свою работу мастерски – хоть чем-то оправдал своё предназначение – и удалился в кабинет, расположенный по соседству, с видом, полным царственного величия. Я зашла в кабинет гастроскопии и нашла нашу больную лежащей на кушетке, со слезами на глазах. Собрав все силы в кулак, приготовилась услышать самое худшее. Но, слава Богу, всё обошлось. Доктор вскоре записал в истории болезни мамы всё, что считал нужным, и мы, отделавшись лёгким испугом и незначительной суммой за использованные при проведении процедуры лекарства, отправились в обратный путь. За окнами «Лады» промелькнул наш родной квартал, милое сердцу место, и наша бабушка утешилась немало: она, бедная, уже не надеялась вновь увидеть родные края.

И вот мы снова в Станице. Коля нас высадил у больницы и уехал по делам. Денис с бабушкой поднялись на лифте в отделение раньше меня. Мне пришлось их догонять пешком, потому что меня задержал ненадолго перед отъездом брат по вере.
Я поднималась на четвёртый этаж по ступенькам легко, и этот подъём мне давался без особого труда. Больше, кажется, меня ничто не тяготило и не затрудняло мой шаг.

Стремительной поступью я прошла мимо сына, которого кто-то из младшего медперсонала задержал в коридоре, и устремилась в ординаторскую. Меня им уже было не остановить — мне необходимо было увидеться с Иваном Васильевичем. Кажется, мама уже передала ему свои бумаги до моего прихода.
Прежде я всё думала и гадала: как же мы встретимся с ним теперь? По-доброму или снова непримиримыми врагами? Однако волнения этого дня, связанные с поездкой в областную поликлинику, моё приподнятое настроение после её посещения и быстрый подъем наверх по лестничным пролётам просто выветрили из моей головы всякие такие мысли.

И вот я буквально ворвалась в распахнутую дверь ординаторской. Моя мама уже стояла подле стола её лечащего врача. Я остановилась прямо напротив сидевшего за столом Ивана Васильевича. Наконец мне выпала честь лицезреть его прямо перед собой, именно так, как я всегда того желала.

Думаю, он ожидал моего появления и, возможно, готовился к нему.

Я стояла молча перед ним и старалась справиться с внезапно возникшим волнением. Неужели он тому причина? Моё сердце почему-то забилось так, что я стала опасаться: не выпрыгнет ли оно из моей груди и не покатится ли под стол к ногам доктора? Какая глупая сцена, совсем как в дешевых старосветских романах! Прикрыв правой рукой тяжело вздымавшуюся грудь, я смотрела на склонённое над листами истории болезни лицо Ивана Васильевича. Он как будто не замечал моего присутствия или намеренно не спешил обнаруживать его для себя. Наконец он отвёл взгляд от записей, сделанных доктором из областной поликлиники, поднял голову и посмотрел на меня.

К своему изумлению, я снова увидела Ивана Васильевича таким, каким оставила тогда, в прошлый четверг, после нашего примирения: милым и доброжелательно настроенным, словно не было выходных, и мы расстались лишь десять минут назад. Его светло-серые глаза спокойно смотрели мне в лицо.

— Привет, — проговорил он трогательно, словно проворковал.

Его голос был очень приятным и ласковым, и мне показалось, что он вложил в его звучание всю нежность своего огрубевшего сердца, на которую только был способен. Но, к моему сожалению, это было так некстати и не ко времени.
«Что же он делает?» — недоумевала я про себя.

Мы были в ординаторской не одни: вокруг столько посторонних людей, рядом моя мама. Мне не хватало только нежелательных косых взглядов со стороны и ненужных объяснений с ней. В данный момент наша встреча с ним носила чисто официальный характер. Мне хотелось образумить доктора и вернуть его к действительности. Поэтому я произнесла в ответ нейтральное и более подходящее по ситуации приветствие бесстрастным тоном:

— Здравствуйте.

Но вот Иван Васильевич принялся рассматривать меня и несомненно заметил происшедшие не к лучшему в моей внешности перемены. Я забеспокоилась: «О, только не это! Бога ради, не надо меня так долго рассматривать — я не картина в галерее, написанная маслом. Я и сама знаю, что выгляжу хуже некуда. Пожалейте меня, хороший мой!»

В душе я умоляла его, но окунуться в два кристально чистых озера его глаз так и не осмелилась. Я призывала его украдкой бросаемыми несмелыми взглядами обратить свое внимание на страницы, которые были перед ним раскрыты. Их содержание было куда интереснее, чем изучать любопытным взглядом мой несуразный внешний вид из-за короткой стрижки. По крайней мере, для меня.

Иван Васильевич как-то неожиданно, без лишних слов и объяснений, отправил маму в палату, и я подумала, не без опасений, что меня ожидает та же участь. Возможно, предупредив его намерение, я негромко попросила разрешения остаться, и мне позволили это сделать сдержанным, немного поблекшим тоном. Я уловила эту перемену в его голосе. Моё беспокойство возросло, но я старалась всеми силами сохранить видимое спокойствие. И мне это удалось.

Ненавистный стул снова достался мне с его неудобным положением. Присев на него, я опять видела доктора только в профиль. Как же я не терплю этой половинчатости! Она не позволяла мне прочитать запечатленные на его лице мысли, правильно уловить напряжение мышц, разгадать, что таилось в складках его морщинок. Я терялась в догадках: не то лицо его выражало досаду, не то разочарование, не то настороженность и недоверие, не то ещё что-то, совершенно неуловимое и непонятное мне.

Доктор (мне казалось, что он принялся заучивать написанный от руки текст наизусть, так долго зачем-то он держал его перед собой и томил меня тревожным ожиданием и неизвестностью) наконец вспомнил о моем существовании и снизошел ко мне, своей бедной просительнице. Иван Васильевич повернул голову в мою сторону, посмотрел на меня и попытался улыбнуться, но улыбка вышла какая-то вялая, вымученная, а взгляд казался грустным и задумчивым. Меня насторожила случившаяся в его настроении перемена. Он уловил, видимо, это и принялся по-дружески подбадривать меня, заставил даже улыбнуться. В ответ на его настойчивую просьбу я предъявила свою дежурную улыбчивую гримаску, чтобы тут же спрятать её. Разве могла я быть радостной и улыбаться беззаботно, когда рядом со мной находился человек, которому почему-то не было никакого дела до чужой радости?

Наконец Иван Васильевич озвучил записи из истории болезни нашей бабушки. В его устах они прозвучали очень успокаивающе и обнадеживающе. Большего я и не желала слышать — можно было распрощаться и уйти. Но я отсрочила свой уход, задержавшись на несколько минут. Меня волновал вопрос о выписке нашей больной. Помнится, в четверг мне было сказано, что только по результатам гастроскопии можно сказать что-то конкретное на этот счёт. Мне очень хотелось, чтобы лечащий врач мамы был последовательным и верным своим намерениям и обещаниям хотя бы на этот раз.

— Но ты же не заберешь ее сегодня или завтра? — спросил меня потухшим голосом Иван Васильевич.

— Конечно, нет, — ответила я. — Но в ближайшие дни, если возможно…

И мы договорились вскоре довести это дело до конца.

В ординаторской стало довольно людно — беспрепятственный людской поток хлынул в её пределы из коридора. Это послужило для меня знаком: настало время уходить. Больше, похоже, говорить было не о чём. Я резко поднялась с места и поспешила к двери, ничего толком не сказав доктору на прощание. Странное чувство робости, внезапно овладевшее мной, заставило позабыть и правила этикета, и элементарную вежливость.

Однако мне ещё следовало переговорить с мамой, предупредить её о том, что я сегодня больше не приеду. У меня были планы отправиться с сыном на дачу. Я буду занята весь оставшийся день и порядком устану.

Оказавшись в коридоре, я натолкнулась на маму неподалеку от двери ординаторской: она с кем-то из больных увлеченно разговаривала. Иван Васильевич появился следом и споткнулся уже об обеих нас. Он только однажды коротко взглянул на меня и потом, разговаривая с мамой, с серьёзным видом давал ей какие-то наставления и советы и ни разу не посмотрел в мою сторону. Как нарочно. Я стояла рядом и снова видела только его профиль. И какая радость мне была в этом?! Пришлось утешаться тем, что доктор проявил внимание хотя бы к нашей бабушке.

Их разговор завершился, и соседки по палате увлекли маму следом за собой.  Приближалось время завтрака, одно из приятных событий в больничном распорядке. Вдогонку я сказала маме, что уже больше не появлюсь в больнице, и бросила прощальный взгляд в сторону удаляющегося Ивана Васильевича, который направился к посту дежурной медсестры. Почему-то мне тогда подумалось, что он был определенно чем-то раздосадован. Неужели нашей недолгой беседой и внезапным расставанием?

И всё-таки слава Богу за то, что доктор сменил гнев на милость и был очень внимателен и снисходителен к нашей бабушке. Наблюдать за этим  было приятно, честное слово. Что мешало ему с самого начала относиться так к нашей больной? Но Бог не такие твердыни рушит! Я рада за него: его сегодняшнее поведение соответствовало его высокому призванию. За короткое время нашего знакомства мне довелось узнать плохие и хорошие стороны его противоречивой натуры. Мне хочется верить в лучшее, что есть в нём. Теперь я знаю, что этот человек может быть и добрым, и внимательным, и участливым, и трепетным. Видимо, грубые реалии земной жизни и его профессия сделали его характер жестким до жестокости, грубым и упрямым. Попрощавшись с мамой и пообещав ей приехать на следующий день, я поспешила к сыну, который порядком заждался меня в холле отделения.

Мы отправились на дачу и пробыли там довольно длительное время: слишком много работы на участке дожидалось наших рук. Стояла жаркая погода, но иногда набегали низкие клубящиеся облака и заслоняли собой пылающее в вышине бездонного неба раскаленное солнце, и это помогало нам переносить тяготы полуденного зноя. Всё было как обычно: мы дружно работали, делали перерывы на чаепитие и отдых, непринужденно болтали, шутили друг с другом и беззаботно смеялись.

Я так давно не общалась с Денисом просто так — естественно и без спешки. Сын рассмешил меня: я смеялась над одним его умозаключением, высказанным с довольно глубокомысленным видом. Сидя под абрикосовым деревом, ветви которого были густо облеплены яркими, как огоньки, плодами, мой мальчик вдумчиво произнес:

— И почему это очкарики всегда учатся хорошо? Может, и мне начать носить очки?
Услышав его рассуждения, я не удержалась и рассмеялась в ответ:

— А может, тебе просто начать учиться? А очки здесь ни при чём.

По окончании работы и недолгих сборов домой сын приказал нашему псу никуда не уходить со двора, и тот, к моему удивлению, послушался Дениса. У меня так с Томкой не получилось бы. Зато наши кошки провожали нас до самой колонки на перекрестке, а это приличное расстояние.

Домой мы добрались благополучно и быстро. После короткого отдыха мне предстояло заняться обычной домашней рутиной, которую я старалась выполнить как можно скорее, чтобы найти время и сделать кое-какие записи в дневнике. Потом — прогулка с дочерью, совместный поход в магазин, приготовление ужина.

Возвращаясь мысленно к событиям этого дня, вспоминаю их с благодарностью к Богу. Без Его благословения и помощи я ничего бы не смогла достичь. И моё признание Ивану Васильевичу, которое я скорее выдохнула на ходу, чем произнесла внятно, покидая его (потому что сказать прямо в лицо у меня не хватило смелости — услышал ли он мои слова?), — «Доктор, мне приятно было сражаться с вами!» — было бы чем-то немыслимым, если бы не Божья любовь, которая согревает мою душу и крепит сердце.

Как жаль, что у Ивана Васильевича не нашлось желания разделить со мной подаренную нам свыше радость — его лицо выражало что угодно, только не это, — а мне просто хотелось расцеловать его в обе щеки. Такого счастья и удовольствия от жизни я, кажется, не испытывала даже тогда, когда выходила замуж за любимого человека». 





Глава пятнадцатая

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.
Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.
Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.
Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я…
                А.С. Пушкин

                Мне показалось, что была зима, Когда тебя не видел я, мой друг. Какой мороз стоял, какая тьма, Какой пустой декабрь царил вокруг!
                У. Шекспир, сонет 97   




«12 июля 2005 г.

Снова урываю считанные минуты среди утренней домашней суеты, чтобы обратиться к своему дневнику и доверить его страницам сокровенные мысли и желания.

Знакомство с Иваном Васильевичем вызвало к жизни воспоминание из моей беззаботной юности, которое давно лежит мертвым грузом в хранилище моей памяти. Я очень редко вспоминаю то происшествие, а сейчас, похоже, повод нашёлся.

Мне тогда было лет тринадцать-четырнадцать, не больше. Лето подходило к концу или на дворе стояли уже первые числа сентября — не помню точно. Помню только, что погода в ту пору была по-летнему тёплой.

Мы с подругой играли в бадминтон на площадке возле соседнего дома. Нам было весело, игра доставляла небывалое удовольствие. Я до сих пор её люблю и от всей души «режусь» в неё после занятий со студентами в спортивном зале, когда выпадает возможность поиграть.

И вот к нам подошли двое незнакомых парней. Слово за слово — я никогда не приветствовала случайные знакомства и даже боялась их, но тогда сделала исключение лишь потому, что игру прекращать не хотелось, а парни, видя нашу занятость, всё равно рано или поздно ушли бы, —  оказалось, что они студенты медицинского института, который находился в одной остановке  от нашего квартала, и учились то ли на первом, то ли на втором курсе. Точно не скажу. Я даже лиц их не вспомню. В памяти осталось только то, что один из них был светловолосым, а другой — брюнетом. Они, не спеша уходить, всё-таки напросились поиграть с нами. Видимо, тоже были неравнодушны к этой игре. Ссориться с незнакомцами не хотелось, да и повода не было, и мы с подругой разрешили. Играли по очереди, ведя попутно дерзкие и остроумные словесные баталии. Не хвалюсь, но благодаря своей любознательности в те годы я была довольно развитым и начитанным подростком. Каким-то образом мне удалось завладеть вниманием обоих студентов (моя подруга скромничала и только застенчиво улыбалась) и вызвать их неподдельный интерес к себе.

Они с удовольствием играли со мной по очереди партию за партией, и мне удалось неплохо погонять и того, и другого. В качестве награды или благодарности за доставленное удовольствие от игры и хорошую веселую компанию я, как самый активный и словоохотливый участник, получила приглашение прогуляться в их обществе и кивок в сторону лесопосадки, что находилась через дорогу от площадки, на которой мы играли. Однако парням не повезло: им попалась девочка здравомыслящая и предусмотрительная, которая дала без грубости понять, что в лес они пойдут одни.               

С сожалением окончив игру, юноши сложили свое оружие — ракетки — и вынуждены были откланяться, получив полную отставку.

Помню, как один из них на прощание подчеркнуто сказал, что я «необыкновенная и меня ждет великое будущее». Я так ему и поверила, посмеявшись над его словами в душе. Неудачливых кавалеров звали: одного — Саша (именно он выступил в роли пророка), а другого — Иван. Оба были, по их словам, из сельской местности, приехали в город учиться на врачей и жили в общежитии.

Мне, конечно, несказанно польстило внимание больших мальчиков. Правда, их статус сельских жителей заметно снизил их значимость в моих глазах. Еще бы! Ведь я до мозга костей городской житель, хотя и в первом поколении. К тому же про себя, обозлившись, отметила (строптивость и упорство иногда просматривались в моем формирующемся характере), что никогда ни один человек по имени Иван не будет входить в круг моего общения и не станет моим знакомым, не то что любимым парнем. Впрочем, студент, носивший ненавистное мне имя, во время игры явно симпатизировал мне и приглянулся больше, хотя блондинам я всегда предпочитала темноволосых, наверное, потому что сама родилась русоволосой. Дело было даже не в симпатиях и антипатиях, а в имени ни в чем не повинного студента. Мальчики, между прочим, были довольно хороши собой и отлично сложены.

Дело в том, что это имя я не терплю и не воспринимаю с детства, и виной тому давняя детская обида. Ведь я унаследовала его от человека, который когда-то предал мою мать и которому я ничем, в сущности, не обязана кроме рождения.
Я оказалась верна своим установкам и, помнится, долго партизанила и осторожничала, не желая случайных встреч со своими новыми знакомыми. Всё-таки мы жили неподалеку друг от друга и пользовались одним транспортом. Правда, одного из них, Сашу, я всё же повстречала однажды в трамвае, когда возвращалась домой из школы. Наступила осень — сырая и холодная. Дома были проблемы, и на душе кошки скребли. Поэтому я сделала вид, что не узнала окликнувшего меня парня и поспешила ускользнуть от него. В то время меня интересовало всё что угодно, только не внимание и общество взрослых ребят. Это было мне не нужно.

Теперь, кажется, я понимаю, почему никак не могла смириться с именем лечащего врача и всё время хотела переиначить его, часто забывая и не воспринимая должным образом его хозяина, которого при случае с легкостью записала в число моих врагов. Впрочем, он приложил к этому немало усилий.

Конечно, не обязательно, чтобы тем светловолосым юношей оказался Иван Васильевич: мало ли тогда в мединституте училось Иванов, да и по возрасту он мог не подойти или учиться в другом городе. Но общение с ним, не всегда приятное, как-то всколыхнуло мою память, заставило всплыть на поверхность дела давно минувших дней, выпавшие в осадок много лет назад, и помогло мне понять кое-что о себе.
С детства я не любила имя «Иван». Оно даже звучало для меня некрасиво и глупо. Поэтому я всегда относилась с предубеждением и неприятием ко всем мальчикам и мужчинам, носившим это имя. При встрече с Иванами я безжалостно стригла их всех под одну гребёнку, сторонясь их общества, объявляла для себя людьми недостойными и опасными. Ещё бы!  Ведь все они были тёзками человека, которого я с детских лет научилась не любить и презирать, хотя никогда его в глаза не видела и не знала, что он из себя представлял, и которого у меня до сих пор не поворачивается язык назвать отцом. Незаслуженно годами я обижала своим недоверием и недобрым отношением ни в чём не повинных людей и тем самым лишала себя возможности изжить этот застарелый комплекс и приобрести в их лице, быть может, верных друзей, хороших товарищей.

После пережитых злоключений и неприятностей последних двух недель это имя я воспринимаю спокойно. Оно стало для меня самым заурядным, его я больше не выделяю среди остальных, и до его обладателей мне нет никакого дела. Наверное, пора осуждения и неприятия в моей жизни прошла, и на смену ей пришло время душевного умиротворения и осознания того, что не обязательно быть судьей человеку — моему родителю, который в своё время просто потерялся, запутался в сетях своего несовершенства и не справился с жизненной ситуацией.

Зато сочетание имен «Иван Васильевич» выжжено на скрижалях моего сердца раскаленными углями, и его я забуду нескоро. Вне всякого сомнения. Но время, милостивый лекарь, лечит раны и однажды оно — я знаю — старательно заживит уродливые места ожогов, приложив к ним исцеляющий бальзам забвения».
 
На кафедре, где работала Тая, своим чередом велись ремонтные работы. В напарницы ей досталась уборщица Раиса Ивановна — высокая крепкая женщина лет шестидесяти с небольшим. Не торопясь, они вместе занимались ремонтом порученного шефом участка: покраской полов в широком кафедральном коридоре и нескольких смежных с ним учебных комнатах. За старшую была назначена молодая женщина, и с неё, как с лаборанта, спрашивали по всей строгости ремонтного времени.

После работы Таю снова ожидали сборы и поездка в больницу. Настроение у неё было так себе, да и желания снова отправляться в двухчасовое путешествие особо не наблюдалось. Женщина чувствовала, что выдохлась. Утром после молитвы она как-то поняла: ещё немного, ещё чуть-чуть — и все её мытарства между городом и Станицей наконец-то завершатся. Завтра, именно завтра, в среду, она заберет свою мать из больницы. Тая удивлялась себе: откуда ей было это знать? Ведь Иван Васильевич не назначал выписку на ближайшие дни после понедельника, когда Елизавета Дмитриевна прошла гастроскопию. Однако что-то подсказывало молодой женщине, что так и будет.
С большой неохотой она покидала дом и детей. Всё её существо словно разрывалось надвое: одна половина желала остаться дома и никуда не ехать, а другая рвалась, зачем-то спешила и беспокоилась. Но Тая спокойно смотрела на наручные часы и говорила себе, что по времени вполне успевает застать лечащего врача матери на рабочем месте — определенно, он ей понадобится, чтобы проконсультироваться по некоторым вопросам ухода за больной после выписки. Спешить и волноваться причин не было, хотя…

Когда она заняла место в пригородной маршрутке, вдруг почувствовала (как-то ей удавалось многое предугадывать в эти дни), что с доктором она сегодня не увидится. Поэтому она, прикрыв глаза, мысленно стала просить Ивана Васильевича: «Только дождись, не уходи! Пожалуйста! Ты мне нужен!»

В салоне микроавтобуса, который следовал через Станицу, работал радиоприемник. Тая услышала сигналы точного времени. Было три часа пополудни, и она уже подъезжала к остановке у больницы.

«Всё в порядке. Я успеваю. Ещё рано. Всё будет хорошо», — успокаивала она себя.
Когда молодая женщина вошла в палату, первое, что сказала ей Елизавета Дмитриевна, было то, что её лечащий врач просил Таю зайти к нему в ординаторскую. По словам матери, Иван Васильевич уже подготовил выписку, даже расписался в ней и подал на подпись заведующему. Тая была удивлена проворством доктора. Прежде он не желал торопиться с выпиской.

Тая собралась было пойти в ординаторскую повидаться с Иваном Васильевичем, но мать предупредила, сказав, что по какой-то причине доктор ушёл с работы раньше времени. Что-то заставило его это сделать. Молодая женщина отказывалась верить своим ушам: ведь она так молила его дождаться её приезда! Поэтому несмотря ни на что она всё же поспешила в ординаторскую.

«Не может быть! – твердила она про себя. – Он так не поступит! Пусть выписка уже готова, но не бывает так, чтобы лечащий врач без беседы-консультации с родственниками тяжело больного пациента не уделил им внимания, не рассказал каким образом после выписки организовать должный уход за больным на дому и продолжить при необходимости лечение».

По крайней мере, так бывало в городских больницах, куда приходилось обращаться Тае или кому-то из её близких.

В уже хорошо знакомой комнате, куда она вошла после предупредительного стука в дверь и где всё-таки надеялась увидеть Ивана Васильевича, как обычно, сидящим за своим столом напротив дверей и занятым своей привычной работой с бумагами, находился лишь один медик. Тая раньше не встречала его в отделении. Пожалуй, этот человек был моложе Ивана Васильевича лет на десять, его внешность показалась ей ещё менее привлекательной, даже некрасивой, и в обхождении он проявил себя очень грубо. Общаться с такими для Таи было всё равно что ходить босиком по колючей стерне — сплошные раны и порезы и никакого удовольствия.

«Если бы среди докторов всех отделений, которые имелись в этой районной больнице, проводился конкурс на «самого грубого и невоспитанного эскулапа», пальму первенства, несомненно, получили бы представители этой профессии — хирурги. Если не все в этом отделении, то некоторые точно» - думала про себя Тая, глядя на стоявшее перед ней недоразумение в виде дежурного врача-грубияна.

Неизвестный в зеленой медицинской униформе в грубой форме ответил ей, что лечащий врач её матери ушел домой. Он зачем-то принялся настойчиво добиваться у посетительницы фамилии доктора, которым она интересовалась. К своему стыду, Тая призналась, что знала только его имя и отчество. Фамилия Ивана Васильевича почему-то у неё никогда не вызывала интереса; она словно забыла о том, что у того могла быть фамилия — ей это было безразлично и не нужно.

— Ребров его фамилия! — под стать своим манерам проговорил доктор грубым голосом.
Тая вышла из ординаторской. Самое лучшее, что она могла сделать, – это спасаться бегством от столь неприятного собеседника.

Она молча брела по коридору, размышляя: «Ребров?! Кто бы мог подумать! Ну конечно же, Ребров! Другой фамилии у нас просто не могло и быть. Реб-ров… Два «р» в одном слове здорово режут слух и звучат угрожающе, как рык льва… То-то он такой ершистый, угловатый и тяжелый по характеру».

Тае нужен был Ребров. Хоть из-под земли, но она его достанет!

Она остановилась в коридоре у окна, чтобы собраться с мыслями.

«Доктор просил меня зайти к нему… Но, не дождавшись, взял и ушёл домой. Кто так делает? Ну что за глупость! Вечно у него всё не слава Богу! Разве он не понимает, что мне нужна его помощь, его советы, что у меня могут возникнуть вопросы и по выписке, и по завтрашнему отъезду? Мама всё ещё принимает лекарства, которые он прописал. И потом, её заболевание не такое простое, чтобы можно было обойтись без его заключительной консультации и напутствий», — думала про себя огорчённая неудачей женщина.

Ей хотелось, кроме всего прочего, просто поболтать по-дружески с Иваном Васильевичем в спокойной, непринуждённой обстановке, снова увидеть его улыбающимся, уловить добрый взгляд его ясных светло-серых глаз. На прощание. Хотелось расстаться с этим человеком по-хорошему, чтобы ни он, ни она не помнили зла. Но оказалось, что она созрела для этого слишком поздно и не нужно. Невольно женщина пришла к мысли: значит, так её хотели видеть.

Тая вспомнила вчерашний день, своё признание доктору, сказанное на ходу, и поняла, что у Ивана Васильевича был достаточно хороший слух. Он услышал её слова, и они явно не пришлись ему по нраву. Хотя для Таи это признание было чем-то вроде комплимента и выражало обыкновенную признательность за хорошую игру, в которой они оба приняли активное участие. Так она могла поблагодарить своего соперника на площадке для бадминтона после отлично проведённой партии или, вместо «благодарю за хорошую игру», могла сказать ему не без удовольствия: «Мы классно сегодня сражались», — что воспринималось другой стороной с улыбкой и пониманием.
Иван Васильевич, по всей видимости, в подвижные спортивные игры не играл — слова Таи понял и воспринял превратно. Женщина догадалась: её признание обидело доктора, может, даже разозлило или как-то расстроило его, и поэтому он решил избегать встречи с ней.

«Какой он всё-таки ограниченный и примитивный человек! Из всей богатой палитры чувств и реакций, что подарила нам мать-природа, он вечно выбирает самые крайние и первобытные. Непроходимая деревщина! Неужели я ошиблась в нём?» — разочарование охватило Таю.

А ведь она так надеялась, что теперь они смогут общаться запросто, по-дружески, как это обычно делают игроки противоположных команд после матчей. Но доктор зачем-то слишком серьёзно воспринял сказанное ею или… затеял новую игру как ответный ход, в отместку за неправильно понятую её откровенность? То ли прятки, то ли догонялки — попросил зайти и куда-то подевался?

Однако Тая не была настроена играть в новые игры, предложенные доктором заочно. Ей нужны были его советы как специалиста, и лучше получить их сегодня. Кто знает, как завтра сложится у неё с отъездом?

По коридору синим облаком носился медбрат Степа. В расстроенных чувствах после посещения ординаторской женщина безмолвно наблюдала его метания то в перевязочную, то в одну из палат.

Именно его Тая присмотрела себе в союзники. Женская интуиция подсказывала ей, что этот голубоглазый мальчик отличал её среди прочих, как и она его. И не ошиблась. Несмотря на свою занятость, Стёпа, безотказный малый и добрая душа, уделил Тае пару минут. Он выслушал её просьбу достать для неё номер домашнего телефона доктора Реброва и послушно направился в ординаторскую. Тая последовала за ним.
Однако медбрата ожидал точно такой же неприветливый приём, какой был оказан Тае пять минут назад. Всё тот же доктор грозно рявкнул, как Цербер, и на молодого парня в синей униформе, и на посетительницу, громогласно сообщив, что у «Реброва Ивана Васильевича нет домашнего телефона».

Тая готова была выцарапать Реброва откуда угодно. Она ещё на что-то надеялась. Позвонив Ивану Васильевичу по телефону, если бы таковой имелся у него, она, конечно, извинилась бы, но своего добилась, заставила бы его поговорить с ней — ничего, стерпел бы!

Тая со Стёпой беспомощно переглянулись. Посетительница извинилась и перед сердитым доктором, и перед опешившим медбратом. В палату к матери она возвращалась, неся свою убитую надежду на щите поражения. Иван Васильевич сразил её наповал и поверг, наказав Таю своим отсутствием.

«Может быть, какие-то обстоятельства вынудили Ивана Васильевича уйти до моего приезда? Зачем тогда меня надо было просить зайти к нему? А может, ничего особенного в его преждевременном уходе и не было: ни обстоятельств, ни острой необходимости видеться нам? И зачем я слишком много взяла в голову? Не понимаю», — с досадой думала про себя Тая, переступая порог палаты.

Она пребывала в полной растерянности. Она не ожидала, что он так поступит с ней. Что ж, что было, то было, прошло — не вернёшь. В общем, ничего особенного для Таи и не случилось. На всё следует смотреть проще. Кто она Ивану Васильевичу, чтобы он дорожил её интересами и интересами её матери, дарил им обеим своё внимание и благосклонность? Она для него всего лишь человек с улицы, случайно занесённая ветрами перемен перелётная птица. Перед ним таких, как она, за день проходит до полусотни, и она примелькалась не хуже остальных.

«Так, довольно! Всё бред! Всё ерунда!» — сказала себе решительно Тая и принялась обдумывать свою ситуацию по-новому.

У неё и в самом деле было много вопросов, но на них некому было отвечать. Не идти же ей в который раз за советами к этому ворчуну, одиноко коротавшему время в ординаторской. Да и станет ли он её слушать? Скорее всего, отошлёт к лечащему врачу матери, которого и след простыл.

Тая вдруг осознала, что в состоянии решить свои насущные проблемы без чьей-либо помощи. И без Реброва обойдется вполне. Таких врачей, как он, в городе пруд пруди. К тому же она уже многому научилась, в том числе не зависеть ни от кого из людей и, полагаясь на помощь свыше, полностью нести ответственность за всё, что ни делала.

Женщина сообщила матери о своём намерении забрать её из больницы завтра утром. Они условились о времени, когда Тая сможет приехать с сыном и осуществить задуманное. Отсутствие Ивана Васильевича поначалу здорово раздосадовало Таю, но потом она успокоилась и решила, что это даже к лучшему.

«Это маленькое разочарование, честно говоря, — писала она в своём дневнике, вернувшись домой, — меня даже немного позабавило и порадовало: после всего пережитого мне самой непросто видеться с этим человеком. У порядочных людей вообще-то так не делается (если просят зайти — значит, есть гарантия, что тебя дождутся), но Иван Васильевич давно поставил свою порядочность под вопрос, и мне ничего другого не остаётся, как отнестись к его очередной выходке с пониманием и великодушно простить.

А завтра у меня будут только считанные минуты, потому что придется нанимать такси. Я с удовольствием посмотрю в последний раз в глаза этому человеку, моему недавнему врагу, чтобы запомнить их внутренний свет и сохранить в своём сердце навсегда. Зачем-то именно ему было позволено оказать такое сильное влияние на мой внутренний мир, испытать его на прочность. Мне уже ни о чём не придётся с ним беседовать и расспрашивать — время и возможность упущены, и их не вернуть.

У мамы я долго не засиживалась: посидела немного с ней в обществе её товарок по палате. По просьбе Петровны расписала на каком-то огрызке упаковки из-под лекарства, как и куда ей ехать с сыном, чтобы пройти гастроскопию в областной поликлинике.

Перед моим отъездом мы разговорились с мамой об одном очень щекотливом деле. Оно касалось лечащего врача. Мы шутили и смеялись, получая удовольствие от его обсуждения. У мамы неожиданно появилось желание как-то отблагодарить своего спасителя. Слава Богу, к этому дню позабылись все треволнения, и я не стала перечить её желаниям. Если ей охота, почему бы и нет? Чем смогу — помогу в их осуществлении.

Наперёд мы договорились, каким именно будет наше подношение доктору Реброву в знак признательности и благодарности.

— Ну, мы ему сделаем подарок! —  улыбнулась мама.

— Да, мы его сделаем! — заключила я, наперёд зная, что подарки наши, при всей своей обычности, будут необыкновенными. Среди них, вероятно, будет нечто от меня на память, о чём я сама тогда только смутно догадывалась и о чём ни слова не сказала нашей бабушке, чтобы не расстраивать её.

Вернувшись в город, я поехала по просьбе мамы в мой самый любимый и, увы, дорогой супермаркет «Россия», чтобы подыскать что-нибудь в подарок Ивану Васильевичу. Не спеша ходила я по большому прохладному торговому залу между стеллажами с товарами и выбирала подходящее так, как если бы хотела купить это себе. Если мы в чём-то и схожи с ним, то мой выбор придется ему по вкусу. Если же я не угадала (и такое может быть, ведь на вкус и цвет товарищей нет), утешусь поговоркой: дорог не подарок — дорого внимание. Только бы доктор Ребров знал эту поговорку, чтобы наш прощальный сюрприз доставил ему хоть сколько-нибудь удовольствия.

Ещё одна глава моей жизни дописывается, и завтрашний день в ней поставит последнюю точку.  Что это было? Испытание? Новая ступенька в духовном росте?  Наверное. Чему я училась? Я видела разных человеческих существ, их страдания и суету, их ограниченность, неправоту и несовершенство. Я училась принимать и любить не только добрых, но и злых, училась любить и принимать тех, кто по непонятным причинам становился мне противником, училась прощать и благословлять последних, терпеть и переносить тяготы с упованием на Бога. В чём утвердилась душа моя? В истине Божьей, и она сделала меня свободной от ненависти и зла, помогла подняться над земным, обыденным и бренным, над условностями и нелепостью человеческого бытия, над всем, что не славит Бога.

Две недели — незабываемые и удивительные! Постигну ли я глубину ваших откровений? Буду стараться, и, когда урок будет основательно изучен и усвоен, я успокоюсь и стану вспоминать пережитое с легкой улыбкой на лице и искренней благодарностью в сердце к Богу. Это всё. Мне больше нечего добавить. Жизнь продолжается, и да благословит нас Бог. Мы будем жить дальше с Его помощью в этом мире и побеждать зло добром».               




Глава шестнадцатая

                «Прощай!» - крикнуло мое сердце, когда я уходила; а отчаяние добавило: «Прощай навеки!»
                Ш. Бронте, «Джен Эйр»




Едва рассвело, Тая подхватилась с постели и принялась готовиться к поездке в Станицу. Для неё наступил очень важный день — день, когда она наконец могла забрать идущую на поправку мать из больницы домой. Беда отступила, печали померкли, в сердце женщины ожили надежда и радость: все её злоключения последних недель обещали вскоре остаться в прошлом.

Между приготовлениями и домашними хлопотами Тая выкроила несколько минут, чтобы набросать послание Ивану Васильевичу. Зачем-то ей обязательно надо было это сделать. Она не осознавала до конца зачем, но была уверена, что так нужно: просто уйти из жизни этого человека она не могла, не должна была, не имела права. Она чувствовала, почти знала, что ей не суждено увидеться с ним в этот день. Затем переписала письмо набело, сложила листик вчетверо и, закинув его в боковой карман сумки, положила в другое её отделение свой дневник — толстую тетрадь на 96 листов, исписанным страницам которой суждено было вскоре лечь под стекло копировального аппарата.

Денис, сын Таи, встал без лишних уговоров. Он всегда был легок на подъем, когда того хотел. В нем вдруг обнаружилась присущая его матери страсть к путешествиям. Тая помнила, с каким восторгом он отзывался о недавней поездке, когда они возили бабушку в областную больницу, а серебристая «Лада» брата по вере Коли Ш. стала просто воплощением его мечты. Впрочем, Тае она тоже необычайно понравилась. Женщина даже ощутила, с каким наслаждением сама, владей она навыками вождения, села бы за руль машины и выжала 150 километров в час. «Какой русский не любит быстрой езды!»

После завтрака она с сыном отправилась в путь. Довольно быстро они добрались до центра города и зашли в офис центра печати под названием «Планета Копи», где Тая планировала отксерить свои дневниковые записи. У сервисного стола в просторном офисном помещении собралась небольшая очередь. Женщина присоединилась к очереди и стала терпеливо дожидаться своей. Когда подошел её черёд, выяснилось, что молодая девушка, работавшая на большом мощном ксероксе, была не в состоянии справиться с заказом Таи: у неё не доставало опыта, так как она, по её словам, работала в этом центре печати сравнительно недавно. Её напарница была занята выполнением срочного задания — переснимала какую-то объемную книгу на другой копировальной машине — и иных заказов не принимала.

Не без волнения и внутреннего напряжения Тая переступила порог этого офиса — и вот такая история вышла. Про себя она загадала: если ей вопреки всему удастся переснять страницы, значит, на то воля Божья, значит, она делает всё правильно. Если же нет — она забудет о них и больше пытаться что-либо предпринимать в этом направлении не станет. Как ни странно, девушка, ксерившая книгу, оставила своё занятие и на просьбу о помощи коллеги отреагировала тем, что, взяв толстую тетрадь Таи, с причитаниями и вздохами положила её, распластав, под крышку ксерокса.

Тая безмолвно наблюдала за её действиями и отказывалась верить своим глазам. Дело с копированием пошло споро и обещало завершиться через несколько минут. Когда больше половины страниц были уже готовы, хозяйка тетради вдруг задала себе мысленно вопрос: «А правильно ли я поступаю?»

Она часто задавалась этим вопросом в последнее время.

«Представляю ли я себе, какими могут быть последствия моих действий и ради чего, собственно, это всё делается?» - продолжала спрашивать себя Тая и не могла найти сколько-нибудь вразумительного ответа или объяснения своим действиям. По наитию она занялась копированием заветных страниц, хотя у нее была одна догадка. Она, как указательный дорожный знак, помогала ей распознавать направление, в котором следовало двигаться, оставляя сомнения и страхи далеко позади. Это были обращения, непосредственно адресованные доктору Реброву. Они изредка попадались в общем контексте повествования на страницах дневника Таи. Женщина пришла к выводу, что этому человеку зачем-то надо обязательно прочитать записи, которые она делала ежедневно на протяжении двух недель их знакомства.

Позже она поняла и другое: предназначение написанного ею было в том, чтобы Иван Васильевич, прочтя записи, взглянул на себя и своё неблаговидное поведение со стороны, осознал своё настоящее состояние, недобрую манеру обращаться с людьми, своими пациентами, и то высокое призвание, которому он, как врач, должен был соответствовать и нести с честью. Этот человек заставил Таю изрядно поволноваться; более того, когда ей было трудно, невыносимо тяжело, он обременил её излишними страданиями, причинил сильную боль её душе из прихоти или других эгоистичных побуждений. Всё это вместе взятое стоило женщине многих душевных сил и немалого здоровья.

Тая допускала, что доктор Ребров, прочтя выдержки из её дневника, сможет наконец осознать, как был неправ, чрезмерно жесток и, к несчастью, безответственен. Этому человеку предоставлялась возможность прочувствовать её боль, увидеть, как ей было нелегко (в том числе и по его вине), вместе с ней мысленно пережить выпавшие на её долю страдания, ощутить всю глубину нанесённой им обиды — даже не затем, чтобы проникнуться к ней сочувствием (едва ли это было свойственно его природе), но чтобы устыдившись, стать немного лучше, чище, человечнее и не ронять честь мундира, медицинского халата. Может быть, именно человечности и чистоты Ивану Васильевичу и не доставало в жизни.

Для него, предполагала Тая, её подарок — несколько отксеренных листов, заключенных в желтую папку, — будет чем-то подобным извержению вулкана. Судя по всему, он – очень эмоциональный человек. Едва ли у него хватит ума и сердца отнестись к Таиным запискам с пониманием и мудростью.

«Ничего страшного, — размышляла Тая, оплачивая свой заказ. — Он мужчина и выдержит это испытание. Пусть оно станет для него словно крещение огнем, которое очистит его грешную, далекую от совершенства душу».
 
Так в древние времена поступали пророки, посланцы Бога Живого, с избранным народом, отступившим и погрязшим в грехах и пороках. Их пример вдохновлял и укреплял женщину в минуты душевной слабости и терзаний.
Тая нашла, что вопрос задан не ко времени: «Всё равно я не отступлю, даже если волнение и сомнения разорвут моё сердце на части. Я начала и доведу начатое до конца. И так будет!»

После «Планеты Копи» женщина с сыном поспешила к стоянке такси, где ей удалось за вполне приемлемую сумму нанять машину. Им попался приличный водитель, который не обременял докучливым вниманием и не стеснял своим присутствием случайных пассажиров. Денис барствовал в свое удовольствие на заднем сиденье, а его мать, сидя рядом, на ходу правила текст отксеренных дневниковых записей, что-то забеливала в них корректором. Потом бросила это занятие, решив, что у нее слишком мало времени для правок, а ошибок должно быть слишком много, чтобы их все заметить и исправить в откопированной рукописи, оригинал которой писался в большом волнении и спешке. Впрочем, это обстоятельство Тая предусмотрительно оговорила в сопроводительном письме Ивану Васильевичу.

Около 10 часов они подъехали к больнице и быстро поднялись наверх.
Елизавета Дмитриевна поджидала дочь с внуком, прохаживаясь по коридору неподалеку от холла. Она сообщила Тае, что заведующий пока не появлялся в отделении. Её лечащий врач тоже отсутствовал: он с самого утра отправился по вызову к какому-то пациенту с инвалидностью. Отсутствие Ивана Васильевича как будто было оправдано, но Тае почему-то подумалось, что с невероятной легкостью и большим желанием он пошел бы куда угодно, лишь бы не видеться с ней. Почему так? Неужели её новая прическа ему не понравилась или все-таки дело было в её откровенном признании, которое он истолковал по-своему и неправильно?

Но доктор Ребров теперь им был особо и не нужен. Свою подпись под выпиской он заранее поставил ещё вчера, и без его консультаций – Тая знала – обойтись вполне возможно. К счастью, он не единственный врач на свете; к тому же женщина была лично знакома с некоторыми медиками, которые, в отличие от Ивана Васильевича, были людьми ответственными и уважительными, добросовестно исполнявшими свой врачебный долг. Пакет с подарками для теперь уже бывшего лечащего врача она могла запросто оставить в ординаторской. Кто-нибудь из коллег всё равно передал бы ему подношение и без её участия.

Тая решила, что отсутствие доктора Реброва в отделении — это даже хорошо. Это обстоятельство невероятно облегчило им обоим задачу, стоявшую перед ними в это утро: расстаться легко и безболезненно, в духе «с глаз долой – из сердца вон».
Внезапно её осенила догадка. Она всё поняла и приняла безропотно: Иван Васильевич быстро подготовил документы на выписку и исчез, лишь затем, чтобы продемонстрировать ей, что выходит из игры. Больше встреч и контактов с ним не будет даже по делу — он словно давал понять, что с него довольно.

Ожидание томило. Там, внизу, стояло такси и наверняка нервничал водитель. Тая изнывала от нетерпения наверху: ей придется оплачивать простой машины, к тому же она опасалась, что водитель уедет, бросив их в больнице. Однако более всего она не желала встреч с доктором Ребровым, который неприятно удивил её своей ограниченностью и непониманием элементарных вещей. Она, верно, в нём ошиблась, или придумала, что он и есть её энергетический близнец, так часто напоминавший ей саму себя, её потерянная вторая половинка. И пусть он задержится как можно дольше на вызове у больного, чтобы они уже не увиделись никогда. Так лучше для всех.

Наконец появился заведующий, который являл собой классический пример представителя советской медицины: врачебный белый халат, высокая хлопчатобумажная шапочка того же цвета, представительный вид и застывшее бесстрастное выражение на морщинистом старческом лице. С ним разговаривала Елизавета Дмитриевна. Тая, наблюдая за ними, сделала для себя удивительное открытие. Она ни разу за две с лишним недели, которые её мать провела в районной больнице, не имела возможности пообщаться с этим человеком, даже тогда, когда он просил подойти к нему. Словно ему суждено было оставаться за кадром. Зато везде и всюду на её пути возникал его младший коллега, доктор Ребров. Тая была уверена, что это было неспроста.

Все необходимые бумаги были подписаны, спонсорский взнос уплачен в размере небольшой прощальной суммы. Оставалось только поставить на выписку печать, для чего Тае предстояло отправиться в соседнее здание поликлиники. Она отослала сына сопровождать бабушку до машины. Перед тем как покинуть отделение, женщина зашла в ординаторскую, где в полном одиночестве за своим письменным столом работал Валерий Борисович. Тая всегда находила его очень приятным во всех отношениях человеком. Доктор Ребров, на её взгляд, ему во многом проигрывал, хотя очков и не носил.

Женщина справилась о бывшем лечащем враче матери и в ответ услышала, что коллега Валерия Борисовича ушёл на вызов, но должен скоро вернуться. Её в этом так уверяли, даже просили подождать. Тая удивленно посмотрела на своего собеседника: неужели тот полагал, что она станет дожидаться возвращения теперь никому не нужного врача? Уж без этого она точно обойдется. И потом, такси…

Женщина попросила Валерия Борисовича передать пакет с дарами от неё и её матери в знак благодарности отсутствующему доктору Реброву и распрощалась, оставив пакет у стола последнего.

«Самое время описать содержимое этого розового пакета, — писала Тая в дневнике несколькими часами позже. — В нем находилась бутылка вина «Кагор». К вину у меня всегда было особое отношение: этот удивительный напиток, известный жителям Земли с незапамятных времен, несет в себе и благословение, и проклятие одновременно. Если вы умеете употреблять его разумно, оно придаст вам силы и здоровья; в противном случае — оно отнимет и то, и другое. В придачу к вину была вложена коробка шоколадных конфет в виде сундучка, которые я давно мечтала купить себе, но с удовольствием приобрела для Ивана Васильевича, и заветная желтая папка с бумагами внутри. Мне непременно надо было сопроводить наши дары какой-нибудь запиской или письмом, иначе как бы меня поняли правильно?

К сожалению, я не удосужилась переписать для себя его текст. Черновики же порвала и выбросила в мусорное ведро ещё утром, сразу после написания. Но кое-что сохранила услужливая память, и ниже постараюсь частично воспроизвести его содержание. Своеобразное, надо сказать, вышло послание. Ничего подобного и никому мне прежде не доводилось писать:

«Иван Васильевич, пишу Вам потому, что знаю: времени переговорить с Вами у меня не будет, а просто так уходить из Вашей жизни не хочется — уж слишком заметной фигурой Вы стали для меня за эти две недели. Слава Богу, что всё в этом мире имеет своё начало и конец. Вот и моя миссия завершена. Всё это время каждый из нас шел своим путем, но где-то рядом, неподалеку друг от друга. Наши миры по воле судеб зачем-то опасно сблизились и потом неотвратимо столкнулись. С самого начала я знала, что имело место столкновение двух идеологий, а не в симпатии и антипатии было дело.

По большому счету мы живем в мире, где действуют определенные законы и случайностям просто нет места. Всё остальное — домыслы, пустые и неоправданные, амбициозных ученых, заблудившихся в лабиринтах гипотез и предположений. Есть только причина и есть следствие: «Где будет труп, там соберутся и орлы», — как сказано в Евангелии от Матфея.

Далее я писала еще что-то на целую страницу. Что именно, теперь уже трудно вспомнить. Но мое искреннее признание доктору врезалось в память отчетливо: «Вы были для меня и врагом, и испытанием, и искушением, и соблазном, и милым сердцу другом. Такую богатую гамму чувств не заставлял меня переживать ни один мужчина за столь короткий срок знакомства. Это памятно».
Предваряя описание наших даров, я писала в  своем послании : «Мы были бы плохими христианами, если бы стали дарить подарки без смысла: вино — символ радости, жизни и крови, в которой, согласно Писанию, заключена наша жизнь, в которой нашей больной так долго почему-то отказывали; конфеты — сладость жизни, символизирующая наслаждение добром и благоденствием бытия; желтый цвет папки — знак расставания навсегда».

В конце письма изложила свою небольшую просьбу и благословение: «Не судите строго за ошибки в тексте: когда спешишь — всегда людей смешишь. Но не ошибается только тот, кто ничего не делает. Вы, как и я, видимо, в жизни своей наделали немало ошибок и продолжаете в том же духе. Ваше недоброе отношение к нам огорчало меня порой, а допущенные Вами промахи — веселили и забавляли. Чаши весов уравновесились — баланс соблюден. Пожалуйста, не допускайте больше в сердце зла, уважайте других и не бойтесь дарить людям себя, тепло своего сердца. Оно все-таки имеется у вас. Уважение и любовь окружающих помогут Вам восполнить эти затраты. Я буду вспоминать Вас иногда в своих молитвах, желая Вам добра, и да благословит Вас и Ваших близких Господь. Он любит Вас. Прощайте. Т.Б.»

Тая с легким сердцем покидала и районную больницу, и Станицу, искренне заверяя своих спутников, что ни за какие коврижки не согласна здесь бывать — как только проездом на дачу, наблюдая этот районный центр из окон маршруток. А от его больницы и докторов путь Бог убережет навсегда!

В дороге Елизавету Дмитриевну стошнило, ей было плохо. Должно быть, укачало, решила ее дочь. Тае было ужасно неудобно перед водителем: пришлось засучивать рукава и наводить порядок. К счастью, приступ рвоты у старушки больше не повторялся до самого дома, где они жили в городе.

Расплатившись с таксистом, прибывшая компания не спешила подниматься наверх. Елизавете Дмитриевне после долгой поездки надо было отдышаться (она все еще была слаба), а Тае с сыном — придумать как довести ее до квартиры. Все-таки четвертый этаж.

Более получаса они просидели на скамейке у подъезда. В тени деревьев, что росли позади скамейки в палисаднике, было прохладно и свежо. Дул легкий освежающий ветерок. Старушке стало намного легче. Тая сидела рядом с матерью, и ей не верилось, что они уже дома и ей не надо будет сегодня после обеда собираться, бежать куда-то. Все для нее закончилось.

Подошло время, и желание Елизаветы Дмитриевны начать подъем созрело. Со страхами и частыми остановками маленькая компания совершила его.

В течение всего дня старушке было нехорошо. Тая даже испугалась за мать, и ее радость по поводу возвращения последней несколько поугасла. По словам Елизаветы Дмитриевны, в больнице ей было намного лучше. Она даже принялась корить дочь за то, что та слишком рано забрала её оттуда.

Тая недоумевала:

— Но ведь вас, мама, там никто особо не держал. Иван Васильевич сам отпустил. В чем моя вина?

Тае было неприятно и горько слышать такие слова от родной матери. Разве она не старалась помочь ей, не жертвовала собой, своими силами, временем, интересами? И что получила она в качестве благодарности? Одни упреки? Но близко к сердцу их принимать она не стала: все-таки ее мать — старый больной человек.

Но, несмотря ни на что, дома ей дышалось легко. Женщина была полна надежд, строила планы на будущее. Уже и слепому было ясно, что ее отпуск в августе накроется облаком придорожной станичной пыли: им не жить на даче во время него всей семьей, как они к тому привыкли, выезжая за город вот уже не один год подряд. Тая придумала, что займется косметическим ремонтом в квартире и еще чем-нибудь приятным для души и тела, оставшись в душном городе. К тому же у нее появились новые обязанности по уходу за больной и много других дел.

Дети радовались возвращению бабушки, но и они понимали, что ее выздоровление наступит нескоро и потому вели себя предупредительно тихо и не досаждали взрослым своими ссорами.

День благополучно клонился к вечеру. Тая чем-то занималась по дому, и вдруг она почувствовала, что в ее душе творится что-то невероятное: какой-то мощный всплеск негативных эмоций внутри обжег ее сердце. Это было неожиданно, мощно и странно. Ничего подобного ей не случалось испытывать прежде. У нее ничего не болело, но внутреннее состояние было отвратительным. Женщина беспричинно нервничала, даже злилась. Ее раздражала любая мелочь.

— Что с тобой, Тая? Я тебя не узнаю, — удивилась ее мать.

Странное дело, но Тая сама тогда перестала узнавать себя. Она не понимала своего состояния и того, что могло послужить этому причиной. Казалось, она может и должна быть спокойной и довольной, какой, впрочем, и была до произошедшей с ней перемены. Ее мать, как бы там ни было, уже дома, дети тоже при ней, одним словом — одним словом, вся семья собрана вместе по милости Божьей. Оставалось только радоваться и благодарить Господа. Но почему-то ее душа надрывалась от ужасной тоски, непонятной и мучительной. Она неслышно, но ощутимо рыдала горючими слезами (Тая знала это состояние, его не спутать ни с каким другим: слишком много горестей выпало на её долю), тосковала и рвалась куда-то, словно кто-то незримый и далекий звал её.
 
Всё ещё по инерции Тая марала страницы своего дневника и спрашивала себя не без лукавства: «На сколько же хватит моего запала?»

И вот на следующий день, выкроив немного времени, она записала следующее: «Мне вчера было невероятно тяжело и тоскливо, почему-то очень хотелось плакать. Я беспокоилась и расстраивалась, непонятно почему и не понимая своего состояния. Зачем-то даже злилась и раздражалась.

Стала копаться в себе, разбирать причины навалившейся, как я думала, депрессии. Сначала мне казалось, что моя душа что-то или кого-то чувствует. Мне думалось, наверное, по моей глупости и наивности, что через расстояния мне каким-то образом передается настрой его души. Может быть, Иван Васильевич еще перечитывает мои записи, и гнев овладевает им из-за этого, или уничтожил их как-нибудь и теперь носит за пазухой камень, тяжесть которого ему одному невмоготу выносить, и потому эту тяжесть я ощущаю сквозь расстояния в своей душе? Ведь именно я послужила тому виной. 

До четверга, когда мы с ним примирились, в моей душе творилось что-то неладное. Я полагала, что это его злые помыслы и энергия, а только мои, разжигали меня изнутри. После четверга все изменилось, и мне стало намного легче. Правда, у меня отпало всякое желание видеться с ним. Помогли выходные. У меня сложилось мнение, что ему тоже не хватало мужества и желания на встречи со мной. Наверное, так было правильно для нас обоих, и ничего здесь печального или вызывающего сожаления нет. Мы — жители разных миров. Нас время зачем-то свело по воле Бога однажды и должно было рано или поздно развести навсегда. Мне незачем сокрушаться по этому поводу: у него — свой жизненный путь, у меня — свой собственный. Придумывать и рассказывать себе сказки о подобного рода ощущениях чужой души на расстоянии тоже не стоит. Что я об этом знаю? И в Книге Книг ничего об этом не сказано.

Вчерашнее состояние скорее походило на откатную волну. Ведь раньше мне надо было быть целеустремленной, собранной, напористой и решительной. Я жила в повышенном жизненном тонусе в течение последнего времени, и это, похоже, вошло в привычку. Но вот все вдруг резко оборвалось и прекратилось: и поездки, и противостояние с доктором, и напряжение, связанное с ними. Это вызвало, скорее всего, ответную реакцию в моем организме. О, как мне было тяжело и физически, и душевно! Под конец моих размышлений по этому поводу мне стало ясно, что ничего здесь сверхъестественного нет и это проблема моего самочувствия и здоровья. Да, мне тоже придется пройти лечение или какой-нибудь общеукрепляющий курс терапии».

Для себя Тая посчитала более правдоподобным — человек она все-таки разумный и здравомыслящий, — что у нее случилась обыкновенная депрессия. Но разумом она понимала и другое: для возникновения этого психического расстройства у нее просто не было причин! Ведь для нее все сложилось как нельзя лучше, и другого ей желать не надо было. Но её бедное сердце не хотело мириться с доводами разума, и многие дни и недели спустя его одолевала непонятная щемящая боль. Оно беззвучно плакало, стенало и мучилось. А Тая безучастно прислушивалась к его боли и стонам, почитывала разную информацию из книг и журналов о депрессивном состоянии, чтобы хоть как-то помочь себе, худела на глазах и постепенно пришла к выводу, что с ней происходит что-то другое.




Глава семнадцатая
                Прошли, прошли вы, дни очарованья! Подобных вам уж сердцу не нажить! Ваш след в одной тоске воспоминанья! Ах! Лучше б вас совсем мне позабыть!..
                В. Жуковский, «Воспоминание»

                Отпусти меня, разожми ладонь. Погаси этот дикий огонь… С высоты небес в пропасть я сорвусь! Отпусти – я уже не вернусь…
                О. Ткач




Тая полагала, что после того, как с родными вернется в город и её станичная эпопея на этом завершится, она перестанет вести свой дневник. Забросит его куда подальше и забудет о его существовании. Было такое желание: слишком много времени и сил женщина отдала этой толстой тетради, исписанной почти от корки до корки мелким почерком.

Но, видимо, в том была какая-то внутренняя потребность, и Тая не могла остановиться, прекратить записывать свои мысли и переживания в дневник. Ей ещё многое нужно было понять, над многим поразмыслить, разобраться в себе и осмыслить случившуюся в её жизни странную историю:

«14 июля 2005 г.

У меня только одно желание: заняться собой и помочь себе успокоиться. Эти две недели порядком вывели меня из душевного равновесия. Негодные мысли надо гнать прочь и не реагировать на возникающие страхи. Молиться Богу непрестанно — Он поможет справиться и с трудностями, и со страхами, и вернет мне прежнее спокойствие. А главное — не думать больше об Иване Васильевиче (он впечатлил меня, похоже, до мозга костей своей непосредственностью). Вспоминать его иногда в молитвах — и будет с него. Остальное — не моя забота. Не стоит себя отягощать домыслами разного рода и бесполезными догадками. Мне о нём фактически ничего не известно, да и знать не обязательно.

Если я правильно поняла волю Создателя, то я её выполнила, как могла, предоставив доктору Реброву возможность, увидеть себя и своё поведение со стороны, исправиться, стать лучше, добрее. Моя миссия действительно окончена, и меня вернули в края, где я жила всегда, к моему прежнему окружению и привычной жизни. Поэтому не стоит оглядываться назад. Слава Богу за то, что Он давал мне силы всё преодолевать, когда меня покидали мои собственные…»

«15 июля 2005 г.

Так уж по жизни ведётся: никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Не могу умолчать об одном происшествии, которое меня и удивило, и потрясло, и разочаровало в одно и то же время. Но лучше обо всём по порядку.

В прошлый понедельник, когда мы возили нашу бабушку в областную поликлинику, в её палату положили женщину средних лет. Ей отвели бывшую Любину койку у окна. Пожалуй, я не видела её утром: то ли эта пациентка поступила на лечение позже, то ли я была слишком занята поездкой и её результатами, чтобы замечать какие-то изменения и новоприбывших в палате № 7.

К вечеру её обитательницы, как это обычно бывает в условиях стационара, утомлённые процедурами, неусыпным вниманием медперсонала и больничным бездельем, расслаблялись в приятной беседе. Каждая из них что-то рассказывала о себе. Наступил черёд и новенькой. Она поведала остальным свою жизненную историю, упомянув в ней о своей единственной сестре, которая несколько лет назад переехала с семьёй на жительство в Центральную Россию. Она назвала область, даже район и деревню, где поселилась её близкая родственница.

Названный женщиной адрес во всём совпадал с адресом прежнего места жительства моей мамы. В тех краях тридцать с лишним лет назад появилась на свет и я.

— А как зовут вашу сестру? А её мужа? — поинтересовалась мама (она знала и всё ещё помнила всех жителей той небольшой деревни поимённо, хотя в последний раз гостила у наших родственников, проживавших там, лет двадцать назад).
Надя, так звали новенькую, назвала их имена.

— Так это же мой племянник и его жена! — воскликнула удивлённая неожиданным совпадением мама.

И тут у них обеих словно глаза открылись. Они вспомнили и наконец узнали друг друга, хотя виделись считанные разы где-то в начале 80-х. С Надей я встречалась тогда только однажды, будучи подростком. Она запомнилась мне ещё молоденькой стройной женщиной. Но в её лице (мы с ней беседовали недолго перед нашим отъездом в среду) угадывались прежняя миловидность и привлекательность, хотя годы порядком подпортили её фигуру, теперь раздобревшую и округлившуюся.

Когда я узнала о том, что с мамой в одной палате лежала наша дальняя родственница, то была крайне удивлена. Мне Надя понравилась своей простотой и дружелюбием. Жаль, что родственные связи между нашими семьями годы не укрепили, а, напротив, ослабили настолько, что мы стали друг другу чужими, далёкими и ненужными.

А сегодня во время завтрака мама поведала мне об одном неблаговидном поступке доктора Реброва, который тот совершил в отношении нашей нежданно нашедшейся родственницы. У Нади было серьёзное заболевание сосудов. Одну ногу у неё разнесло невероятно. Помучившись изрядно, она наконец легла в районную больницу, ища помощи у докторов. Так Иван Васильевич стал её лечащим врачом. Не успела женщина поступить в отделение, как он снова позволил себе грубость и несдержанность по отношению к своей очередной подопечной. За что-то он кричал на неё так, что его всего трясло, и грозил бедной больной, которая слушала его ор со слезами на глазах, неминуемой операцией (знакомая песенка). После чего он принёс какую-то железную конструкцию и с силой швырнул её на постель Нади так, что едва не пострадала её больная нога.

Я с замиранием сердца слушала мамин рассказ и представляла себе, какие чувства переживала в такой ситуации бедная женщина, ставшая по непонятной причине жертвой гнева и ярости доктора Реброва. Разве можно врачу так обращаться со своими пациентами, которых он призван лечить и которым должен помогать своими знаниями и умением вернуться к активной жизни? Я всё ещё помнила боль, которую он причинил мне в своё время, и на душе стало горько и обидно за Надю.
Такое ощущение, будто Иван Васильевич никогда в жизни не был ребёнком и его родители не научили своего отпрыска, что такое хорошо и что такое плохо. Ему уже столько лет, а он до сих пор не умеет владеть собой и относиться к людям с уважением. Всё-таки он доктор, человек с высшим образованием, больные смотрят на него с надеждой, а он ведёт себя порой грубо с ними, как зарвавшаяся торговка на базаре.

Что это? Стиль работы такой? Запугать, подавить волю другого человека, чтобы потом наслаждаться властью над ним и делать всё, что заблагорассудится? Мне кажется, что Ивану Васильевичу нравится играть с малознакомыми людьми в игру «тиран-жертва»; похоже, он устраивает эти трюки регулярно (я сама убедилась в этом, едва не попав под его каток). Вероятно, так этот человек укрепляет свой авторитет и превосходство в собственных глазах. Хотя, возможно, у доктора Реброва из-за напряженной работы в течение долгих лет в хирургии просто начали сдавать нервы или появились на этой почве серьёзные проблемы с психикой: адекватный человек никогда не позволил бы себе такое поведение. Кто знает? Остается только гадать.

Но то, что у Ивана Васильевича были проблемы с совестью, которую он давно придушил в себе и изничтожил как ненужную составляющую его беспокойной натуры, было видно невооруженным глазом: одним словом, ни души, ни сердца, ничего святого в жизни.

Но мне было очень неприятно и стыдно слышать о нём подобное (я и предположить не могла, что у доктора Реброва такой деспотичный характер): ведь я так верила в него, в самое лучшее, что сумела разглядеть в нём, а он в очередной раз сломил мою веру, изломал её на мелкие кусочки. Вероломный такой!

Если всё обстоит именно таким образом, то он заслужил ознакомления с моими записями. Пусть в них, как в зеркале, полюбуется на себя, любимого, и ужаснётся. Может, это хоть как-то остепенит его.

Стоило родиться в этот мир мужчиной — выпало же человеку такое счастье! — пережить многие годы напряжённой учёбы в медицинском вузе, овладев самой почётной среди людей профессией врача, потом долгие годы работать по специальности, чтобы в конечном итоге из-за дурного поведения и грубости ронять свою профессиональную и человеческую честь, уподобляясь в зрелые годы откровенному нечестивцу? Люди ведь всё видят и понимают. Зачем он так? Не хочу думать, что его так мог разозлить мой неудачный комплимент, который вместо слов признательности и благодарности я напоследок произнесла на выдохе после нашей беседы в прошлый понедельник. Неужели доктор Ребров мог так ожесточить своё сердце из-за этого после моего ухода и сорвать зло на ни в чём не повинной Наде? Неужели его так обидели мои слова и то, что я оставила его внезапно? Не хочу думать так!».

Среди суеты обыденных дней Тая непрестанно возвращалась мыслями к удивительному летнему происшествию, так впечатлившему её, и в свободные минуты неспеша выводила аккуратным почерком на страницах своего дневника:

«Если вспоминать всё пережитое этим летом, то невольно начинаешь улыбаться самой себе. И надо же было такому случиться?! Волею судеб мне зачем-то был дан партнёр в лице Ивана Васильевича — своеобразный и неотразимый при всей его скромной внешности. Нам предстояло разыграть с ним небольшую пьеску, необыкновенную по содержанию и стремительную по развитию действия. Когда я вспоминаю пережитое, в моей душе до сих пор рождается необъяснимый восторг. Со мной такого никогда не случалось. Всё было ново, странно и захватывающе! Это было какое-то невероятное приключение — увлекательное и незабываемое. Если бы на месте Ивана Васильевича оказался кто-то другой, всё вышло бы иначе, скорее всего, без потрясений. Но что-то подсказывает мне, что его место не мог занять другой человек. Он появился в моей жизни непредсказуемо, вторгся в неё, когда не ждали. Словно Провидению зачем-то было угодно, чтобы мы встретились неожиданно и ненадолго».

Тая не раз задавалась вопросом: почему всё так сложилось? Неужели эта больничная история не могла развиваться более спокойно, щадя её силы? Она вспоминала, как в первые дни пребывания матери в стационаре подходила к лечащему врачу с вопросами по уходу за больной, как мало обращала на него тогда внимания, держась отстранённо, и как сдержанно и холодно благодарила доктора за советы. Ивана Васильевича, видимо, это задело. Скорее всего, он был не последним доктором в отделении, поэтому привык к вниманию и особому отношению со стороны пациентов и их родственников. Но тут вышла незадача: какая-то погружённая в себя горожанка с задумчивым печальным взглядом смотрела сквозь него безразлично и не воспринимала лечащего врача матери должным образом, не лебезила и не заискивала перед ним, не одаривала своим вниманием и уважительным отношением. Тая, размышляя о прошлом, даже пришла к мысли, что перед тем, как заявиться в палату и сообщить ей и её матери об отказе медиков давать последней донорскую кровь, пока не решится вопрос с гастроскопией, Иван Васильевич наблюдал за ней, словно изучал, присматривался.
Должно быть, ему хотелось быть уверенным, что чужачки безропотно проглотят решение докторов и с ними никаких проблем не будет, а донорскую кровь можно оставить в резерве: всё равно старушка очень пожилая, малосильная, едва ли переживёт свалившее её недомогание. Зачем на неё расходовать такой ценный препарат, как донорская кровь? И неважно, что кто-то потратился на его приобретение.

Тая искренне не понимала, как можно было предъявлять к ней, убитой горем, претензии и выговаривать за то, что ей кто-то не понравился, не полюбился.  Иван Васильевич был уже третьим по счету доктором, с которым ей пришлось общаться по поводу болезни матери. Врачи в своих зеленых униформах уже примелькались у неё перед глазами и были неинтересны в таком количестве, как и все остальные люди вокруг: Елизавета Дмитриевна была в очень плохом состоянии, и Тае, тяжело переживавшей это, не было никакого дела до врачей. Женщине было довольно того, что кто-то из них пытается помочь её больной, занимаясь лечением.

Тая вспоминала на страницах своего дневника:

«В дни выпавших на мою долю испытаний я, усердно пребывая в молитве, училась быть послушной воле Бога. И вот совсем неожиданно для себя услышала Его призыв и покорно последовала ему, совершенно не ведая, к чему это приведет меня в итоге. Только за несколько дней до выписки мамы из больницы на меня словно снизошло озарение, и я поняла, зачем так долго и настойчиво трудилась, в буквальном смысле слова не покладая рук. Наверное, со стороны это выглядело как некое помешательство. Я и сама так думала не раз. Особенно после того, как, окончив свою работу над записями, поняла, что далее меня ждет ещё более трудный и ответственный шаг, который являлся своего рода подвигом души, и на него решиться мне стоило немалых сил и сомнений.

Тогда я нисколько не задумывалась о своём отношении к написанному, о том, что вышло в конце концов из-под моего пера, какой силой обладали вплетённые в канву повествования слова — на первый взгляд непримечательные и самые обыкновенные. Но я пришла в ещё большее изумление, когда по своей привычке взялась как-то читать вступление к роману М. Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Это произведение спустя несколько дней после памятных событий я принесла сыну из городской библиотеки. Денис разделался с книгой довольно быстро, и небольшой томик был обречён лежать в стороне до дня его сдачи. Я взяла его в руки только ради того, чтобы развлечь себя занятным чтивом и скрасить часы послеобеденного отдыха. Содержание книги мне было примерно знакомо: я видела в своё время художественный фильм, снятый по этому роману, и читала его адаптированный текст на английском в сокращённом виде. Мне хотелось извлечь для себя из книги что-то новое, и я углубилась в предисловие. Вот что мне удалось вычитать там: «Как-то раз юному наборщику Сэму Клеменсу (в будущем известному американскому писателю М. Твену) попалась брошюра о Жанне д’Арк. Он с увлечением прочёл её. А много лет спустя, вспоминая этот эпизод, М. Твен сказал, что, подобно легендарной героине, слышал “голос”, повинуясь которому и взялся за писательский труд.

У меня просто не нашлось слов, чтобы выразить восторг, охвативший меня! Потом я схватила Библию и принялась листать её, находя места и главы, рассказывающие о призвании в древние времена пророков, которые оставили свои письменные труды грядущим поколениям: Моисея, Самуила, Исайю, Иеремию… Безгласной чередой они прошли перед моим мысленным взором. Так бывает! Я сама несколько лет назад слышала этот призывной голос, но не желала внять ему должным образом и откликнуться из-за суетности моей жизни, природной лени и обычной инертности. Я помню понедельники, когда меня посещало вдохновение и я писала запойно стихи, сочиняла мелодии. Так на свет появилось несколько духовных гимнов, которые получили высокую оценку и признание у моих братьев и сестёр по вере и за которые мне нисколько не стыдно даже сейчас.

Господу было угодно оторвать меня от всех и всего, к чему или к кому я была более привязана в своей жизни, чтобы через скорби заставить услышать Его призыв снова».
После возвращения матери из больницы домой у Таи часто случались странные приступы, ухудшавшие её самочувствие. То ей казалось, что её беспокоит проблемный с детства позвоночник, травмированный на тренировке по акробатике в детские годы, то щитовидная железа даёт о себе знать, хотя при обследовании значимых изменений в ней обнаружено не было. То женщине мнилось, что так, задыхаясь, плачет её душа горькими слезами, стекающими куда-то внутрь её существа. Тае было тягостно в такие моменты, а они порой могли длиться часами. Когда эта душевная боль обострялась, она начинала молиться, и в молитве своей почему-то вспоминала доктора Реброва, желая ему Божьей милости и благословения. После упоминаний о нём женщине на удивление становилось легче.

«Может быть, я всё-таки чувствую состояние его души или что-то в этом роде? Не знаю. Может, я опять себе всё придумываю?  — размышляла в уединении Тая. — Бог знает, как он там поживает, как воспринял наши дары и не возненавидел ли меня окончательно».

Шли дни. Женщина по-прежнему делала записи в толстой тетради, отводя на её страницах душу:

«17 июля 2005 г.

Была на собрании на воскресном богослужении и внимательно слушала слова проповедей, словно адресованные мне в знак одобрения и поддержки. Хочется верить и надеяться, что мой поступок в отношении доктора Реброва был правильным. Он удостоился этого.

Снова на душе неспокойно, словно я тоскую и плачу по чему-то или по кому-то. Кажется, дома всё в порядке: мама идёт на поправку, и я могу быть спокойна за неё. Ведь я знаю, как томится душа по ней: смирение, смешанное с печальной покорностью судьбе, тоска  — глубокая и невыразимая, но не тревожная, выжигающая изнутри, как огонь, и непостижимая.

Могу поздравить себя, честное слово! Мой труд на 40 страницах, главным героем которого стал рядовой врач из обычной районной больницы, оказался небольшой новеллой или чем-то в этом роде, и посвящена она, наверное, ему, как и преподнесена позже. Не представляю даже, как Иван Васильевич отреагировал на мои записи, понял ли мои мысли, изложенные в них, и цель, с которой я оставила ему их копии; задумается ли над своей жизнью? Бог знает. Всё предаю в Его руки, и душу доктора Реброва тоже, и молю каждый день о милости Божьей к нему. Зачем это надо, знает только Господь…

Мне, несмотря ни на что, нравится моё маленькое рукописное творение. Оно трогает и волнует меня как автора. Что же касается Ивана Васильевича, то, пожалуй, мне не суждено узнать его мнение о литературных достоинствах моего опуса. Мы живём так далеко друг от друга и принадлежим к совершенно разным мирам, что просто удивительно, как мы вообще могли встретиться. Я твёрдо убеждена, что на это была воля Божья, но зачем всё это было нужно — лишь догадываюсь.
Для Ивана Васильевича же это небывалое свидетельство о величии Бога. К тому же он сам как-то признался маме в том, что не ожидал, что она пойдет на поправку. Пусть знает, что только Господь может благословить исцеление и сохранить жизнь человеку, а лекарства, придуманные людьми, хотя и необходимы, несовершенны и не всесильны».

«19 июля 2005 г.

Прошла почти неделя, как я забрала маму из больницы, и восемь дней, как я не видела Ивана Васильевича. Наверное, в честь этого “знаменательного” события он приснился мне на рассвете стоящим посреди яблоневого сада. Его лицо я едва различала (оно уже смутно помнится мне), но четко видела силуэт доктора в зеленой униформе.  Он стоял спокойно, скрестив на груди руки и прижимая к себе папку. Он молча смотрел на меня. Вдруг позади него сами собой одновременно посыпались с деревьев крупные зеленые яблоки, словно сплошной дождь. Я отчетливо услышала грохот падающих в траву плодов. От этого шума я и проснулась.

Не знаю, к чему мне пригрезился этот сон. Перед восходом обычно снятся вещие сны. Сад, говорят, снится к досаде. Интересно, к чьей? Моей или его? Яблоки олицетворяют радость, но они осыпались, значит — радости больше нет. Может, прошлую неделю он провел в состоянии эйфории от моих записей? Может не всё в них могло рассердить или расстроить его? Там были и интересные места, даже забавные. Едва ли кто-то ещё что-то подобное ему посвящал, едва ли дарил. Когда он понял, что больше ничего ему не светит, его приподнятое настроение сникло, как опавшие яблоки в моем сновидении.

Мне думается, что настало время благословить его, помолясь, и отпустить — и его, и воспоминания, связанные с ним; перестать перечитывать, как книгу, мои записи. Пора успокоиться и всё забыть: что было — то прошло, и места этому человеку в моей жизни больше нет. Встреча с ним замечательна только тем, что с ним я училась исполнять завет Христа: любить врагов, благословлять проклинающих и молиться за обижающих.

Мне в ладони, как дар неба, упала маленькая, мерцающая, словно бриллиант, звездочка, имя которой было «Любовь к врагу». Её, как настоящее сокровище, я буду хранить всю свою жизнь в потаённых комнатах моей души, изредка, возможно, извлекая оттуда лишь затем, чтобы полюбоваться изумительной игрой её разноцветных граней и возблагодарить Бога за этот чудесный дар: с его помощью мне дано было увидеть в моем противнике Божье творение, свет его души, ощутить всю полноту Божественной любви, её величие и силу.

Теперь я вспоминаю этот религиозный опыт неординарной любви со смешанными чувствами: и затаённая радость, и благодарность, и удивление. Кажется, буду помнить его всю оставшуюся жизнь. Весь этот богатый груз чувств и переживаний пора перевести в разряд жизненного опыта. Надо жить дальше…

Вчера купила большую толстую тетрадь альбомного формата в твердом переплете. Она была по какой-то причине уценена, но это меня не смутило. Надо начинать работу над моим многострадальным романом «Искупление: локон Мессалины», и я верю, что у меня непременно всё получится, потому что «все могу в укрепляющем меня Господе». Недаром Он усадил меня за письменный стол, за которым я не сидела уже давным-давно, и велел писать, писать и писать, имея перед собой ежедневный пример в лице Ивана Васильевича –— еще того писателя, — скрупулезно фиксируя события каждого дня на протяжении двух недель. Мне следовало выработать привычку и навык к этой работе, что и произошло. До сих пор веду дневник, что-то записывая в него, и удивляюсь себе: так долго этим я еще не занималась».

Больше года назад, если не раньше, Тая начала писать наброски к роману об одной бедной девушке из лондонского Ист-Энда по имени Дженни, о ее злоключениях и стремлении обрести своё простое человеческое счастье и место под солнцем, преодолев выпавшие на её долю испытания. Кроме главной героини, в этом романе, безусловно, имелся и главный герой — Генри Этеруотер, представитель дворянского класса, молодой человек из богатой семьи, бесцельно прожигавший свою жизнь. Именно его свела судьба с главной героиней в ее детские годы, и их история развивалась в течение нескольких лет, претерпев немало подъемов, спадов и поворотов, пока герои не осознали, что предназначены друг для друга. По сюжету все перипетии, в которых они оказались по разным причинам, преобразили их самих и их жизнь до неузнаваемости. Тае нравилась эта история; она волновала её на протяжении многих месяцев, побудив исписать не одну толстую тетрадь. Она даже собственноручно делала наброски портретов героев повествования. Но приступить к серьезной работе над произведением так и не решалась, полагая: если даже сюжет у неё и вышел интересным, логически правильно построенным и правдоподобным, то повествовательную часть она не вытянет, не справится, потому что не сможет найти правильные слова и подобрать подходящие выражения, чтобы рассказать эту историю интересно и содержательно до конца. Ведь она не писатель, а верующий человек, а у верующих писать о мирских страстях и грешных людях считалось дурным тоном и не приветствовалось.

Поэтому тетради с набросками к роману то доставались из ящика письменного стола, то снова прятались после непродолжительной работы с ними и хранились там подолгу в ожидании очередного писательского приступа их хозяйки.

По-прежнему женщина вела свой дневник, не желая с ним расставаться. Заполнять его страницы каждый день у неё уже вошло в привычку. Она писала в нём:
«Сейчас мне нелегко. Я переживаю довольно трудный и знаменательный период моей жизни. Словно идет переоценка и перестройка изнутри. И ни с кем из людей я не могу поделиться тем, что наполняет мою душу. Только Господу, Богу моему, открываю я сердце в часы уединения, только перед Ним изливаю свою горечь и делю с Ним радости, только в Нём ищу утешение, поддержку и защиту…

Снова тяжело на душе. Лежит неподъемным камнем какая-то печаль или тоска. В последнее время появился спазм в горле, словно я долго и надрывно рыдала. Ничего не могу понять: что же влияет на мое самочувствие и душевное состояние? Надеюсь, спазм со временем ослабеет и мне станет гораздо лучше. Ох уж эти стрессы! Нынешнее лето принесло очень богатый урожай на   них, как никакая другая пора года. Иногда, правда, облегчение приходит, но длится оно недолго.

Одно меня удивляет по-прежнему: когда эта всепоглощающая тоска наваливается на меня и я начинаю молиться об этом человеке, благословляя его, душевную тяжесть снимает как рукой, и мне становится физически намного лучше. Даже дышится легко. Молитва о нём была единственным спасением — лекарственные средства не помогали вовсе. Почему так?»

Тая старалась забыть всё, что так впечатлило её за недели болезни матери. Но постоянные расспросы соседей и знакомых о здоровье старушки мысленно возвращали её вновь и вновь к тем дням и людям, с которыми ей пришлось иметь дело тогда. Рассказы Елизаветы Дмитриевны о больнице и лечении там тоже не давали предать забвению происшедшее.

Когда Тае случалось оказаться среди великого множества людей — во время поездок в центральную часть города по делам или на рынок за продуктами, — с ней обязательно происходила одна и та же странность: среди чужих лиц случайных прохожих она невольно находила черты его лица. Оно помнилось Тае уже смутно и только отчасти, и, если бы ей довелось встретиться с ним просто на улице, она наверняка не узнала бы его. Разве что сердце подсказало бы как-нибудь.

Старшая дочь Таи, девочка-инвалид с рождения и страстная любительница музыки, которую мать, любя, с самого начала воспринимала не иначе как заколдованную принцессу, в те дни часто просила — к досаде Таи — ставить ей кассету с песнями эстрадного певца   Н. Баскова. Когда звучала песня «Отпусти меня» в дуэте с Т. Повалий, женщина просто выходила из комнаты, лишь бы не слышать слов этой композиции, так соответствовавших её настроению и чувствам последних дней. Помня стих из Писания: «Больше всего хранимого храни сердце свое, ибо в нём источники жизни», — она берегла свое сердце, которое, несмотря ни на что плакало и рыдало, вторя припеву: «Отпусти меня, разожми ладонь…»

Дважды в неделю Тая ездила на дачу, иногда ее сопровождал сын. Женщине всякий раз предстояло проделывать один и тот же до боли знакомый маршрут. Едва она затевала сборы в дорогу, как сердце начинало учащённо биться. Чтобы хоть как-то справиться с этим волнением, она брала с собой в дорогу книгу и занималась любимым делом — чтением. Это помогало ей избавиться от разного рода страхов, ненужных мыслей и пустого ожидания неизвестно чего.

Тая всё время пыталась отпустить свои воспоминания, но они не отпускали её, лишая покоя. А ей он был необходим как воздух, потому что только тогда, когда в сердце человека живут мир и покой, жизнь приносит радость и удовлетворение, в которых заключено своеобразное счастье. Она хотела быть по-своему счастливой и радоваться жизни, каждому новому дню, наслаждаться всеми земными благами, любовью Создателя и людей.

Прилагая все усилия, женщина стремилась добраться до заветной реки Леты, чтобы предать раз и навсегда её тихим водам забвения венок томивших воспоминаний, но какая-то неведомая сила словно не давала ей это сделать.  
К тому же, на свою беду, Тая, как зачарованная, перелистывала сокровенные страницы своего дневника, на которых были запечатлены памятные события, просматривала их содержание и не могла подолгу расстаться с ними.

«Уже несколько раз перечитываю свой опус на 40 страницах и замечаю в нём столько ошибок — орфографических и стилистических, — что, по правде говоря, впору за голову хвататься! Я давно не упражнялась в письменном русском языке. И как это я отважилась отдать те ксерокопии Ивану Васильевичу? Сама не понимаю до сих пор, но мне казалось тогда, что в этом был какой-то высший смысл, высшая воля.
Представляю себе, какой взрыв эмоций эти рукописи вызовут у него. Ведь он очень чувствительный и эмоциональный человек. Впрочем, пусть относится к моему поступку так, как ему позволяет его ум и взявшая безвременный отпуск совесть. Но я буду всё ещё молить Господа о нём, о прощении его грехов, хотя мне всё труднее и труднее с каждым днем вспоминать его лицо».

И вот однажды её посетила смелая идея (что удивительно, позже женщина получила подтверждение её правильности): почему бы не обработать записи своего дневника, придав им законченную литературную форму? Это могло бы стать небольшой повестью с минимумом героев, максимумом напряжения, красочной кульминацией и яркой развязкой, которой, к великому сожалению, Тая пока не наблюдала и которую ей пришлось бы додумывать самой, что было несколько досадно.

Эта мысль показалась Тае очень интересной и достойной того, чтобы воплотиться в грубом материальном мире в виде небольшого самиздата. Пишущая машинка у Таи имелась, бумагу можно было купить — приступай к работе и твори.
К радости своей, Тая обнаружила, что её дневниковые записки  — довольно подробные и содержательные — вполне могли послужить ей основой (черновиком), пользуясь которой она при желании смогла бы выполнить летнее задание во время отпуска, как обычная школьница: написать сочинение на тему «Как я провела лето», то есть повесть.

Эту прекрасную возможность ей не хотелось упускать, потому что история, которая с ней приключилась, была из ряда вон выходящей. Женщине хотелось как-то её увековечить — она стоила того. Случись Тае услышать о ней со стороны, она толком ничего не поняла бы и не поверила бы в её правдивость, если бы сама не являлась непосредственной участницей тех событий.

Итак, отложив рукописи романа про бедняжку Дженни, она вознамерилась уделить целый месяц своего отпуска первой пробе пера, которую посвятит, конечно, ему одному — своему вдохновителю и главному герою повествования. Будет здорово, если это произведение после написания попадет в руки адресата. Правда, от этой мысли у Таи мурашки побежали по коже. Неужели она отважится на такое после всего случившегося? Но с кем ей еще делить свои достижения в области художественной литературы, как не с Иваном Васильевичем? Один её опус он уже прочёл и, наверное, смог это как-то пережить, значит, ему можно доверить и повесть, в которой история их знакомства и последующие события будут изложены более подробно. Лучшего ценителя и судью ей всё равно не найти. Если, конечно, она осмелится показаться ему на глаза после оставленного на память содержимого жёлтой папки, в чём женщина не была уверена.

Но покамест это было делом будущего. Тая чувствовала, что вскоре ей предстоит много работы — прежде неизвестной, но интересной, по сути, трудной и очень ответственной. Что-то должно измениться в её жизни, преобразить её, наполнить чем-то прежде незнакомым, но таким заманчивым и притягательным. 


               



Глава восемнадцатая
       
                «И сказал безумец в сердце своем: «Нет Бога»
                Псалом 13




На кафедре, где работала Тая, ремонт подходил к концу. Основной объем работ был выполнен, оставались лишь мелкие недоделки. Поэтому Тая со своей помощницей, уборщицей Раисой Ивановной, могли позволить себе работать, не торопясь и в свое удовольствие.

Во время перерыва, который обе женщины устраивали ближе к обеду, они решили перед чаепитием взвеситься на весах, без дела стоявших в углу одной из учебных комнат.
Когда подошел черёд Таи, она взобралась на подножку весов и, к своему удивлению, обнаружила, что похудела и, по всей видимости, продолжает худеть. Ее вес составил 50 кг вместе с одеждой; при невысоком росте в 158 см это был показатель ниже нормы. Итого за две недели болезни матери она потеряла больше 5 кг. Это было уже слишком. Ей, правда, и раньше хотелось сбросить пару лишних, как она считала, килограммов, но не такой ценой. Молодая женщина заметила, что у неё по-прежнему нет аппетита: еда не привлекала её и не радовала, как бывало раньше. Потом эти приступы саднящей сердце тоски… Наверное, всё из-за них, думалось Тае. С этим надо было что-то делать, причём срочно, но что именно — женщина не знала.

И вот вечером того же дня, среди обычных занятий и работы по дому, её вдруг озарило: свои записи она оставила Ивану Васильевичу, написав в сопроводительном письме, что в них дарит частицу своей души, что, впрочем, соответствовало истине. Таким образом, между ними нечаянно-негаданно возникла незримая информационная связь. Возможно, по её каналам он посылал в её адрес свои недобрые мысли. Каким-то образом, вместе с ними передавались его нехорошие чувства, так что она могла их ощущать: он думал о ней плохо слишком громко где-то там, в своей дали, но она услышала его сквозь расстояния. По тому негативу, что творился в её душе, и приступам, так мучавших её, она поняла: он не справляется, он ничего не понял или понял всё неправильно. Снова. Наверное, Тая возложила на плечи Ивана Васильевича непосильный груз. Он увидел её излияния в ином, ошибочном свете, заметив только плохое, а главного, ради чего всё делалось, не заметил и не уловил.  С людьми с негативным мышлением — а доктор Ребров, несомненно, был одним из них — такое случается часто. Женщина давно знала это.

Выкроив время среди вечерней домашней суеты, она стала просить Господа дать ей возможность повидаться с доктором на следующий день. Как раз это был последний рабочий день перед ее отпуском. Потом, она знала, ей не вырваться. К тому же Тая опасалась, что Иван Васильевич сам может уйти в отпуск и они вряд ли увидятся в будущем. И как ей потом жить с этой душевной тяжестью и приступами щемящей тоски?
Женщина молила Всевышнего о милости, искренне полагая, что должна помочь знакомому человеку разгрузить багаж его негативных чувств, который заполонил душу по её вине. Тая не хотела, чтобы доктор Ребров мучился подобно ей. Она помнила, как страдала сама, как ей было больно и тяжело, поэтому не желала своему недавнему врагу — в котором сумела разглядеть свет человеческой души, схожей с её собственной по энергетике и потому такой понятной и родной,  несомненно страдавшей от греховной природы тела, в котором та обитала, — претерпеть то же самое. Помогая Ивану Васильевичу, она помогала и себе освободиться от уз, связавших её с доктором, потому что давно уяснила: что всё, что делает человек в этом мире, он делает для себя, ради себя и во имя себя.

Если бы Тае сказали раньше, что Бог настолько изменит её сердце, сделает чувствительным и милосердным к чужим страданиям, она никогда бы в это не поверила. Тем более к страданиям человека, ставшего ей недругом в силу сложившихся обстоятельств.

И вот наступило долгожданное утро. День обещал быть погожим и солнечным. Тая собиралась в дорогу, как воин собирается на битву: тщательно продумывала и подбирала снаряжение — одежду и обувь, позаботилась о неброском макияже, прическе и украшениях. Ей хотелось хоть немного впечатлить своим привлекательным видом доктора Реброва, который, несомненно, был любителем слабого пола (как и её Этеруотер из пока ещё не написанного романа), чтобы при встрече разоружить его и, возможно, смягчить своей миловидной внешностью накопившиеся в его душе гнев и обиду. Тая была уверена, почти на сто процентов знала, что Иван Васильевич обижен на неё не только из-за бумаг в желтой папке.

Она вышла из дому пораньше, но вместо того, чтобы пойти в университет, где договорилась с Раисой Ивановной доделать оставшиеся ремонтные работы, поймала маршрутное такси и поехала на другой конец города.

Её волновало только одно: застанет ли она Ивана Васильевича на месте. Молодая женщина сидела в пригородном микроавтобусе и прислушивалась к своему сердцу. Она вопрошала его о том, сможет ли повидаться с доктором, и услышала, что шанс у неё есть — небольшой, но есть. Для себя Тая решила на всякий случай: если ей не удастся повидаться с бывшим лечащим врачом её матери, она расстраиваться из-за этого не будет. Значит, так надо.

Но её сердце и на этот раз не подвело. Она приехала в больницу в начале девятого. Лифтерша, у которой молодая женщина справилась о нужной ей персоне, предложила пройти прямо в ординаторскую. Тая последовала ее совету, посчитав это добрым знаком. Постучав в дверь, на которой по-прежнему красовалась надпись «Без стука не входить!», она открыла её, стремительно вошла внутрь и поздоровалась со всеми собравшимися в комнате.

Иван Васильевич сидел, как обычно, за своим столом и что-то писал в карточке больного. Он долго смотрел на Таю при её появлении, видимо, отказываясь верить своим глазам, потом проговорил дрогнувшим голосом расхожую фразу:

— Какие люди… — но так и не закончил её.

— В Голливуде, — завершила вошедшая вместо него, досказав слова, и подошла к столу, за которым он сидел.

Кроме него, в ординаторской находились еще два врача в форме зеленого цвета. Один из них, молодой чернявый мужчина, был Тае достаточно хорошо знаком. Он был из города, и они часто встречались на остановке пригородных автобусов, здороваясь перед поездкой в Станицу. Со вторым она столкнулась лишь однажды, когда разыскивала ушедшего домой Ивана Васильевича накануне выписки матери. Ей хорошо запомнилась его излишняя строгость, точнее — откровенная грубость.

Помимо молодых докторов, в комнате женщина заметила ещё одного человека — парня лет двадцати пяти невзрачной наружности. Он скромно сидел, сутулясь, на диване.
На обычно предлагаемом ей стуле, развалясь, восседал знакомый молодой врач. Поэтому Иван Васильевич предложил посетительнице другой стул, стоявший подле его стола с другой стороны. Тая присела, и ей снова выпало несчастье лицезреть доктора сбоку: он всё ещё продолжал писать, попутно о чем-то переговариваясь со своим молодым коллегой. Тае показалось, что у них были какие-то совместные планы, но её внезапное появление спутало их, и доктору Реброву приходилось на ходу перестраиваться. Вскоре его молодой напарник в полном одиночестве покинул ординаторскую.

Между тем Иван Васильевич начал говорить что-то, обращаясь к сидевшему на диване молодому человеку — видимо, недавнему своему пациенту. Тая заметила, что доктор произносил слова как бы на выдохе — так обычно бывает с человеком, который находится в сильном волнении и которому, чтобы с ним справиться, нужно перевести дух и не один раз.

«Представляю, какую дробь выбивает его сердце», — подумала про себя Тая, но глаз не отвела. Она наблюдала за доктором со стороны, не без интереса. Чтобы не тратить время ожидания впустую, женщина принялась рассматривать его лицо, которое уже порядком позабыла (да и надо было чем-то занять себя в минуты бездействия). Её пытливому взору сразу же бросились перемены, происшедшие в Иване Васильевиче за то время, что они не виделись.

Доктор Ребров коротко подстригся. Его волосы теперь казались темнее, чем прежде, потеряли свой былой блеск, на них проступила редкая седина. Короткая стрижка явно навредила его образу: она сделала его лицо крупнее, старше и менее привлекательным. Впрочем, природа и раньше не наделила его особой красотой, но по молодости лет он, как и все юноши, был достаточно хорош собой лишь потому, что был молод, свеж и полон сил. Тая была уверена в этом.
 
«А глаза у нас не бесцветные, как мне думалось раньше, а светлого стального цвета, с редкими вкраплениями маленьких, как черный бисер, пятнышек. Может, именно здесь прячутся ваши демоны, доктор Ребров? Необыкновенные глаза!» — с удовольствием заключила про себя Тая. Подобных глаз, как у него, ей ещё не доводилось видеть. Они казались ей теперь ясными и спокойными, как утренний небосвод ранней осенью.

Время от времени Иван Васильевич переставал писать и, обращаясь к недавнему пациенту, давал ему какие-то наставления. Сняв свои черные солнцезащитные очки, Тая смотрела на него и спрашивала себя: «Что должен чувствовать человек, такой как он, в эти минуты?» Однако было видно по всему, что доктор быстро совладал с собой, справившись с охватившим его волнением, и держался довольно мужественно.

Непрошеная гостья бросила быстрый взгляд на никому не нужный, включенный в сеть телевизор, на настенные часы, стрелки которых уже показывали полдевятого. Её ждали в это время в другом месте, но она сидела без дела вот уже десять минут и не знала, когда ей наконец уделят внимание и уделят ли. Сперва Тая хотела просить Ивана Васильевича о пяти минутах аудиенции, но потом свела их количество до двух — ведь он был на работе и так всегда занят. Ей оставалось только ждать и надеяться. Но она всё равно дождётся, чего бы ей это ни стоило.

Дверь в ординаторскую открылась, и в комнату вошла пожилая женщина. Её принял другой доктор — тот, который когда-то разговаривал с Таей грубо и резко. Позже к ним присоединился сын пришедшей. Между доктором и его посетителями начался довольно эмоциональный разговор. Причиной их визита, как оказалось, была бешеная собака, которая то ли покусала, то ли только собиралась это проделать с молодым человеком, за что в отместку последний убил бедное животное.

Разбирательство шло довольно шумно. Посетители доказывали своё, а врач, перебивая их на каждом слове и особо не церемонясь, твердил своё, что-то требуя и настаивая на собственной точке зрения. Иван Васильевич, слушая краем уха их словесные баталии, не выдержал и вмешался, стараясь сгладить острые углы противоречий между спорившими. Тае почему-то подумалось, что он поступил так в угоду ей, случайной свидетельнице ненужного шумного спора.

Женщина, наблюдая попытки доктора Реброва угомонить и примирить спорщиков, вдруг поняла, что её записи точно побывали в его руках и были прочитаны адресатом. Что будет с ней? Что же ожидает её теперь?

Двери ординаторской снова распахнулись, и к доктору Реброву посыпались, как из рога изобилия, посетители всех калибров: толстые и худые, молодые и старые. Первым к нему подошел пожилой худощавый мужчина и стал торопить с обходом. Потом его вниманием пыталась завладеть крашеная пухленькая блондинка в светлых одеждах под не застёгнутым на пуговицы белым халатом.

Тая в нетерпении заёрзала на стуле, стараясь напомнить о себе Ивану Васильевичу. Её манёвр заметили, и доктор пообещал всем посетителям, что будет к их услугам после того, как отпустит женщину, то есть её.

Наконец страсти вокруг убитой бешеной собаки, которая для большинства невольных слушателей спора между молодым доктором и двумя посетителями — матерью с сыном — существовала только в чисто виртуальном пространстве, улеглись. Последние, так ничего толком не добившись, понуро покинули ординаторскую и доктора, оказавшего им недобрый приём. Иван Васильевич к тому моменту освободился, отпустив молодого парня.

Он повернулся к Тае и вопросительно посмотрел на неё.  Женщина негромко, так, чтобы её слов не мог расслышать его коллега, попросила уделить ей две минуты для разговора.

— Чтобы переговорить тет-а-тет? — уточнил доктор Ребров.

— Да, — быстро ответила Тая.

Без особых предисловий он вдруг подхватился с места. Его посетительница поняла, что должна последовать за ним, и они, стремительно выйдя из ординаторской, понеслись по коридору отделения: Иван Васильевич впереди, Тая — за ним.Мимоходом последняя заметила, как, глядя на их стремительное шествие, о чём-то перешептывались молодые медсёстры на посту. Без особого труда она догадалась по постным выражениям их лиц, до чего они сумели договориться: прочтя записи Таи, доктор Ребров поделился ещё с кем-то в отделении, не снеся “восхищения” от прочитанного. Младший медперсонал, наверное, вполне подходил для этого. Но какое это имело значение для неё?

Иван Васильевич резко остановился перед одной из дверей, на которой беглым взглядом Тая прочла надпись «Моечная». Здесь она ещё не была ни разу. Открыв дверь, доктор хотел было войти, но ему помешала стоявшая пред зеркалом у входа молодая женщина в яркой униформе — не то медсестра, не то санитарка. В довольно грубой форме Иван Васильевич стал выдворять её из комнаты. А она, глупая, смотрела на него, строя глазки и улыбаясь, словно не понимала того, что ей говорилось. Наконец, до женщины дошёл смысл его слов, и она послушно удалилась.

Доктор и Тая вошли в освобожденную для них комнату. Иван Васильевич плотно прикрыл дверь и прошёл к окну. Тая последовала за ним. Резким рывком он открыл одну створку и закурил (сигареты и спички он прихватил с собой на ходу, покидая ординаторскую). Его спутнице казалось, что он очень волновался, потому и закурил, но, может быть, просто хотел совместить приятное с неизбежным. В любом случае Тая не знала, что доктор курит, но её поразило не это. Закуривая, Иван Васильевич даже не извинился, не попросил у неё разрешения, как это обычно делается в приличном обществе. То ли он безмерно одичал в этой Тьмутаракани, то ли для него правила этикета больше не существовали, то ли его визитерша перестала быть для него представительницей слабого пола. Впрочем, молодая женщина на собственном опыте убедилась в том, что доктор не привык особо обременять себя уважительным отношением к окружающим, и её это теперь нисколько не задевало.

Тая готовилась войти в клетку с разъярённым тигром, поэтому всю дорогу до моечной собиралась с духом. Она ожидала от доктора Реброва всего, чего угодно, но только не этого: её, словно долгожданную и желанную гостью, провели в святая святых огрубевшего мужского сердца, потчевали изысканными яствами дружеского расположения и редкой искренности, сдобренными временами острым соусом неприглядной откровенности и приторными приправами самовлюбленности и заносчивости. Но это было сделано так незатейливо и простодушно, что несказанно удивило Таю и вызвало в ней расположение.

Совсем бесхитростно и прямо доктор признался, что несмотря ни на что, рад видеть её. Тае хотелось верить в правдивость его слов.

— И я очень рада видеть вас, — проговорила она, искренне улыбаясь, и её щеки вспыхнули ярким румянцем.

Признание Ивана Васильевича её буквально обезоружило. На этот раз бразды правления он взял по-мужски в свои руки и как-то сразу овладел ситуацией, заставив её работать на себя. Тая видела, что ему надо выговориться, и потому, уступив, не сказала и сотой доли из того, что хотела.

— Как вы поживаете? — поинтересовалась она скорее из вежливости, чем из любопытства.

Ей пришлось повторять свой вопрос дважды, потому что её собеседник, что-то бормоча себе под нос, больше слушал себя, чем гостью. Но, услышав вопрос наконец, он ответил честно, не кривя душой, что ему сейчас живётся нелегко, даже трудно: много разных проблем, да и время отпусков.

«Странно, — поймала себя женщина на мысли, — я молилась об этом человеке почти каждый день, а у него какие-то проблемы и трудности. Почему? Так зачем-то надо?»
Но ей не было его жаль, разве немного горько за него: такой взрослый, и не справляется. Иван Васильевич по своей натуре скорее относился к той категории людей, которым трудно у окружающих вызвать к себе жалость. Он сам являлся архитектором и своей жизни, и неприятностей, которые наполняли её. Тая своими глазами видела, как он мастерски возводил собственными стараниями стены отчуждения и вражды. И потом, жалость обычно ущемляет человеческое достоинство и чувство гордости, а доктор Ребров был, вне всяких сомнений, человеком гордым и самоуверенным.

— Я прочитал твои записи, — продолжал он, — только не надо думать, что на меня повлияла твоя молитва. Дело не в ней.

«Это как сказать, — подумалось Тае не без улыбки. — Вот сегодня перед поездкой к вам я тоже молила Бога расположить ваше сердце ко мне. И что же?»

Ей было забавно слушать доктора. Далеко уже не молодой человек, а так мало знает о жизни, о мире, в котором живёт не один десяток лет. Или не желает знать больше?
— Откуда у вас такая узость взглядов? — спросила Тая, подтрунивая в душе над своим собеседником. — Ну конечно вы, хирурги, живёте в мире грубой материи. Только не стоит думать, что вы окажетесь неподвластны тем законам, которые действуют на всех остальных.

— Да, мы, хирурги, будем гореть в аду, — с какой-то обреченностью и грустным сарказмом проговорил Иван Васильевич. — Ты упрекала меня в жестокости… Пойми, если я не буду жестоким, я не смогу никому помочь, не смогу спасти жизнь. Ведь я причиняю пациентам боль, когда оперирую их, хотя благодаря современным средствам анестезии они её и не чувствуют.  Что поделаешь, это моя профессия.

Иногда он откидывался от окна, в узкий проем которого всё время пытался протиснуть свои широкие плечи, забавляясь сигаретой, и обращал к гостье своё бледное лицо.

— Я грешник и безбожник, — ехидно прищурив глаза, произнёс он с какой-то глупой напыщенностью и нескрываемым удовольствием.
 
Тае показалось, что доктор, произнося своё признание, смаковал каждое слово. С таким же успехом можно было сказать что-то вроде: «Я — граф Монте-Кристо, самый богатый в мире человек!». Другого она и не надеялась от него услышать. Сизый дымок от сигареты, за которым они оба наблюдали нехотя, со временем перерастет в пламя ада — очень светлая перспектива...

— Я не верю во всё это. Сколько оперировал людей, ни разу мне не доводилось видеть душу человека, — говорил доктор Ребров с нескрываемым чувством недовольства, не спеша прохаживаясь от окна к середине небольшой комнаты. — Сердце видел, кишки тоже видел, сосуды… А вот душу… Нет, не видел. И потом, мне кажется, ты всё раздула.

Последнее слово Тае резануло слух и не понравилось совершенно.

— Я раздула? — изумилась она. — Из мухи слона, что ли?

— Да. Ну подумаешь, покричал немного, — проговорил Иван Васильевич почти издевательским тоном, ухмыляясь.

Тая, услышав его слова, решила, что доктор Ребров — самый прекрасный в своих глазах нарцисс в саду Господнем — от самокритики не умрёт. Сравнение с цветком, не самым красивым, но легендарным, позабавило его собеседницу и вызвало на её лице слабую улыбку: его «немного покричал» стоило Тае многих душевных сил и здоровья. Про её мать и говорить нечего — чуть не угробил их бабушку своими выходками и криками.

— И потом, не кашлял я тебе в лицо. Ты же видишь: я курю, и поэтому могу часто кашлять.

Это был один из неприятных для Таи моментов в их беседе, и таких случалось ещё немало за недолгое время, что они разговаривали. Причем доктор вспомнил один экранизированный чеховский рассказ на подобную, как ему думалось, тему. Рассказ этот Тая не помнила и аналогию, приведенную им в качестве оправдания или аргумента, не приняла. По её мнению, здесь было уместнее извиниться, а не выкручиваться, как угорь на горячей сковороде. Ведь всё произошло на самом деле, и его поступок, чем бы он ни был вызван, ранил и оскорбил её. Если бы с ним поступили так же, едва ли это привело его в восторг. Но доктор остался в своих глазах чистым, как стекло. Тая не стала его разубеждать: это был его предел, он так увидел ситуацию, и другого ему просто не дано. Для доктора Реброва оставалось важным его личное «я», до всех прочих ему не было никакого дела.

Тая наблюдала за ним и удивлялась, зачем Бог дал ей столько понимания и терпения, чтобы принимать этого эгоистичного и самолюбивого человека спокойно и снисходительно. Это было просто непостижимо!

За всё время их беседы, которая, конечно, длилась не две минуты, а гораздо дольше, посетительница ни разу не услышала, чтобы доктор закашлялся.
«Видимо, у Ивана Васильевича еще завидные легкие, как бы он их ни травил, и очень лукавое сердце», — заключила для себя Тая.

— Я очень внимательно прочитал твои записи, — повторил свои слова доктор в задумчивости. — Знаешь, это было как взрыв! Они тронули меня своей откровенностью. Ты писала так, как было на самом деле. Мне ничего подобного не приходилось читать. Какая-то гипербола…

Иван Васильевич хотел было похвалить написанное Таей не только за оригинальность содержания, но ещё и за литературные достоинства, которые он нашел в тексте. Но как-то не вышло. В теории литературы доктор Ребров скорее всего не был силен. Ему на память пришел лишь один литературный термин, другие же, как он ни силился их вспомнить, застряли у него в горле.

— Я даже написал тебе письмо на трех листах, — признался вдруг Иван Васильевич.
Вот это да! Как говорила всеми любимая няня Вика из нашумевшего в последнее время сериала: «А вот с этого места поподробнее, пожалуйста!» Тая еле удержалась, чтобы не произнести то же самое вслух.

Но для неё было бы лучше не расспрашивать о том, каким   выдалось адресованное ей послание доктора. Его содержание едва ли прибавило бы оптимизма и радости в её жизнь.

Таю поразило другое. Как могла она чувствовать, даже знать о его написании, когда, проходя мимо почтовых ящиков в подъезде дома, где жила, жадно всматривалась в темнеющую пустоту своего? Неосознанно она ждала весточки от Ивана Васильевича в течение нескольких дней, хотя и не просила писать ей. Но позже что-то подсказало, что письма ей не получить, и она, быстро успокоившись, перестала ждать и надеяться.

— Надо же! — воскликнула Тая, еще не веря своим ушам. — Ну вот видите, а душенька-то живая, мысль заработала. Значит, что-то было, было…
Тая не договорила, задохнувшись от восторга. Под этим «что-то было» она подразумевала некую работу его души, что-то вроде её пробуждения, очищения, освобождения от сковывавших уз зла. Доктор Ребров широко улыбнулся, но ничего не сказал в ответ. Его собеседница воспользовалась случаем и задала мучивший её вопрос:
 
— Что вы почувствовали после прочтения моих записей?

Тая спросила об этом лишь затем, чтобы удостовериться в истинности своих чувств и ощущений, которые испытывала, находясь далеко от доктора: совпали ли они с тем, что чувствовал и переживал последний, ознакомившись с выдержками из её дневника.

— Обиду. Какую-то обиду… — Иван Васильевич снова погрузился в задумчивое состояние и опустил глаза.

И все-таки обида! Тая ведь знала, чувствовала, что она его сразила. Хотя вначале полагала, что Иван Васильевич рассердился очень сильно или даже разозлился порядком, негодовал на неё, как когда-то она на него. Наверное, так было поначалу. Позже на смену его ярости пришло глубокое чувство обиды, угнетающей и безысходной.

Как всё странно и запутано! А ведь Тая всем своим существом ощущала состояние его души, мучилась его обидой на неё, тяготилась болью его раненого сердца.
«Боже мой! — её удивлению не было предела. — Неужели и такое бывает?! Невероятно!»

Женщину начало разбирать любопытство: кого же она обидела в нём больше — доктора или мужчину? Но было как-то неловко задавать подобного рода вопрос, хотя очень хотелось. На её счастье, ей не предоставили такую возможность.

— Вообще-то у тебя были какие-то больные фантазии, — глядя Тае прямо в глаза, заметил доктор Ребров.

— Больные фантазии? — повторила она растерянно (к такой критике женщина не была готова). — В самом деле?

Слова доктора острым ножом полоснули по сердцу Таи, и рана, нанесенная ими, еще долго кровоточила и ныла. У людей так уж принято: всё, что им непонятно, странно и непривычно, они готовы огульно хаять и ругать, объявлять безумным и больным. Тая знала это, поэтому протестовать не стала.

Вдруг она осознала, почему Иван Васильевич не понял её жеста с записями, как и их содержание: они оба смотрели на мир по-разному, понимая и принимая жизнь каждый по-своему, исходя из своих представлений о ней и жизненного опыта. Именно сейчас до её сознания словно дошло: их схожесть в характерах была только кажущейся. Если они и несли в себе одинаковый заряд энергии, то векторы направления у этих зарядов были разные — одноименные заряды, как известно из школьных уроков физики, отталкиваются друг от друга, что и произошло с ними, когда они после сближения стали взаимно избегать встреч. Удивительно было другое: какая сила смогла этих двух людей, таких разных по мировосприятию, сблизить настолько, что их столкновение стало неизбежным, и потом удерживать какое-то время в одном энергетическом поле — и зачем?

«Они сошлись: вода и камень, Стихи и проза, лёд и пламень не столь различны меж собой…» Тая, видела, что между ней и доктором Ребровым зияла глубокая и непреодолимая пропасть непонимания. Они были и остались далекими навсегда, как небо и земля, без единой точки соприкосновения, несовместимыми по своим взглядам и отношению к жизни, к людям, как две стихии — вода и огонь.

— Кстати! — спохватилась женщина, прервав минуты обоюдного молчания.

- Меня интересует содержимое той жёлтой папки. Вы можете вернуть его мне?

— Нет.

— Почему?

— Ты оставила мне свои записи, и я решил, что могу распоряжаться ими так, как считаю нужным.

— И что же вы сделали с ними?

— Я их сжёг. Я подумал: раз человек ушёл из моей жизни, зачем их хранить?

Разве могло быть иначе? Не однажды обращаясь мыслями к тому, как будут восприняты её откровения этим человеком, Тая, предполагая в нём жестокую натуру, догадывалась, что он непременно уничтожит их. Он обязательно поступит с ними так, как поступает обозленный ребенок с игрушкой, каким-то образом больно ранившей его.

— Всё верно. А ваше письмо? Его постигла та же участь? — прервала Тая наступившее было молчание.

— Конечно, — последовал ответ.

— У вас не хватило смелости отослать его мне?

— Да, наверное, — в задумчивости проговорил Иван Васильевич. — Я так подумал: зачем, если наши дороги всё равно разошлись? Признаться, я не думал, что ты когда-нибудь вернёшься…

«Господи, он думал обо мне… Ну конечно же думал! Он был уверен, что я не вернусь… И это печалило его? Но зачем так сильно надо было печалиться?!» - промелькнуло в голове женщины.

— Я тоже так думала. — вздохнув, проговорила Тая. — Как видите, я мужественнее вас, сильнее.

«Но моя ли это была сила?!» — подумала про себя она.

— Я сумела подняться над условностями и предрассудками, а вы —нет… Знаете, я пыталась всё забыть, но почему-то не отпускает.

В моечную всё время кто-то ломился: то медсестра напрашивалась поставить швабру, то медбрат вторгался с сообщением о скором приходе главврача.

— Ну и что. Путь идет, — спокойно отвечал доктор Ребров, словно для него не было ничего важнее этого нескладного и сумбурного разговора с Таей в это утро.

Они то замолкали, то начинали разговор заново.

— Ты такое сотворила, оставив мне свои записи… Ты не находишь?

— Вы заслужили это. Вам нужно было увидеть себя со стороны. Доктору не подобает так себя вести с пациентами. Вы либо лечите, либо казните. Не может из одного источника проистекать сладкая и горькая вода. Неужели было бы лучше, если бы я написала на вас жалобу на имя главврача? — Тая пристально посмотрела в лицо своему собеседнику.

— Нет, конечно, — он вздохнул и посмотрел в окно. - И это неправда, что я не хотел дать твоей матери донорскую кровь. Я всё время заказывал её и получал отказ.

Тая перехватила быстрый взгляд Ивана Васильевича, но он почему-то предпочёл отвести глаза в сторону и снова проследовал к окну. Наблюдая его маневр, Тая подумала: «Когда же вы, доктор Ребров, говорили правду? Только что или когда уверяли меня в том, что в отделении имелся этот злополучный препарат? Да, “лукаво сердце человека и крайне испорчено”. Попытка доктора обелить себя была очевидной и мало оправдывала его в глазах собеседницы.

Зато в ходе их разговора выяснилось одно забавное обстоятельство: Иван Васильевич никак не мог вспомнить имени своей гостьи и, извинившись, спросил, как её зовут. Тае стало смешно, но она не подала виду. Интересно, как этот человек, по его словам, написавший ей такое длинное письмо, обращался к ней на его страницах? Неужели звал «зайчиком» или «котиком», как однажды уже позволил себе?

— Вы знали моё имя, но благополучно его забыли, — ответила Тая и назвала себя и тут же пожалела о содеянном. Пусть бы навсегда осталась для него зашифрованной «Т. Б.». Этими двумя буквами она однажды подписала своё послание Ивану Васильевичу. Ему большего и не надо было знать.

— Представляете, терапевт, которого мы вызвали на дом на следующий день после возвращения нашей бабушки домой, — Тая решила поделиться с доктором новостью, — подвергла критике весь ход вашего лечения, сказала, что ей не надо было прописывать столько антибиотиков. А препарат крови в её годы она и вовсе не дала бы. Мама, услышав такие слова, сильно опечалилась. Мне пришлось даже успокаивать её. Я говорила ей: «Иван Васильевич всё-таки практикующий врач, он более опытен и знающий. И потом, смог же он вас вылечить и поставить на ноги».
Тая никогда прежде не думала, что когда-нибудь станет защищать профессиональную честь доктора Реброва. Её сообщение выслушали очень внимательно и даже в ответ подарили благодарную улыбку. Несомненно, Ивану Васильевичу было приятно слышать лестные слова в свой адрес. А Тая подумала про себя, что при всех своих недостатках, он, конечно же, толковый врач. Господь знал, в чьи руки отдавать её больную.

Снова кто-то заглянул в моечную. На этот раз им оказался оставленный ими несколько минут назад в ординаторской коллега Ивана Васильевича. Он тоже предупредил последнего о предстоящем визите главврача.

Они остались одни. Каждый думал о своём.

— Значит, записей я не получу обратно. Впрочем, меня не волнует содержимое желтой папки, — что-то соображая, проговорила Тая.

— Ну да, у тебя ведь осталась тетрадь или что-то вроде того, с которой ты ксерила страницы.
 
— Но это уже мои проблемы, — женщина строго посмотрела на собеседника и вдруг умоляюще проговорила: — А моё письмо? Вы можете мне вернуть его? Я ради него приехала, — добавила Тая, надеясь заполучить хотя бы его.
 
Уже несколько дней она вынашивала планы написать новеллу или повесть на основе своих дневниковых записей. Содержание того письма Тая помнила плохо и ей хотелось заполучить оригинал. Вдруг доктор Ребров пощадил послание и оставил себе на память? Оно было необычным и красивым по своему содержанию, поэтому у женщины возникло простое желание сохранить его как важный документ для работы над задуманным произведением.

— Я его тоже сжёг, — признался Иван Васильевич.

— Впрочем, я приехала не только из-за него, — Тая всё пыталась выдавить из себя слова признания, ведя ожесточённую борьбу со своим самолюбием, и никак не могла решиться.

— Я приехала, чтобы сказать вам: я не хотела вас обидеть... Если причинила нечаянную боль, простите меня, Бога ради, — наконец сказала она прямо. — Вы всё-таки здорово помогли нам …

— Ну ты даешь! — воскликнул в изумлении доктор Ребров, перебив Таю.
 
О, если бы он, этот неосновательный человек, только знал, если бы мог хотя бы представить, что от Таи ровным счетом ничего не зависело! Она была просто исполнителем, и её волю направляли свыше. Женщина это чувствовала и твердо верила, что так оно и было.

Иван Васильевич докуривал сигарету. Его гостья не знала, какой она была по счёту. Тая старалась отогнать от себя дым, когда он заполнял её воздушное пространство. Доктор, желая помочь, махал вместе с ней руками, чтобы разогнать навеянное им ажурное сизое облако.

После чего он затянулся и неожиданно произнёс:

— Я давно уже работаю, довольно давно… Но у меня такого ещё никогда не было. Никогда… — в задумчивости он посмотрел на Таю, словно спрашивая: «Ты кто? Что ты за явление в моей жизни?»

«И никогда больше не повторится ни в вашей жизни, ни в моей – такое случается лишь один раз в жизни», — подумалось Тае.

Образовалась томительная пауза. Теперь Иван Васильевич стоял, облокотившись о подоконник, лицом к своей собеседнице и смотрел на неё в упор. Пытливый взгляд женщины медленно скользил по его большим сильным рукам, по широкой груди, по казавшемуся несколько одутловатым лицу, словно она изучала его. И вот их взгляды встретились. Доктор стоял спиной к окну. Наверное, игра света и тени сыграла с Таей злую шутку.

«Как он всё-таки изменился! Что могло с ним произойти за те две с лишним недели, что мы не виделись? Я его совсем не узнаю. Почему? В нём уже нет былой легкости, и выглядеть он стал намного старше», — отметила про себя озадаченная Тая.
Перед ней словно стоял совершенно другой человек. Женщина никак не могла узнать в нём прежнего Ивана Васильевича, с которым ей не приходилось скучать ни в «военное», ни в «мирное» время: плотная коренастая фигура под мешковатой застиранной зеленой формой, стоптанные черные шлепанцы на босую ногу. Всё так приземленно и нелепо. Это неожиданное открытие её насторожило и в конце концов оттолкнуло: нечаянно он напомнил Тае того, кого она когда-то любила больше жизни.
К счастью, их уединение снова нарушили, и это было как нельзя кстати. Очередным нарушителем оказался какой-то врач — невысокий худощавый человек, лицо новое для Таи. Войдя в моечную, он извинился, подошел к доктору Реброву и начал говорить ему всё то же: их отделение собирается посетить главврач, который должен был появиться с минуты на минуту.

Тая видела, что дольше доктора задерживать не стоило: при отсутствующем заведующем, в силу каких-то неизвестных ей обстоятельств, вся ответственность за работу хирургического отделения ложилась, по всей видимости, на него. Женщине не хотелось, чтобы у Ивана Васильевича случились неприятности, тем более из-за неё — человека для него постороннего.
 
Рука Таи потянулась к брошенным на подоконнике сумке и пакету. Ей показалось, доктор Ребров с какой-то тревогой и внутренним напряжением воспринял её действия. Взяв свои вещи, она направилась к выходу. Иван Васильевич, пропуская её в дверной проем, справился о самочувствии Елизаветы Дмитриевны и попросил передать ей привет. Тае было приятно это слышать, но она ответила:

— Боюсь, я не смогу это сделать.

— Почему? — удивился он и посмотрел на неё озадаченно.

— Потому что я здесь инкогнито, и никто не должен знать, что я приезжала к вам.

Они спешили по коридору, но уже в обратном направлении. По пути Иван Васильевич настоятельно советовал, чтобы её мать продолжала принимать лекарства и в осенне-зимний сезон, когда у язвенников обычно обостряется их недуг. Он назвал Тае хороший препарат, и женщина попросила его записать название на листике. Доктор согласился.

Они вошли в ординаторскую. Иван Васильевич торопливой рукой начертал название на своём рецептурном бланке, в нижнем углу которого красовался оттиск именной печати с фамилией, именем и отчеством её владельца.
 
Получив от доктора листок, Тая сложила его вчетверо и положила в боковой карман сумки.

— Спасибо вам, — только и сказала она.

Минута расставания настала. Иван Васильевич в нерешительности стоял перед ней, переступая с ноги на ногу, и выжидательно смотрел ей в лицо. В залитой солнечным светом комнате Тая снова видела его ясные глаза так близко, тонкие брови вразлёт и тонко очерченные губы. Ей показалось, что он готов был на прощание заключить её в свои объятия, и ей так хотелось по-женски ощутить их тепло и крепость его сильных мужских рук, прижаться к его груди всем телом, чтобы услышать мерное биение его сердца, глубоко вдохнуть его запах, припасть к его прохладной щеке тёплыми губами, прошептать на ухо добрые слова пожеланий и ощутить в кратком слиянии их тел единство души, чей огонь был поделён между ними до их рождения. Но она не посмела этого сделать: их отношения носили какой-то необычный, даже неземной характер. И она не решилась нарушить их границы.

Нетерпеливые посетители тем временем снова начали ломиться в дверь ординаторской, и Тая устремилась к выходу, так ничего и не сказав доктору на прощание. Для неё было лучше уйти по-английски, не прощаясь. Это было в её стиле. Иван Васильевич, не обращая внимания на посетителей, устремился за ней, словно радушный хозяин, провожающий свою желанную гостью.

— До свидания, — проговорил он мягким голосом ей вслед.

Визитёры перехватили доктора у дверей, окружив тесным кольцом, а Тая, свободная и счастливая, поспешила покинуть больницу. При выходе она ненароком задержалась, заметив медбрата Стёпу. Надрываясь, паренёк тащил в обеих руках мешки с тяжёлыми биксами, и, хотя он находился поодаль, женщина расслышала его приветствие и с радостью ответила на него.
 
«Какой он всё-таки хороший мальчик! И вот она — развязка, которой так не хватало для моей повести», — улыбнулась про себя Тая и быстрым шагом направилась к остановке у большака.

На работу Тая приехала, изрядно опоздав. Ей пришлось извиняться перед напарницей, благо шеф их в этот день не проверял: большую часть работы Раисе Ивановне довелось выполнять в это утро одной, без помощи лаборанта.

— Что же задержало тебя так? — спросила она, едва молодая женщина переступила порог кафедры.
 
— Скажем так: я решала свои личные проблемы, — уклончиво ответила Тая, потому что никому на свете не могла доверить тайну своей поездки в Станицу.
 
— И что же? — не унималась напарница с расспросами.

— Извините меня, Раиса Ивановна, но я не могу вам всего рассказать. Но поверьте: теперь у меня всё в порядке, и я буду жить долго и счастливо! Даст Бог!
Приближалось обеденное время, и Тая с Раисой Ивановной решили накрыть на стол, чтобы перекусить. С каким аппетитом молодая женщина умяла предложенные ей бутерброды с сыром и печенье! Казалось, с таким наслаждением она не ела целую вечность. Вкус горячего кофе и его аромат напомнили ей былые дни, когда жизнь текла тихо и размерено, когда покой и постоянство убаюкивали сердце Таи, радовали душу.

В эту ночь, отходя ко сну, она уже не проваливалась в черную бездну забытья. С удовольствием обняв подушку и припав щекой к её прохладной мягкой поверхности, она уснула сладким, безмятежным сном младенца.

«Какое редкое счастье, — писала на следующий день в дневнике Тая, — невиданное облегчение было заключено в том, что я всё-таки вознамерилась положить конец своим новым страданиям и осмелилась повидаться с Иваном Васильевичем. Честное слово, это было предрешено свыше, и мой давний субботний кошмар, приснившийся на рассвете, предупреждал меня заранее о том, что стало впоследствии потрясающей реальностью. И вот она — моя развязка, которой мне так не хватало в начале работы над моей повестью.

Оказывается, не сразу я поняла, что с передачей записей своего дневника между мной и доктором Ребровым образовалась некая энергетическая связь. Но я наивно полагала, что причина её возникновения кроется в содержимом желтой папки. Поэтому и надеялась получить её обратно и тем самым уничтожить нить, незримо связавшую нас. Но вот Иван Васильевич ознакомился с записями, и эта связь, словно укрепившись, зажила в его сердце своей жизнью, хотя листки бумаги, на которых они нашли своё отображение, вскоре были сожжены его безжалостной рукой. И только моё желание смягчить чужую боль обиды, которую каким-то чудом я почувствовала и распознала на расстоянии, заключенное в простых словах о прощении, было в состоянии освободить меня от тяжких уз осознания моей вины и облегчить, надеюсь, удрученное сердце нечаянно обиженного мной человека — доктора Реброва. “И познаете истину, и истина сделает вас свободными”. Что может быть лучше?
Можно написать великое множество хороших книг, стихов и романов, сочинить немало красивых песен. А можно ничего этого и не делать. Можно как-то иначе выражать свою созидательную и самобытную природу. А можно просто жить тихой и незаметной для других жизнью.

В любом случае никогда не стоит забывать о том, что мы, вызванные к жизни удивительным гением Великого Создателя лишь на короткое время, сами пишем и создаем настоящую повесть своей жизни — единственную в своём роде и неповторимую. И, как любой автор, будем ответственны за наше творение перед Главным Редактором Жизни. То, что мы получим в награду за наши труды, зависит только от нас здесь и сейчас».               


 


Глава девятнадцатая

… Даже если на землю вернемся
мы вторично, согласно Гафизу,
мы, конечно, с тобой разминемся.
Я тебя никогда не увижу.
И окажется так минимальным
наше непониманье с тобою
перед будущим непониманьем
двух живых с пустотой неживою.
И качнется бессмысленной высью
пара фраз, залетевших отсюда:
«Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу».

Андрей Вознесенский



 
В первый день отпуска Тая отправилась в центр города, походила по магазинам канцтоваров, прикупив всё, что ей было необходимо для работы над повестью: упаковку газетной бумаги для черновиков, пачку белой бумаги, шариковые ручки со сменными стержнями, пару простых карандашей. Одно было плохо: как она ни искала, ей не удалось найти запасную ленту для пишущей машинки. К тому времени те по какой-то причине начали исчезать из продажи. Но, на счастье Таи, у нее имелась одна про запас, привезенная по ее просьбе иностранным студентом, с которым они часто общались по-приятельски на английском после его возвращения с зимних каникул из Индии.

Перед началом работы женщина снова взяла в руки свой дневник и принялась перечитывать его так, как если бы это делала не она, а Иван Васильевич. Тая старалась представить себе его чувства во время чтения и поняла, что ее записи для него действительно несли термоядерный заряд и не произвести в его душе настоящий взрыв эмоций просто не могли. Это было неудивительно. Доктор Ребров, несомненно, являлся человеком гордым, не терпящим критики, проработавшим в медицине не одно десятилетие и потому полагавшим, что ему всё дозволено и с него никто никогда ничего не спросит. Тогда как Тая очень часто на страницах дневника неосознанно для себя обращалась к нему как к медику, призванному спасать жизни людей, то стыдя, то ругая, то критикуя за негуманное отношение к больным, зато над некоторыми местами дневниковых записей, повествовавших о нелепостях, допущенных Иваном Васильевичем, и их открытых столкновениях, она смеялась от души, представляя, как написанное могло разозлить последнего. Таю откровенно забавляли промахи доктора, которые тот совершал с серьезным видом, полагая, что так сможет задеть женщину побольнее. Но Тая была выше этого, совладала с собой и терпеливо наблюдала, как её противник изощрялся в своих действиях. Теперь все это было позади: и их противостояние, и примирение, и выяснение отношений, когда Тая пожелала ради своего душевного спокойствия и спокойствия доктора Реброва расставить все точки над «i», переговорив с ним тет-а-тет.

Впереди её ждало интересное занятие, которым она откровенно трусила заниматься прежде, полагая, что у неё не хватит сил и способностей довести начатое до конца и создать что-то особенное и увлекательное. Их история с Иваном Васильевичем как раз была такой. Тая чувствовала, что у неё на этот раз всё получится, она справится, потому что желание писать было велико.

Елизавета Дмитриевна, наблюдая потуги Таи в сочинительстве — та  обложилась за письменным столом словарями разных размеров и тематики, а также книгами по литературоведению и горой написанных от руки черновых листов — недовольно качала головой:

— Тая, тебе заняться нечем? Лучше бы взяла Библию и почитала.
В ответ молодая женщина только вздыхала, но отрываться от работы не спешила, несмотря на уговоры матери. Иногда такие призывы Елизаветы Дмитриевны раздражали, и тогда она просила недовольным голосом:

— Ну дайте мне хотя бы попробовать. Я хочу знать, что у меня получится и получится ли вообще.

Однажды старушка её прямо спросила:

— Ты что, влюбилась в Ивана Васильевича?

— С какой стати мне влюбляться в него? — ответила Тая вопросом на вопрос. — Причём здесь это?

Для неё доктор Ребров, конечно, стал с некоторых пор особенным человеком. Что-то в нём было очень значимое для неё: словно он пришел в её жизнь неспроста, чтобы сообщить ей нечто важное. Но пока она не могла понять, что именно.

Однажды сын поделился с ней, рассказав, как их бабушка в ее отсутствие брала распечатанные набело на машинке главы и читала про себя.

— И что? — спросила женщина сына. — Бабушка что-нибудь сказала?

— Сказала, что ты ерундой занимаешься, — ответил Денис без обиняков.

К такой критике Тая относилась с пониманием и не заостряла на ней особого внимания. Она просто работала день за днем напряженно и быстро. Обычно женщина начинала работу над повестью с раннего утра и отходила от письменного стола в послеобеденное время, уставшая и опустошенная. Ей часто казалось, что так мог чувствовать себя только пахарь после вспашки огромного поля.

«Никогда не думала, что этот труд настолько изнуряющий. Хорошо, что я видела перед своими глазами достойный пример для подражания в лице Ивана Васильевича. Кажется, это меня как-то вдохновляет и поддерживает», — не раз признавалась себе Тая, стараясь расправить плечи после длительного сидения над рукописью.

Она по-прежнему вела свой дневник, но уже не каждый день делала в нем записи. Все ее время занимала работа над повестью, название которой появилось само собой — «Враг мой», — очень лаконичное и точное. Другие заголовки просто не приходили на ум, а этот, что называется, лег сразу и легко, заняв заслуженное место без всяких обдумываний и оговорок. Эпиграфы к главам, словно голуби, которых Тая любила подкармливать крошками хлеба, слетались сами собой и красовались в своем созвучии с содержанием и настроением каждой главы, выстраиваясь в стихотворной форме перед её основным текстом.

Через неделю после начала отпуска Тая оставила в дневнике небольшую запись:

«10 августа 2005 г.

Сегодня была на даче и во время работы на грядках вдруг задумалась вот над чем: как долго может длиться моя работа над повестью «Враг мой»? И поняла что я не могу затягивать с её написанием и посвятить ей ещё и сентябрь. Мне необходимо до конца августа во что бы то ни стало завершить работу над ней и в законченном виде представить на суд её вдохновителю. Чувствую, ему не отвертеться и на этот раз.

Итак, уже 10 число, 29 августа мне надо возвращаться к работе на кафедре. Значит, примерно в последних числах этого месяца я могу отправиться в путь часов в 7 утра, ещё до начала моего рабочего дня. Дай Бог, чтобы так и было.
В сентябре будут совсем другие условия, другая жизненная ситуация (начнётся новый учебный год), придут другие люди, будут новые встречи и знакомства. Мне будет недосуг предаваться мыслям и воспоминаниям о летнем происшествии. Одним словом, куй железо, пока горячо.

Тая составила для себя график, согласно которому на каждый этап приходилось по определённому количеству дней. Этих этапов оказалось около четырёх. В них вошли написание рукописи, правка текста и внесение попутно дополнений, набор текста повести на пишущей машинке и ксерокопирование страниц уже завершённого произведения.

Итого у неё вышло 18 дней на создание первой пробы пера.

«Я смотрю на календарь, и мне кажется, что я не справлюсь: слишком мало времени остаётся на осуществление задуманного. Ещё необходимо позаботиться о режиме дня, чтобы всё было подчиненно поставленной цели, но в то же время не обременяло меня –— ведь полно и других дел, которыми я вынуждена заниматься. И всё-таки важно стараться придерживаться графика».

С невероятным наслаждением и удовольствием, несмотря ни на что, Тая работала над своим первым произведением. Хорошим подспорьем для неё стал дневник, который послужил костяком повествования. Женщина заметила, что начинала излагать события в толстой тетради, описывая, особенно первые дни болезни матери, довольно простым языком. Впоследствии, её сообщения усложнялись, становились более развернутыми, содержательными; в них появилась образность речи, литературные приёмы начали встречаться то и тут, то там. Неудивительно, что содержание записей в дневнике так впечатлило доктора Реброва. Тае было интересно и приятно перечитывать их в который раз. Она не ожидала от себя такого умения излагать мысли на бумаге.

В сроки, которые женщина установила себе, ей, конечно, вписаться не удалось. Повесть, при всех её видимых достоинствах, оказалась сырой, изобиловала неточностями и откровенными ошибками разного рода — одним словом, нуждалась в серьезной редактуре. Но у Таи на это уже не было времени: начавшийся в вузе учебный процесс поглощал все её силы. К тому же она допускала, что первая проба пера вполне могла быть далекой от совершенства, и ничего страшного в этом не находила.

Давно отшумело зеленой листвой, густыми сочными травами яркое лето, отзвенело капелью частых июльских проливных дождей, отжарило раскаленным добела, как солнечный диск в вышине, сухим и знойным августом. На смену ему пришла легкой поступью ранняя осень, такая же сухая и теплая. Дни теперь угасали рано, ночи сделались продолжительными, и вечера уже не вдохновляли на длительные прогулки из-за остужающей прохлады. Они были посвящены по большей части доработке первой пробы пера.

Не торопясь, осень-художница, вооружившись многоцветной палитрой и невидимой гигантской кистью, принялась с увлеченностью и мастерством настоящего живописца раскрашивать окружающий мир на свой лад в салатовый, желтый, оранжевый, красный и бордовый цвета. Это многообразие тонов и оттенков восхищало своей угасающей красотой пытливый взор.

Пытливый же ум Таи всё ещё был занят поисками ответов на вопросы, которые появились и созрели в ее голове после летнего происшествия. Она редко теперь заглядывала в свой дневник — уже не было ни желания, ни потребности, ни времени для этого, и толстая тетрадь пылилась где-то на книжной полке.
Но вот вечером 18 октября в ней появилось пространное сообщение, написанное Таей порывистым почерком:

«Повесть свою я все-таки написала и даже, набравшись смелости, доставила её тому, кому она была посвящена, — моему вдохновителю, единственному и неповторимому в своём роде. Я разыскивала Ивана Васильевича по старой памяти в хирургическом отделении больницы, но мне сказали, что в этот день он работал на приёме больных в соседнем здании, в поликлинике. Я успела его перехватить до начала приёма, так как приехала заранее, чтобы не отвлекать доктора от важных дел. Да и мне самой нужно было успеть обернуться в город загодя.

Иван Васильевич меня сперва не узнал: я была одета в серый плащ, свитер и джинсы, туфли на каблуке — в одежду, ему совершенно не знакомую. Я купила эти вещи себе в последних числах августа в награду за решение приступить к написанию первой пробы пера и самоотверженную работу над повестью. Мои волосы отросли, и теперь моя прическа выглядела по-другому.

Зато доктор Ребров в своём наряде, тоже новом для меня, был неотразим: белоснежный халат нараспашку поверх рубашки нежно-голубого тона, как раз под цвет его глаз, темно-синие фирменные джинсы и темные кожаные туфли с вытянутыми носками на каблуках. Теперь у него была стильная прическа, которая заметно облагородила его внешность. Мне показалось, что он немного похудел, даже постройнел, выглядел по-молодецки подтянутым и очень привлекательным. Именно таким мне всегда хотелось его видеть. Должно быть, у Ивана Васильевича теперь все хорошо, и он в полном порядке.

На удивление, доктор был со мной уважителен и любезен, почему-то обращался ко мне на «вы». Наверное, за то время, что мы не виделись, он порядком отвык от меня. Но не это важно.

При встрече Иван Васильевич, улыбнувшись, протянул мне руку, и его пальцы бережно сжали мои, едва прикасаясь к ним. А потом моя рука каким-то образом оказалась в его руке — теплой и большой; она очень нежно и трепетно сжимала мою. Это был удивительный и трогательный момент! 

Я протянула ему приготовленную папку с завязками, внутри которой покоились листы машинописного текста. Их было около 150. Я не сказала доктору Реброву, что именно было в папке. Просто протянула её со словами: «Это вам».
Принимая папку, он поинтересовался:

— Что это?

— Это для вас. Поверьте, вам понравится и будет очень интересно, — ответила я, готовясь его покинуть.

Он только успел спросить:

— На работу спешишь?

В ответ я кивнула.

На прощание мы пожали друг другу руки, как старые добрые друзья, и расстались. Теперь, думаю, навсегда.

На подаренном доктору экземпляре повести (второй я оставила себе на память) я вывела от руки небольшую дарственную надпись следующего содержания:

«Дорогой Иван Васильевич, дарю эту повесть Вам и костру, пламени которого Вы по своему обыкновению предадите страницы, посвящённые Вам, после их прочтения. Пусть их обоюдная теплота растопит лёд бесчувственности в Вашем сердце и сделает хоть немного светлее и добрее Вашу беспокойную натуру».

Кроме посвятительной надписи на титульном листе повести Тая вложила в папку прощальное письмо, адресованное доктору Реброву, которое она написала на одном дыхании. Письма Тая умела и любила писать с юности. Она знала, что времени на разговоры у них не будет, да и не к чему это было теперь. Письмо гласило:
«Иван Васильевич!

Прошу простить меня за то, что я непрошенным напоминанием о днях, возможно, мало приятных Вам, вторгаюсь снова в Вашу жизнь. Бог – свидетель, я меньше всего желала беспокоить Вас и противилась этому как могла.

Но, наверное, невозможно было, устроив этим летом настоящее извержение чувств в Вашей душе, не выплатить Вам контрибуцию, как пострадавшей стороне, той же монетой, теми же средствами.

Примите эту повесть как некую награду за участие в турнире, устроенном самой Жизнью этим летом, совершенно спокойно. На самом деле ничего особенного в этом нет. Моё произведение явилось лишь логическим завершением того, что произошло со мной в последние летние месяцы. Просто в моей жизни, такой спокойной и однообразной, произошло маленькое обыкновенное чудо, к которому Вы странным образом оказались причастны. Все мои прежние годы были, наверное, подготовительным этапом для его свершения. Я так давно его ждала и не смела верить в его возможность. И вот оно свершилось! Слава Богу!

Написание этой повести ровным счетом ни к чему не обязывает ни Вас, ни меня. Буду рада, если удивлю и порадую Вас хоть сколько-нибудь её содержанием.

Я благодарна Господу и Вам за то, что Вы были в моей жизни! Что бы я делала без Вас? Как боролась бы со своими страхами и нерешительностью? Как осмелилась бы попробовать свои силы на новом поприще?

Я с превеликим удовольствием работала над этим произведением. Ещё бы! Летнее происшествие, участниками которого мы стали нечаянно оба, потрясло меня до глубины души своей фантастичностью и очевидностью в одно и то же время. Бог есть на свете! Поверьте! Только все понимают Его по-разному. Я писала Вам прежде о том, что ничего просто так не происходит в этом мире. А Вы не хотели слушать, посчитав всё «больными фантазиями». Как Вы были неправы!

Но всё равно надеюсь, что когда-нибудь Вы вспомните лето 2005 года и костры, чьё жадное до новизны жёлто-красное пламя безжалостно пожирало плоды моих трудов, подаренных Вам от чистого сердца. Вспомните с доброй улыбкой и придёте к мысли о том, что подобное случается с немногими смертными. И как здорово, что всё это было в Вашей жизни! И было ли на самом деле? И Вы, и я будем задаваться этим вопросом всю оставшуюся жизнь.

Приятных Вам воспоминаний в будущем. Не поминайте лихом.

P. S. Простите мне несовершенство стиля и частые ошибки в тексте — я не волшебник, я только учусь».

В день, когда Тая передала доктору Реброву свою  работу, лил сильный дождь. Но она не обращала на это довольно неприятное обстоятельство никакого внимания. Ее не беспокоили ни промокшие ноги, ни вымокший местами до нитки плащ. Возвышенные порывы души несли ее стремительно через непогоду, словно крылья богини победы Ники. На удивление себе, она даже не заболела.

После возвращения в город женщина шла, не спеша по длинному полутемному коридору кафедры, на которой работала. Она отказывалась верить в то, что всего полтора часа назад смогла завершить очень важное и непростое для себя дело, которое казалось ей невероятно трудным прежде, которое едва ли могло присниться ей в самом удивительном сне, пригрезиться в самой смелой фантазии: в память о пережитом летом ею всё-таки было написано небольшое литературное произведение.
«Неужели я всё же сделала это?! Неужели я смогла? Неужели у меня всё получилось?» — мысленно вопрошала Тая, не веря себе.

Она шла по коридору и изумлялась своим внутренним ощущениям. В её жизни совершилось нечто особенное, из ряда вон выходящее, что-то потрясающее до мозга костей, но до конца ещё не осознанное. Однако при всей необычности момента она не чувствовала себя героиней дня. Крылья не выросли у неё за спиной, и она не услышала их неземного шелеста. Они не выросли, хотя сама женщина понимала, что в чём-то она, несомненно, выросла, поднялась над собой прежней.

Тая подошла к двери лаборантской, открыла её ключом и вошла в довольно просторную комнату с корпусной мебелью и письменными столами, заставленными оргтехникой. Она сняла с себя промокший местами плащ и повесила его на плечики на вешалку для просушки. В помещении было тепло — центральное отопление уже дали, и у неё появилась надежда, что после окончания рабочего дня она всё-таки пойдет домой в хорошо подсохшей верхней одежде.

Но было ещё очень рано. На кафедре, кроме неё и технички, занимавшейся уборкой помещений, в это время никого не было.

Тая решила вскипятить в электрочайнике воду и приготовить себе чай. После сырой и промозглой погоды за стенами университетского корпуса чашечка горячего чая была для неё самым желанным и нужным. Ей   хотелось согреться и собраться с мыслями.
Она пила горячий чай не торопясь и всё размышляла о событиях последних месяцев. Что же это было на самом деле? Мысли быстро сменяли друг друга, одна ошеломительнее другой. И вдруг, к ее удивлению, она словно увидела всю картину целиком, во всю ширь, ведь «большое видится на расстоянье». Теперь, спустя два с лишним месяца, она начала ясно видеть и понимать то, чего не могла постичь, находясь в гуще событий.

В её памяти вдруг всплыл один ничем не примечательный день, когда она, уединившись, просила Бога позволить ей написать роман о сиротке Дженни. Тая очень этого хотела, но ей, как верующему человеку, было стыдно писать о греховной жизни главного героя, которая, словно воронка, втянула в свой водоворот неискушенную юную героиню повествования и сломала ей жизнь.  Помимо испытаний, на долю молодых людей выпало счастье взаимной любви, пришедшей к ним не сразу и к которой они шли непростыми путями через бесконечные тернии.

«В моей жизни, к сожалению, нет любви к мужчине — моему избраннику, моей второй половинке. Я не нашла ее», — говорила женщина в своей молитве к Богу. — «Позволь мне хотя бы в моих романах любить и воспевать это прекрасное чувство, видеть в людях свет и благородство, которым они порой изменяют. Позволь мне создавать достойные произведения о людях и для людей. Прошу Тебя, пусть у меня получится написать этот роман! Пусть у меня хватит хоть какого-то умения на его создание, если не найдется хотя бы крупинки таланта».

Это случилось в конце апреля. Спустя пару месяцев ее мать, давно страдавшая от болей в желудке, оказалась на больничной койке в хирургическом отделении районной больницы почти при смерти. Было несколько докторов, но почему-то её лечащим врачом стал именно доктор Ребров. Почему он? Почему не другие? Она попала в больницу как раз на его дежурство; именно он принимал её воскресным вечером, совершенно не подозревая, во что это ему выльется.

Иван Васильевич впечатлил Таю своей безудержной энергией в первый раз, когда, придя в палату, заявил, что её матери донорскую кровь не дадут. Именно тогда женщина обратила на него внимание и открыла для себя человека в белом халате, который часто своими высказываниями и поведением напоминал ей её саму, и в затеянную позже игру они включились как-то сразу, словно сговорившись, но при этом не договариваясь. Потом наступил момент примирения, к которому Тая принудила себя сама. Её оппонент, стиснув зубы, ждал этого момента, — в этом она была уверена, потому что знал: им обоим его не избежать. Затем — момент сближения. Во время их примирительной беседы она вдруг открыла для себя в докторе удивительное существо: светлое и тёплое, очень знакомое и понятное. Именно тогда у неё мелькнула смелая мысль, что они с доктором не просто схожи характером — они близки с ним по темпераменту, по реакциям, и каким-то чудом умудрялись чувствовать друг друга, даже находясь на расстоянии. После нескольких дней противостояния и примирения, взаимного избегания встреч, расставания и необъяснимой тоски друг по другу ей стало казаться, что всё это было неслучайно. Этому всему обязательно имелось какое-то объяснение.

Тая поставила чашку с недопитым чаем на стол и снова погрузилась в размышления. Благо, ей никто не мешал этим заниматься в пустой комнате.

Забирая мать из больницы и не имея возможности повидаться с Иваном Васильевичем, она чувствовала себя обязанной помочь ему вспомнить о своём истинном призвании и верности избранному делу, вдохновить его оставить в прошлом дурное отношение к пациентам и проявление недовольства по любому поводу, наконец пересмотреть свои нынешние принципы и исправиться, подарив ему копии своих дневниковых записей.
Но доктор Ребров истолковал её поступок по-своему, и в его душе зародилась обида от непонимания истинных целей её действий. Тая это почувствовала, хотя находилась очень далеко от него. Почему?

И тут ей пришло на ум: когда-то она читала об энергетических близнецах. Наблюдая за своим оппонентом, она не раз убеждалась в том, что доктор Ребров, возможно, таковым для неё и являлся. Было очень похоже на то, что он и есть её энергетический близнец, её вторая потерянная половинка.  В прошлой жизни они были одним целым, одной душой, но высшие силы зачем-то разделили её на две части, дав этим половинкам воплотиться в новые тела и получить каждой свой опыт земной жизни — сперва ему, а спустя несколько лет — ей. И хотя они, скорее всего, родились в разных краях, однажды Жизнь свела их в одной точке, в одном пункте назначения, в самое непростое время для одного из них. Но для чего?

Тая, вздохнув, негромко произнесла строчку из стихотворения                М. Лермонтова, которая всё время вертелась у неё в голове:

— Но в мире новом друг друга они не узнали... 

Но она узнала! Узнала его, а он, похоже, — нет. В силу своих греховных склонностей и безбожного материалистического мировоззрения, пленивших с юности его ум, он закоснел и огрубел и душой, и сердцем, что ограничило и сделало приземлённым его мировосприятие.

Тая была уверена в том, что доктор на самом деле обладал человеческой душой, сродни её собственной (ведь она так часто видела в нём, как в зеркале, себя, он сумел принять её с миром и нескрываемой радостью, когда она откликнулась на его обиду, сумел не проявлять животную, хищническую сторону своей натуры только потому, что стержень в нём был человеческий). Как жаль, что он пренебрегал нуждами своей души и не заботился о её чистоте, не веря в её существование и не принимая эту мысль. Неосознанно Иван Васильевич в своём отрицании окружил собственную душу бронёй толстокожести древнего ящера. Как жаль, что он такой ограниченный и недалёкий! Наверное, поэтому, между ними всегда будет существовать пропасть непонимания и им никогда её не преодолеть, стоя каждому на своём краю. Так распорядилась жизнь на этот раз.

Тае было грустно всё это осознавать: к горлу подступил ком, и прохладная слезинка скатилась по щеке. Теперь она не чувствовала на расстоянии Ивана Васильевича, словно чья-то невидимая рука порвала незримую нить, соединявшую их прежде, и связь с ним оборвалась. Ей так не хотелось терять его: такого человека, как он — мужественного и решительного, как воин, трогательного и ранимого, как ребенок, в одно и то же время, — она никогда ещё не встречала в своей жизни.

«Я ничего не придумала. Ни его, ни эту историю. Всё было на самом деле», — женщина в задумчивости перевела взгляд на овальное зеркало, висевшее на стене напротив её стола. В отражении она увидела всё те же тонкие брови вразлёт, небольшие серые глаза со слегка опущенными уголками, тонкие губы, овал лица — всё как у «него», только в более мягком, утончённом исполнении: всё-таки их обладательницей была женщина. Глядя в зеркало, она вспомнила, как с детских лет ей не нравился разрез её глаз, как она указательными пальцами обеих рук тянула их уголки к вискам, делая немного раскосыми.

— Почему вниз? А не вот так? Так было бы красивее, — говорила она себе, глядя в зеркало, и любовалась, смеясь, своим отражением с раскосыми глазами сине-серого цвета.

 «Глаза — окна души. Они никогда не обманывают. Наверное, у всех душ, разделенных на две половинки волей судеб до рождения в этом мире, глаза всегда кажутся немного грустными из-за опущенных вниз внешних уголков…» - подумала Тая.

Она ничего не придумала — так было задумано жизнью заранее. Провидению было угодно, чтобы этот человек сыграл очень важную роль в её судьбе, придя на помощь в самое трудное для неё время. И только на короткий срок, чтобы через страдания и обостренные чувства, в нём, как в зеркале, она смогла увидеть себя, свой мир… и лицо своего настоящего врага — им оказался не доктор Ребров, а она сама! Та, которая, не веря в свои силы и способности, исписывала одну тетрадь за другой годами и хранила их в ящиках письменного стола. Та, которая своими страхами усугубляла внутренний конфликт и противоречия с самой собой, не осознавая, что все ограничения существовали только у неё в голове и что на самом деле она обладала потенциалом и способностями к делу, к которому с детских лет лежала её душа.

Таю даже бросило в жар, и дыхание сбилось от таких мыслей; мурашки побежали по коже с головы до пят, а слёзы, застлав глаза, тяжелыми каплями стали скатываться по щекам и падать на новый свитер, оставляя после себя на его поверхности крупные влажные точки. Чувство стыда обожгло её душу: столько лет потрачено впустую на борьбу с собой и своими склонностями, с непреодолимой тягой к творчеству!
Теперь она понимала, что Иван Васильевич вошел в её жизнь в назначенный час затем, чтобы спасти её, а не только её мать, помочь её сущности пробудиться от летаргического сна, в который погружается человеческая душа от бездействия и нежелания вернуть Создателю должное — плоды талантов, доверенных ей. Вернуть их Создателю можно, только при одном условии: мы посвящаем их и делимся ими с себе подобными.  Доктор Ребров явился из безызвестности, чтобы Тая с его помощью, пусть и не всегда понятной, осознала себя целостной личностью. Он придал её жизни новый смысл и новое направление, чтобы, поверив в себя, она начала восхождение к высотам своего истинного предназначения.

За короткий срок Иван Васильевич стал таким дорогим её сердцу человеком, что ей хотелось непременно сохранить с ним связь — только затем, чтобы знать, что он жив-здоров и у него всё ладится. Но она понимала, что ей нет места в его настоящей жизни. А связь с ним, даже дружеская, рано или поздно стала бы обременять её, потому что сама она больше не нуждалась в нём таком, каким он был. Тая видела, что для доктора Реброва многое было и остается закрытым и непонятным в этом мире: он остановился в своём развитии, ограничившись полученным образованием в медицинском вузе,  опустился до уровня, где, по Горькому, «рождённый ползать летать не может». Крылья в этой жизни достались только ей — пусть эти крылья с лёгкостью поднимают её в одиночном полете над обыденностью и бренностью человеческого существования, позволяя свободно парить над миром сколько возможно, и с помощью магии слов, наконец доступной и понятной, воссоздавать другие миры и чужие жизни, увиденные как фата-моргана за дальним горизонтом, красочно передавая их на бумаге. Отныне они оба обречены идти по жизни порознь и с этого дня безраздельно принадлежать каждый своей стихии.

Тая больше не будет поминать Ивана Васильевича в своих молитвах. Теперь в том не было нужды - связь с ним потеряна безвозвратно. Ей и впрямь непозволительно и не дано было любить его, свою потерянную энергетическую половинку, как простой женщине. Объятия и губы доктора Реброва были предназначены другим. Только через опыт любви к врагу ей открылось, кто он, и кем являлся для неё на самом деле. Именно это открытие представляло для неё ценность.               

Единственное, что ей оставалось, наверное, — помнить его как зловредного мальчишку из соседнего двора, который сперва обижал её по-глупому лишь затем, чтобы самоутвердиться, но в ком её чувствительное сердце сумело рассмотреть интересное и замечательное человеческое существо, близкое ей по энергетике и силе духа, совпавшее со ней во многом, кроме единомыслия, но с кем ей могло быть и было легко и интересно, кого она чувствовала как себя, с кем судьба соединила невзначай невидимыми узами только на короткое время с определенной целью, а потом развела навсегда. Потому что этому надлежало быть…

Чай почти остыл. Сидя в одиночестве в лаборантской и допивая его, Тая ещё многого не знала и о многом не догадывалась. Она не знала, что однажды, спустя какое-то время, её посетит странное видение: слушая, как обычно в воскресный день, проповеди в собрании верующих, она увидит, как стены молитвенного дома вдруг разошлись в стороны, перед ней открылся безграничный простор, залитый солнечным светом, и извилистая дорога посреди него, убегавшая вдаль среди полей, лугов и лесов.
 
Через два года она оставит собрание евангельских христиан, никому ничего не сказав — просто уйдет в никуда.  Её решение сильно опечалит Елизавету Дмитриевну, которая так и не решится вызвать дочь на откровенный разговор.

Через три года после памятного летнего происшествия Иван Васильевич, беспокойная натура, покинет районную больницу и уедет куда-то далеко. Такой дорогой сердцу Таи огонёк его души, которую он всегда отрицал, удалится от неё на значительное расстояние, смешается с сотнями тысяч таких же огоньков и затеряется где-то в безвестных далеких краях…
 
Возможно, наперекор судьбе, Тая будет помнить его, сколько будет жить, потому что его светлый образ запечатлен в её сердце на всю оставшуюся жизнь. Он будет жить в нём, даже когда она перестанет вспоминать и думать о нём, а новые знакомства, другие люди и замечательные события пленят её   воображение и увлекут за собой в далекие незнакомые дали. Он останется в её памяти навсегда молодым мужчиной сорока с небольшим лет, с которым ей не было скучно ни дня за всё время их короткого знакомства, кто пронёсся через её жизнь как метеор, нарушив привычное течение. Такое не забывается никогда.

Женщина подошла к широкому оконному проёму и посмотрела в него. Дождь уже закончился. Низкое темное осеннее небо печально смотрело на промоченную им землю, на мокрые здания университета, на полуголые деревья с потемневшими стволами во дворе, на спешивших на занятия поодиночке и группами преподавателей и студентов.
 
Жизнь продолжается, и надо жить, радуясь каждому дню, – жизнь стоит того. И двигаться дальше по избранному пути. Для Таи быть автором одного произведения и для одного читателя — непозволительная роскошь. Бог любит тружеников.

— Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу… — прошептала еле слышно Тая, устремив влажный взгляд вдаль.

Так бывает в жизни…

В коридоре между тем послышались торопливые шаги множества ног, хлопанье дверей, чьи-то приглушенные и звонкие голоса — новый рабочий день спешил начаться вовремя и обещал Тае быть, как всегда, шумным, хлопотным и интересным.               


2026