Слабое звено Часть 3 Метавселенная Глава 3

3.  Дверь кабинета приоткрыта, и Терентьев в полутьме видит на пороге две фигуры – большую и маленькую.
– Я стояла и всё слышала, – звучит ровный голос Ирины, – и Лизочка тоже. Мы осмелились войти, так как ты не запер дверь. Бить нас за это не будешь?
– Чушь говоришь, – Терентьев открывает дверцу шкафа и убирает в него шлем виртуальной реальности.
 – Долго вы здесь стояли? – не оборачиваясь, спрашивает он.
 – Достаточно, чтобы понять, что вы там все сумасшедшие.

– Мама, ты ничего не понимаешь, – слышится звонкий голос Лизочки. –Это круто! Дядя Кира, вы человек будущего, да?
– Он человек без будущего. И без настоящего.
– Всё может быть, – Кот закрывает шкаф и оборачивается.
– Это я виновата, – посмотрев на Терентьева, жалобным голосом говорит Лизочка, – это я заметила, что дверь не заперта…
– Ты живёшь там, – не обращая внимания на дочь, говорит Ирина, указывая пальцем вверх, – общаешься неизвестно с кем, приносишь оттуда странные идеи, и я не знаю, что об этом думать. Я хочу туда, забери меня с собой.
– И меня! – вскрикивает Лизочка.

– Там всё нарисовано, – стараясь оставаться спокойным, говорит Кот.
– Пусть я тоже буду нарисованной. Вместо нарисованной госпожи Вуд.
– К сожалению или к счастью, это невозможно.
– Ну, не сейчас, потом как-нибудь. Я – терпеливая, подожду.
– Иди уже! – обращается она к дочери.
– Не забудьте про меня, – кричит Лизочка из-за двери, – я тоже хочу быть нарисованной.
Её быстрые шаги простучали по лестнице и затихли внизу.

Терентьев сел в кресло. Ирина закрыла дверь и опустилась на край стула рядом с ним.
– Я смотрела на тебя как на отца, – сказала она тихо, – больше того, как на Бога. Иногда во сне я видела тебя ребёнком, нуждающимся в защите и ласке. И что же? Отец бросает дочь? Бог лишает меня последней надежды? Ребёнок бежит от матери?
Кот слушал молча, борясь с усталостью.

– Ты сумасшедший, – всё более возбуждённо говорила Ирина. – Я тоже сумасшедшая. С этим надо что-то делать.
Терентьеву показалось, что она смеётся и плачет одновременно.
– Ты ведь всегда был патриотом. Я любила тебя в том числе и за это. А что теперь? С кем ты сейчас? Я не знаю, чего от тебя ожидать. Я не могу пригласить гостей, а вдруг они зададут ожидаемый, но страшный для меня вопрос, где это днями и ночами пропадает твой… друг. А я ведь и правда не знаю, где, и что мой друг делает ТАМ?
Кот продолжал молчать.

– Мельников: я и его боюсь приглашать. Вдруг выяснится что-то такое…
– Какое? – прервал молчание Терентьев.
– Да неважно. Он перестал доверять тебе, вот что важно.
– Ирина, – произнёс Кот изменившимся голосом и поднялся с кресла. Она тоже поднялась.
– Виктор Михайлович – мой друг, мой лучший друг. Не вставай между нами.
– Угрожаешь?
– Прошу.
– Да ну вас к чёрту! – Ирина достала платок и стала осторожно вытирать глаза. Черты её лица разгладились, а голос зазвучал почти торжественно:
 – Делайте, что хотите, а меня больше не трогайте. Справлюсь без вас. Ты не один в мире. Смотри только не заплутай без меня, а то будешь потом искать – не найдёшь.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери оглянулась и произнесла холодно:
– Смирись, говоришь ты? Я смиряться не буду. И с Лизочкой сюсюкаться тебе не дам. Не на ту напал!

Терентьев почувствовал себя так, будто пропустил удар в лицо. Он инстинктивно рванулся вперёд, но дверь с треском захлопнулась, и шорох торопливых шагов за ней сменился мёртвой тишиной.

*   *   *
Сай идёт вдоль знакомого берега, обходя шипящие водовороты прибоя, наблюдая за торжественным маршем накатывающихся на берег стальных волн. Когда возникает потребность побыть в одиночестве, обдумать что-нибудь, Сай, независимо от погоды, всегда возвращается сюда. Отмеренное движение моря и ритм шагов хорошо дисциплинируют мысль.

Итак, второй проект стартовал успешно. Ковидная тема приобрела рутинный характер, информационный шум вокруг неё утих, и теперь можно было спокойно продолжать работу. Определённые время и деньги были потрачены на анализ работы «Селены» в первом проекте и на её настройку. Факт того, что она фактически избегала указывать в оценках и прогнозах хотя бы минимальную вероятность большой войны, заинтересовал и даже встревожил Сая. Техническое задание и использовавшаяся система промптов не давали оснований для занятия такой однозначной позиции.

Сью предположила, что результаты анализа могли модерироваться извне. Если вспомнить, что элите, которую обслуживало исследовательское сообщество, глобальная война была как кость в горле, возможность скрытого вмешательства и вправду не следовало сбрасывать со счетов. В таком случае независимые исследовательские группы избежали вмешательства просто потому, что их частные проекты не были зарегистрированы в сообществе, будучи частью большого проекта.

Илья получил задание, и его программисты довольно быстро обнаружили признаки, как минимум, двух случаев вмешательства в работу «Селены», технологию которого они обозвали новым для Сая термином «инъекция промптов», позволявшая, как они полагали, манипулировать экспертной системой. Сам факт и способ такого вмешательства очень заинтересовали молодых и горячих компьютерщиков. В их лексиконе появились выражения типа: «война искусственных интеллектов». Сай лишь морщился: злоупотребление словом «война» действовало ему на нервы.

Как и обещала Сью, во втором проекте открылся доступ к новым источникам информации, при этом не все получаемые новые данные оказались доступны для обработки «Селеной». Самая чувствительная информация, поступавшая в проект, была доступна только обработке вручную. Пришлось привлечь к этой работе всю группу управления, кроме Креса. Анитэ даже предложила поискать надёжных специалистов, которыми можно было бы усилить группу.

В этот раз Сай не торопился формировать общую картину, а, как разведчик, решил плотно «сесть» на источник, чтобы снять с него максимальное количество сырой информации, пока тот не закрылся. Опыт службы в разведке подсказывал, что это происходит быстро. Пока есть доступ к конфиденциальной информации, набирать, уточнять и систематизировать первичные данные. Анализ и выводы – потом.

Впереди была встреча с Борзым. Может быть, пригласить его к участию в проекте?
Размышления Сая прервал мягкий фортепианный аккорд, и на виртуальном экране, раздвинувшем серую дымку морского пейзажа, появилась ослепительная Анитэ, на фоне пальмовой аллеи под пронзительно синим небом Южного города. Вид у неё был потрясающим, но голос показался встревоженным.

– Всё хорошо? – спросил Сай.
– В целом, да, – ответила Анитэ, – кроме одной новости. Появился Макс, тот, который был исполнительным директором SWP-10. Он теперь в сообществе и, похоже, что-то затевает против тебя.
 – Так-так, – успокаивающим голосом произнёс Сай, – а как он оказался здесь?

– Чтобы выполнить твою просьбу закрыть контору, – быстро и нервно заговорила Анитэ, – я обратилась к её куратору, представила наши доводы, и он в конце концов согласился отозвать лицензию у SWP-10, но при одном условии: я должна была пригласить Макса в сообщество. По специализации мы с Максом не пересекаемся: он – биолог, и сейчас его больше всего интересует вирус. Так что всё должно было пройти гладко.

– Абсолютно правильно. А в чём проблема?
– Как тебе сказать… – Анитэ слегка замешкалась, – Макс ведь был нормальным парнем, хорошо стартовал, привлёк русские ресурсы. Это была его идея – выйти на Генерала и, возможно, ещё на кого-то в России. Генерал хотел расширить сферу исследований, включив военно-политический блок, но этого не случилось. Последовал разрыв. Возможно, сыграли роль и личные амбиции. Впрочем, ты сам всё знаешь, и не это главное. Главное – то, что Макс, похоже, намерен играть против тебя в сообществе.

– Но зачем? – удивлённо спросил Сай. – Зачем ему играть против меня и что он может мне сделать?
– Не знаю, это меня и беспокоит. Возвращаясь к трагедии, случившейся с Саввой, я вообще не понимаю, почему Макс сразу не дистанцировался от всего этого, и какая у него была роль. Вообще, что с ним произошло?

– А если это не он?  – возразил Сай. – Если это не его решение?
– Чьё это было решение, я не знаю. Но, думаю, Макс был в курсе.
– Может быть, у них что-то пошло не по плану?
– Может быть. Но тогда в чём заключался план? Чего-то важного мы с тобой не знаем.
– В смысле?
– В этой истории было что-то ещё.
– Говоришь загадками, Анитэ.

– Извини. Этот план, каким бы он ни был, мог появиться только по очень веской причине, про которую мы ничего не знаем. Также как должна быть причина того, почему Макс идёт против правил сообщества, решив вставлять тебе палки в колёса. И почему именно сейчас.
– Он тебе сам сказал про палки в колёса?
– Его куратор. Разговор был конфиденциальный. Он точно не знает, что задумал Макс, но полагает, что это может быть нечто серьёзное. Нюх на такие вещи у него есть.
– Я хочу встретиться с Максом – подумав, сказал Сай. – Организуешь?
– Если ты считаешь это правильным, то – да.
– Пусть раскроет карты. Не люблю подковерной возни.
– Я тоже.
– Поговорю ещё с Ильёй, может быть, он добавит понимания.
– Было бы здорово.
– Не принимай всё так близко к сердцу, – Сай помахал Анитэ рукой, и её лицо растворилось в почерневшем осеннем небе.

Ветер задул упорнее, раскачивая сосны, срывая с них ветки и бросая в прибой. Природа будто приноравливалась к настроению Сая. Он поднялся к шоссе и оглянулся в последний раз на зарождавшийся шторм. У дороги его поджидал оранжевый седан, ярким пятном выделявшийся на фоне чёрного неба.

«А ну-ка не киснуть, – сказал себе Сай, подходя к автомобилю, – оранжевый цвет ведь – символ жизни».
«Пробуди в себе оранжевую чакру Свадхистану, – всплыло у него в мозгу как привет из далёкого прошлого, – источник сексуальной энергии и жизненной силы. Сделай полный глубокий вдох. Поехали…»
 С этой бодрящей мыслью Сай отворил дверь автомобиля и нырнул в манящую глубину салона.

*   *   *
Тот, кого Сай называл Борзым, в своём повседневном аватаре оказался упитанным мужчиной средних лет, с насмешливыми глазами, смотрящими на мир сквозь большие очки.
– Да, узнаю, узнаю, – сказал он, пропуская Сая в просторное помещение, обставленное в английском стиле викторианской эпохи. – Вы похожи в этом аватаре на себя настоящего?
– Не совсем, – признался Сай, чувствуя скованность, то ли от аристократической обстановки, то ли от мягкой наступательности её хозяина. – Скорее, не похож. А вы?

– Я здесь такой, каким был лет двадцать назад, может быть, даже лучше. Полезно, знаете ли, притвориться молодым: и голова кажется свежее, и темперамент злее. А то устаёшь от себя настоящего, не способного не то, что прыгнуть выше головы, а даже встать на ноги.

Сай подошёл к окну, и ему показалось, что за стеклом блестит мокрый асфальт Бейкер стрит.
– Ваш аватар надо было стилизовать под Шерлока Холмса, – произнёс он, демонстрируя умение вести знаменитый «смол-ток».
– Да, вы не первый это говорите. Только нет более далёкого от меня человека по мировоззрению, характеру и привычкам, чем этот надоевший всем персонаж. Я бы лучше выбрал доктора Ватсона.
– Ну что ж… – отреагировал Сай, который, уже привыкнув к обстановке, позволил себе слегка расслабиться. 

– Так приятно разговаривать с вами на русском, – сказал он уже искренне и серьёзно. – Много здесь русскоязычных?
– Как ни странно, мало.
– Дискриминация?
– Скорее, опасение с той стороны и недооценка значимости с нашей. К тому же у нас привыкли спорить и договариваться под рюмочку, да с подарочком, а то и с денежками. А здесь что? Фи! И денег-то в руках не подержать.

– Вы вхожи туда? – легкомысленно поинтересовался Сай, показав пальцем вверх.
– Зачем вам? – спросил Борзый, повторив слова, однажды уже произнесённые Ник-Ником. – В любом случае мы с вами не конкуренты. С вашим шефом вопрос урегулирован к обоюдному удовлетворению. Вы же нам в этом и помогли. Так что работайте, на вашу поляну я заходить не собираюсь, у меня своих дел не разгребёшь.
– Моя поляна – это спецслужбы? Разведка? – с лёгким вызовом спросил Сай. – Вы это имеете в виду?

– Ну, а что тут плохого? – дружелюбно ответил Борзый. – Ник-Ник – не ястреб, хоть и связан с консервативной частью российского руководства, а был в своё время чуть ли не западником, как и все мы. Впрочем, если что-нибудь заварится, он станет ястребинее других. И не только по необходимости, но и по убеждению. Он человек правильный: должен понимать, с кем он в данный момент и почему. Но бог с ним… Я хочу сказать вам кое-что. Как дипломат разведчику.

– Слушаю, – сказал Сай, слегка напрягшись.
– События в мире ускоряются, и период раздумий и сомнений у нас, слава богу, закончился. Позиция России на мировой шахматной доске осмыслена и доведена прямым текстом до заинтересованных сторон. С резюме о том, что обратного пути не предусмотрено – только вперёд, как говорится, к новому мировому порядку. В некотором роде это – вынужденная позиция, так как пути для компромисса нам старательно отрезают. По правилам ХХ века война давно бы уже началась. Это сейчас санкции, ограничения для дипломатов, отъём дипломатической собственности и прочее воспринимаются как мишура. В самом деле, к чему столько дипломатов, когда есть твиттер?

Борзый хмыкнул, жестом приглашая Сая разделить с ним удовольствие от удачной шутки, но тут же продолжил вполне серьёзно:
– Если рассматривать Россию как авангард борьбы за новый мировой порядок, пусть и не совсем по своей воле, то следует признать, что мы далековато оторвались от «основных сил», так что было бы разумно провести укрепление тылов – обеспечить международную поддержку. Специалисты, конечно, работают, стараются, но в целом у нас сейчас с этим, говоря словами всероссийского брата Данилы Багрова, помните такого? – «как-то не очень». А надо. Для кавалерийского наскока ресурсов нет, значит, нужно вести шахматную партию. Срочно требуются шахматисты.

– А если противник тащит с доски вашего ферзя? – возразил Сай. – Или готов перевернуть доску? Как тогда?

– Перевернуть доску – это вряд ли, а вот фигуры нужно беречь, тут вы правы. Не говоря уж о Короле! – строго произнёс Борзый, заставив Сая внимательнее прислушаться к его словам. – Сейчас в дипломатии повышается роль пешек, то есть нас с вами. На высших политических уровнях рельсы уже разобраны, начинается минирование мостов. «Западные партнёры» смотрят сквозь нас, не снисходят до серьёзных разговоров, в лучшем случае процедят что-нибудь про «российскую угрозу». Невозможно и глупо пытаться общаться с пустотой, поверьте уж профессионалу. И это началось гораздо раньше Крыма. Крым – следствие. Так что дипломатия спускается на нижние уровни.

Только теперь Сай обратил внимание, что Борзый говорит и ведёт себя как профессиональный лектор, умеющий владеть аудиторией, в роли которой выступал сейчас сам Сай – в единственном числе. Перед каждой ключевой мыслью лектор делал изящную паузу, как дирижёр, берущий отсчёт перед мощным аккордом:

– Заключать союзы и договариваться о серьёзных вещах можно только с людьми, равными тебе, мало того – с теми, с которыми ты пережил обиды, жаркие объятия, иллюзии и разочарования. Это хорошо знает наш Президент. Однако, где они, эти люди? Я, грешным делом, в своё время думал: вот бы их с Ходором в одну повозку запрячь! Представляете, как бы в России дела пошли? Два темперамента, два циника-идеалиста, каждый на своём месте, могли бы стать двумя дополняющими друг друга фрагментами одного паззла. Этаким великим Путинковским? С опорой на прагматизм и с поддержкой со стороны традиционных религий. Это ж почти по чину Мелхиседека!

Но не сложилось: столкнулись две гордыни… И теперь наш президент – человек, слово которого имеет реальный вес в мире, способный гарантировать выполнение любых договорённостей, – одинокий король. При том, что «партнёры» королём его вовсе не считают, да и не считали никогда, и это их жестокая ошибка, потому что рано или поздно королевский статус нам придётся доказывать, в противном случае есть риск потерять королевство. А пока Россию увлечённо возят носом, провоцируют, кривляясь и отворачиваясь. Удивляюсь, что мы ещё терпим, значит, выдержка есть, но надолго ли? Вот вам и предпосылка будущей войны. Подскажите это своей «Селене» …

Воспользовавшись образовавшейся паузой, Сай хотел было рассказать Борзому о проведённой донастройке экспертной системы и об обнаруженном вмешательстве в её работу, но передумал и сказал лишь:
– Мы усовершенствовали алгоритмы «Селены» и начали второй проект. Хотите ознакомиться? Или поучаствовать?
– Ознакомиться, пожалуй. Участвовать – нет, – коротко ответил Борзый. – Я – одиночка. Слабая позиция, знаю, но меняться уже не по возрасту.

– Что ж… протянул Сай перед тем, как задать следующий интересующий
 его вопрос:
– А скажите, для верхушки Маленького Мира Россия является партнёром или противником?
– У этой «верхушки», как вы говорите, есть несколько ответвлений, – ответил Борзый, – она ещё не задеревенела и находится в развитии. Для того, чтобы понять, нужно немного отвлечься. Вы не возражаете?
Сай уже понял, что его собеседник соскучился по живому общению и кивнул головой.
 Борзый снова принял позу лектора:
– Текущую парадигму развития России, которую продвигает Президент, я определяю как полный суверенитет и целостность России любой ценой. «Любой ценой» здесь – ключевые слова (пауза).

– Как водится, есть два других пути: «реформистский» и «революционный». Реформаторы хотят модернизировать систему, в том числе и радикально, чтобы обеспечить суверенитет и целостность России по максимально низкой цене. Сейчас это уже невозможно, никто нам этого не позволит, время реформаторов ушло (длинная пауза).

– Повестка дня «революционеров» заключается в замене действующей парадигмы на новую, и тоже – обратите внимание – любой ценой. В их новой картине мира России в нынешнем виде, как единого целого, может и не оказаться. Я не говорю, что все они хотят развалить страну. Но я уверен: любая революция сейчас – либеральная, националистическая, социалистическая, какая угодно – с огромной вероятностью приведёт именно к распаду. Не всегда по злому умыслу, а просто по логике самого революционного процесса (пауза, выдох).

– Вам какая повестка ближе? – последовал далее вопрос аудитории, то есть – Саю.
– «Любой ценой» – не из моего лексикона, – ответил Сай. – Я бы предпочёл баланс между первой и второй. А вы?
Лектор Борзый засмеялся.
– Не люблю соглашаться, – сказал он, – предпочитаю, чтобы соглашались со мной. Когда это случится с вами, воспримите это как признак приближающейся старости. Но здесь наши мнения совпадают.

– А ваш шеф Ник-Ник – твёрдый сторонник первого варианта, – добавил он, – и, если получит лицензию, возьмётся проводить этот вариант в жизнь с жаром, упорством и до конца, с нами, заметьте, не советуясь. А скорее всего, уже и без нас. Так что мы сейчас – слабое звено, пятое колесо в системе (пауза).

– Но, возвращаясь к вашему вопросу. Среди русских, как тех, кто содержит эту кормушку, так и подвизающихся вокруг неё, превалируют «революционеры» и именно они формируют здесь русскую повестку. Эту часть верхушки Маленького Мира я рассматриваю как противника. Удовлетворены ответом?

– Полностью, – ответил Сай. – Ещё один вопрос, если можно. Судя по размаху, в сообщество вкладываются большие деньги. Кто оплачивает банкет?
– Тем кругам, в интересах которых всё это функционирует, наша компьютерная игра не слишком накладна. Они готовы вложить гораздо больше.
– Вы имеете в виду «стерильных»?
– Стерильных, умытых, привитых – называйте, как хотите. Этот дурацкий термин – «стерильные» – раскрутил один британский журналист, ныне, кстати, покойный. С его стороны это был сарказм, троллинг, ну и… Впрочем, нас с вами всё равно туда не возьмут.
– Я и не претендую.

– И правильно. Но на один-два уровня подняться можно, если постараться. У вас, кстати, есть шанс. Что если я скажу, что вы заинтересовали кое-кого? Из тех, кто пользуется результатами нашей исследовательской деятельности.
– Чем я им приглянулся?
– Не знаю, но кое-какими соображениями могу поделиться.
– Я весь внимание, – Сай вытянулся в струну, невольно передавая напряжение, охватившее Терентьева.

Борзый не торопился отвечать. Он подошёл к окну, как и Сай двадцать минут назад, некоторое время смотрел на улицу, потом, рассеянно покачав головой, повернулся и, скрестив руки на груди, продолжил:
– Максимум, что нам позволят, – это побыть винтиками, призванными скреплять расшатанный механизм международных отношений. В ход пойдёт всё: профессиональные связи, личные контакты – любая мелочь, которую можно положить на алтарь посредничества, чтобы залатать рвущиеся связи. Каждый на своём участке. Никакой grand strategy, только упорные попытки сохранить саму возможность диалога (пауза).

– В худшем случае нас будут использовать в качестве смазки между движущимися частями мирового механизма, то есть расходного материала, который нужно время от времени менять. Регламент замены, как вы понимаете, нам не покажут. Просто иногда вспоминайте об этом, мой друг… (пауза).

– …И ещё: помните, что на уровне, о котором я говорю, от нас ждут не консультаций, а решений; не советов, а действий. Если вы получите приглашение на беседу, знайте, что с вами будут говорить серьёзные люди и они будут говорить обо всём открытым текстом. Это важно: то, что там скажут, это именно то, что имеется в виду. Понимайте всё буквально. Если задумаете «соскочить», делайте это сразу. Не нужно говорить «нет» и тем более что-то объяснять. Достаточно не сказать «да». Или не сразу сказать (пауза и точка).

Борзый усмехнулся и развёл руками:
– Вот так, мой друг. Будет приглашение – идите, нет – забудьте о нашем разговоре. Кстати, там вы будете самим собой: Кириллом Олеговичем Терентьевым, так вас, кажется, величают по жизни? Никаких полосатых котов и добрых молодцев. И патриотизм там не любят, поэтому, если что, придётся потерпеть… (пауза)

– …И последнее, как коллеге: там протянута тоненькая ниточка между тем, чтобы остаться у нас, на нашей стороне, и тем, чтобы перейти туда. На ней сложно балансировать, потому что, как вы помните из кино, бывают предложения, от которых невозможно отказаться. Если вы эту границу перейдёте… всегда есть обратный путь, но он сложен и, возможно, опасен. Даже в случае удачного возвращения шлейф может тянуться за вами в течение всей дальнейшей карьеры, а то и жизни. Впрочем, до генерала вы вряд ли дослужитесь, возраст не позволит, а что касается жизни... (пауза)

– …рассматривайте переход на новый уровень, если он состоится, как вызов: превращение опытного суфлёра в начинающего актёра. Круто, да?
Саю показалось, что Борзый подмигнул ему:
– Сталкивались с чем-то подобным?
Сай не нашёлся сразу, что ответить.
– То-то! – учительским тоном с невыносимой поощрительной интонацией произнёс Борзый. – Правильно задумались. Кто вы по званию?
«Подполковник запаса», – хотел сказать Терентьев.
– Никто, – пожав плечами, сухо ответил Сай.

– Ну что ж, господин «Никто», – засмеялся Борзый, – а скажите мне, нет ли у вас зарубежного гражданства или вида на жительство? Нет? Это непредусмотрительно в наше время. Значит, придётся работать из России. Выехать сейчас не просто: пандемия, санкции, только при острой необходимости, да и то не всем.
– Ну… – кашлянул Сай, – спасибо за откровенность… Разберусь.
– Бог в помощь.

*   *   *
В сад к Терентьеву зашла осень. Старая яблоня, ближайшая к крыльцу, принесла две корзины душистых плодов, но, ослабнув, стала терять ветви. Оставшиеся подпёрли под узлы шестами и в тёплую погоду у дерева ставили два плетёных кресла, утеплённых военными бушлатами, и к ним маленький столик. Это была идея Павла Гончаренко, который ценил каждый погожий осенний день, чуя ноздрями неизбежную московскую зиму. Выныривая из виртуального мира, Терентьев теперь в качестве терапевтического сеанса проводил какое-то время в кресле под яблоней.

Осенний воздух прозрачен и холоден, как вода в кувшине. Горечь мокрой коры и терпкость падалицы щекочут ноздри. Над головой время от времени вздрагивает ветка и слышится шорох листьев, пропускающих падающее яблоко, которое с сухим стуком ударяется о землю под ногами. Важно, что всё это не символы, не знаки или знамения, а просто звук, запах, тактильное ощущение: ясность момента, а значит, ясность бытия. Только вот разделить это волшебное ощущение ясности было не с кем, и тем более некому было это ощущение передать.

В погожие вечера Павел Гончаренко выносил графин с вишнёвкой, а Кот доставал семейные штофики – тогда ясность растворялась в тумане рефлексий, терялась в неспешных разговорах и таяла в плодотворном молчании. Расслабленный мозг начинал перебирать мысли о том, как хорошо быть живым и существовать в настоящей, а не придуманной вселенной. Терентьев начинал сочувствовать Саю, то есть самому себе, вынужденному проводить полжизни в мультяшном обличии в нарисованном мире. Это сочувствие распространялось на Анитэ, и даже на Сью с Соломоном.

В реальной же жизни собственный дом всё чаще казался Терентьеву умершим, и это при живом хозяине, напоминая мастеровито сделанную и профессионально загримированную богатую мумию. Он теперь в любое время был идеально прибран, как гостиничный номер после отъезда постояльцев в ожидании их возвращения или рассчитывая на прибытие новых гостей. И не только дом, но и всё вокруг: идеальный газон – гордость Гончаренко; гараж, готовый принять ещё как минимум пару машин; цветочные узоры вдоль тщательно выметенных дорожек.

Но никто не приезжал и не возвращался. Ирина забрала все свои вещи, даже маленькую иконку Богородицы, стоявшую на каминной полке, показывая тем самым, что это – всё, это – насовсем. Аккуратно прибранный Лизочкин «люкс» напоминал Терентьеву вышелушенный гороховый стручок из детства: тук-тук-открыто-пусто-скучно-глупо. Кот пару раз заходил внутрь, посидел на идеально заправленной кровати, потом запер дверь снаружи на три полных оборота и закинул ключ в ящик серванта (не забыть бы, куда).

Он несколько раз звонил Ирине – некогда самому близкому человеку, – но разговор всякий раз не складывался, по его, Терентьева, вине: неправильно взятый тон, грубоватый юмор, пустые звонкие слова. С Лизочкой Ирина поговорить не давала, да и что Кот мог ей сказать?

Помня об обещании, данном Саем Анитэ на берегу виртуального моря, Терентьев связался с Ильёй. Сын отнёсся к расспросам отца без энтузиазма. Он был озабочен здоровьем Саввы, который перенёс очередную операцию на позвоночнике.

– Прости, пап! – выслушав отца, сказал Илья. – Давай вернёмся к этому разговору позже. Я везу Савву в профильную клинику в Берлин на консультацию. Он ведь должен был после операции встать на ноги, но не случилось. Есть даже ухудшение. Теперь ему нужна реабилитация, да и просто поддержка. Словом, дел невпроворот. А что касается работы по контракту с «десяткой», то поговори на эту тему с Петей Булочниковым. Он занимался компьютерной безопасностью и знает всё лучше меня. Скажи, я попросил. Если что, пусть мне звонит, подтвержу.

– Понял, а что с расследованием? – спросил сына Терентьев, скорее, для проформы, понимая, что, были бы новости, он узнал бы о них в тот же день.
– Ничего существенного. Допрашивают двух дурачков из новых. Вроде, им прислали деньги на электрический самокат, но они его не купили, а деньги проиграли.
– Откуда прислали?
– Не знаю, пап. Может быть, и не прислали, может быть, и не деньги…  – Кот услышал в трубке лёгкий смешок.
– Нет, что-то в этом есть, – начал было возражать Терентьев, – самокат могли купить, использовать, а потом продать…
– Да, конечно. Ты только не волнуйся, – в голосе Ильи слышалось нетерпение, – я держу руку на пульсе.
– Ладно, сынок, действуй по своему плану, – согласился Кот, – а мы будем пока тут разбираться.

Чтобы оживить дом, Терентьев несколько раз приглашал в гости чету Гончаренко, но не мог долго выдерживать их подчёркнутую предупредительность, аккуратно подбираемые слова и сочувственный тон. В кабинет он стал ходить строго по часам, как на работу. Просторное пространство дома, любовно спланированное и оформленное, казалось ему теперь излишним. Иногда Кот приходил спать на «собачий» диван в углу холла у камина. Так назвала этот образчик уютной европейской мебели Ирина, представляя, что когда-нибудь на нём будет возлежать белоснежный великан-самоед. Собственная спальня теперь ассоциировалась у Кота с выкинутой пустой раковиной. Его стала посещать мысль: а зачем вообще дом, если он пуст?

*   *   *
Подходил к концу ноябрь, и сад вместе с домом стыли в морозных сумерках, застряв во времени, остановившемся в ожидании зимнего просветления. Сай в виртуальном сообществе отладил информационную работу по проекту, так что Терентьев мог теперь больше времени проводить за пределами своего рабочего кабинета. Ник-Ник хвалил его за предоставляемые материалы, но будто ждал чего-то ещё. Кот даже начал подозревать, что шеф получил информацию от Борзого о том, что Сай имел перспективы подняться на уровень-два в виртуальном сообществе, и ждал приглашения на собеседование. Виртуальное «начальство», однако, не торопилось, никакого приглашения не поступало, да и вообще эта история всё больше походила на плод воспалённого воображения.

Анитэ, как и обещала Саю, несколько раз связывалась с Максом, чтобы договориться о встрече, но безрезультатно: Макс по каким-то своим резонам уклонялся от общения. Кот, в свою очередь, откладывал разговор с Булочниковым, потому что считал важным получить сначала информацию от Макса. Вся эта тягомотина бесплодных ожиданий в декорациях затянувшейся московской осени сначала действовала Терентьеву на нервы, а потом стала усыплять.

В начале декабря, наконец, пошёл первый пробный снег, и тут же из Скандинавии привалил циклон с милым названием «Грета», в несколько дней по горло засыпавший сонную столицу, превратив открытые городские пространства в белые поля и приостановив городской транспорт. В коттеджном посёлке, где обитал Терентьев, затрещали снегоуборочные машины, отстреливаясь белыми струями, и в его жизни зародилось подзабытое уже движение, начавшееся совсем не с того, чего он ожидал.
В апогее снежной бури позвонила Вера Мельникова с сообщением о том, что Виктор Михайлович попал в больницу.

Подлое слово «инфаркт» окончательно вывело Терентьева из осеннего анабиоза. Не прошло и пары часов, как он уже сидел в автомобиле, двигаясь сквозь снежные заносы к выезду на скоростную трассу и далее в направлении Валдая. Больница, куда привезли Мельникова, чисто внешне Коту понравилась: чистенько и аккуратно, но режим допуска – полицейский. На отделения, а тем более в палаты, попасть – без шансов, к лечащему врачу допускались лишь близкие родственники: в определённые часы и по предварительной записи.

Так что Терентьев, не задумываясь, решил переступить через скромность (по существу, нарушая собственное табу) и воспользоваться одной из немногих дружеских связей, сохранившихся у него со времён, когда его мнением ещё интересовались в некоторых высоких кабинетах. После короткой переписки и одного звонка перед ним, как по волшебству, раскрылись створки лифта, и в сопровождении сексапильной медсестры он отправился навещать друга. Мельников лежал в четырёхместной палате, где кроме него обосновались ещё двое бодрых стариков с таким же диагнозом, но уже переживших самое тяжёлое и готовившихся к выписке. Глядя на соседей, Мельников бодрился, хотя лицо у него было болотного цвета, а правая рука от локтя до кисти представляла собой один сплошной синяк.

– Не сразу попали в вену, – объяснил он, пряча руку и усаживая Терентьева на свободный стул. Старички-соседи, оставив свои дела, придвинулись, чтобы слушать рассказ, судя по всему, им уже знакомый.
– Почему не попали в вену? А потому что торопились. И правильно делали. Очень уж быстро всё произошло, причём сразу по-серьёзному.
Он подмигнул Терентьеву и тихо произнёс:
– Намекнули даже, что я пережил клиническую смерть. В связи с чем докладываю: ничего я там не наблюдал, уснул и проснулся как после наркоза. Видно, не успели высадить меня на тот берег. Или Господь передумал, решил дать время подготовиться.

– А день, когда это случилось, – продолжил он уже в полный голос, – начинался совершенно обычно. Я вышел во двор помахать лопатой, снега сам видишь, сколько выпало. Не хмурься, я люблю это дело, не перенапрягаюсь и всегда после такой работы ощущаю себя молодым. Вот и в тот день душа развернулась, настроение поднялось. Вдруг чувствую, что-то не то: грудь как обручем сжало: ни вдохнуть не могу, ни выдохнуть, подбородок каменный стал: голову не повернуть. Я лопату в снег воткнул и потихонечку пошёл в сени, присел там, прислушиваюсь к себе, значит, наблюдаю. Грудь и шею постепенно отпустило, и вообще полегче стало, только воздуху не хватало. Решил идти в дом, кое-как поднялся, и тут понеслось: в грудь будто крюк засунули и тянут. Я рвусь вперёд, чтобы уменьшить натяжение, но ноги отстают. Словом, ввалился в дом прямо под ноги супружнице моей, Вере: хриплю, ничего не понимаю, а внутри – страх. Сознание при этом чёткое: всё вижу, всё фиксирую.

– Нестандартное течение, – коротко высказался один из стариков, – боли нет. Самое опасное.
– Ну вот, – продолжил Мельников, – Вера скорую вызвала, меня – сюда и сразу на стол: три стента поставили, первый стент плохо шёл, оттого и рука такая.
– Рука – ерунда, – вступил в разговор второй старик с умным взглядом опытного сердечника и, обращаясь к Терентьеву, сказал:
– Вы поговорите с медперсоналом, почему его пешком на обследования водят? Возить обязаны. Ведь двух суток не прошло после приступа.
– Да ладно, Серёга, – добродушно произнёс Мельников, – хотя это правда: в первый раз особенно тяжело было на УЗИ идти… по ступенькам вверх.
Старик многозначительно посмотрел на Терентьева.

Кот не стал терять время и добился аудиенции у главного врача клиники.  На следующий день на этаже появилось кресло-каталка, а у окна смонтировали бойлер с горячей и холодной водой. Кардиограммы теперь приходили снимать прямо в палаты, так что больным больше не нужно было сидеть в очереди перед дверью процедурного кабинета. С Терентьевым же вежливо здоровались и улыбались, подавая ему хрустящий белоснежный халат.

Убедившись, что друг в надёжных руках, и немного успокоившись, Кот обратил, наконец, внимание на Веру. В первые дни она казалась ему замкнутой на ключ: сосредоточенно готовила мужу диетические блюда, а всё остальное время занималась домом: выбила ковры; вымыла с мылом каждый лист могучего фикуса, подпиравшего потолок возле обеденного стола; перебрала гардероб – свой и Виктора, словом, всё время была при деле: готовила, стирала, мыла, гладила, чинила. По вечерам молилась перед скромным иконостасом, то стоя, держась за стул, то опускаясь на колени. Терентьев тактично удалялся, чтобы не мешать, но один раз она задержала его:

– Не уходи, Кира, побудь тут. Давай вдвоём помолимся, молитва сильнее станет. В нашем храме тоже за Витю каждый день молятся. Надо к Иверской ещё съездить. Отвезёшь?
– Конечно, – сказал Кот и присел на край стула. Прочитав молитвы, Вера присела рядом и стала рассказывать:
– Когда это случилось с Витей, я хотела помолиться о чуде, но не успела: оно само произошло, так что здесь нет моей заслуги. Сейчас молюсь о том, чтобы Господь дал ему сил и послал смирение: слушаться врачей. Ещё молюсь о порядке – снаружи и внутри. Чтобы у него в организме всё пришло в порядок, чтобы врачи не ошиблись, а лекарства подействовали. Словом, чтобы Господь не оставил его и всех нас в хаосе жизни…

Её застывшее лицо снова сделалось мягким, и глаза, до этого повёрнутые внутрь, снова стали излучать свет.
– Ну и ну, – восхищённо покачал головой Терентьев, – вот ведь повезло Вите: такую жену себе нашёл, к рукам прибрал и как воспитал!
Вера тихо засмеялась.

На следующее утро Терентьев решил взяться за хозяйство. Он самолично очистил двор от снега, промахав лопатой два дня и отметив, что даже для его нестарого организма нагрузка оказалась чрезмерной. Тогда Кот заказал для друга снегоуборочный агрегат, похожий на маленький трактор, такой же, какой использовался на его собственном участке. Узнав, что на реабилитацию в кардиологический санаторий Мельникова смогут направить только после окончания зимнего отпускного сезона, Терентьев за пару дней обошёл окрестности дома и составил для друга карту пеших прогулок с указанием расстояний, уровней сложности, мест отдыха – всего, что необходимо для дозирования нагрузок на возрождающийся организм.

И лишь завершив все эти важные мероприятия, Терентьев в первый раз попросил у Веры чего-нибудь из бара Мельникова.
– Да у него и бара-то нет, – сказала Вера, заглядывая в сервант, – одни мечты. Бутылка водки вон стоит, будешь?
– С тобой буду.

Вера споро соорудила военную водочную закуску, и первый же тост – за здоровье Виктора Михайловича Мельникова – пробудил в Терентьеве забытую ностальгию. А после третьей рюмки, с непривычки быстро захмелев, он на простой Верин вопрос: «как сам-то живёшь?» – ответил длинным рассказом про свои сложные отношения с Ириной и Лизочкой. Вера слушала молча и, видно, переживала, но комментировать сразу не решилась, а может быть, не захотела. 

Потом спросила:
– У тебя иконы в доме есть?
– Была одна, – ответил Кот, – Ирина принесла, она и забрала.
– Ничего страшного, я тебе подарю. Давно приготовлена лежит.
На следующий день Терентьев с Верой уехали в монастырь, который явился им оазисом в туманной снежной пустыне. Территория монастыря содержалась в полном порядке: главные дороги и подходы к храму выскоблены дочерна, как плац перед приходом генерала. Там явно поработала профессиональная техника. Зато стены монастыря и второстепенные постройки утопали в белоснежных сугробах, напоминая картинки из русских сказок Кириного детства. У входа в главный храм, в котором хранилась чудотворная Иверская икона, двое худых насельников ломами сбивали со ступенек оставшуюся наледь. Получалось плохо: тяжёлые ломы выскальзывали из замёрзших рук и били мимо.

– Сразу видно, что от армии откосили, – прокомментировал Терентьев с солдатской прямотой, более подходившей Саю, – в армии бы их научили ломиками играть: любо-дорого поглядеть.
Вера промолчала, трижды перекрестившись перед тем, как войти в храм. Когда уже шли обратно, Терентьев спросил:
– Сколько монахов здесь живёт?
– Не знаю, – рассеянно ответила Вера, думая о своём, – несколько лет назад, читала, двадцать пять, что ли, было. Может быть, включая трудников, не помню уже. Сейчас, наверное, больше.
– Не много.
– Мало да удало. Здесь одного за десятерых считать надо.

– Интересно, меня взяли бы сюда? Хотя бы трудником?
– Болтуны вы с Витей. Он выпьет, бывало, и тоже заводится: возьмут меня в монахи или нет. Так вот, я вам скажу: нет, не возьмут, и даже не оттого, что вы водкой балуетесь, а из-за гордыни вашей непомерной, избалованности и цинизма.
– Избалованность – пожалуй, есть такой грех, а цинизма у Вити я что-то не припомню. У меня – да, это профессиональная деформация. Уйду к чёрту на пенсию, если доживу, будет время подумать. 

– Тихо, Кира, – твёрдо произнесла Вера, – кончай чертыхаться. Ты лучше помолчи, почувствуй благодать. А то: сколько насельников. Да сколько бы ни было. Молитва здесь никогда не прекращалась. Всё, чтобы ты, просто придя сюда, смог очищенным отсюда выйти. Неужто не чувствуешь? 
– Чувствую.
– Ну и славно.

Терентьев в самом деле, как и в прошлый раз с Мельниковым, ощущал неизъяснимое спокойствие, ему опять хотелось остаться и побыть здесь какое-то время. В зимней чёрно-белой обнажённости пейзажа монастырь стоял как солдат на посту. Стало видно, что он сооружался как крепость, фортеция, и, кроме всего прочего, служил защитой от врагов на краю огромной страны. Белоснежные стены по периметру – толщиной в несколько метров, с боевым ходом из лиственницы и длинным рядом бойниц. Даже кельи монахов представляли собой оборонительные сооружения с окнами-бойницами. Страстей и жестокостей здесь бывало с избытком, и вот – такая благодать теперь…

Будучи на Валдае, Терентьев оказался полностью потерянным для виртуального мира, но абсолютно не переживал по этому поводу. Ну и что ж, что Сай две недели не встречался с Анитэ, зато Терентьеву удалось несколько раз поговорить по видеосвязи с живой Аннетой, которая всё это время находилась в Брюсселе, где, прочитав курс лекций, не избежала заражения коронавирусом, пусть и в щадящей форме, и теперь перемогалась в одиночестве, не имея возможности вернуться домой в Стокгольм.

Кот, как мог, поддерживал и развлекал коллегу: организовал живую трансляцию из образцовой русской избы, какой её представляют в Европе: с русской печью, лубочными картинами на стенах, круглым столом, покрытым клетчатой клеёнкой, на которой красуется бутылка водки в окружении хрустальных стопок, и стоит блюдо с румяными пирожками. За окном – засыпанный снегом палисадник в косых лучах случайно выглянувшего солнца. Вера не мешала общению, уходила к себе, при этом женское чутьё подсказывало ей, что между Терентьевым и Аннетой происходит нечто важное. И это было так: им становились больше не нужны посредники в лице виртуальных Сая и Анитэ.

Воссоединение четы Мельниковых совпало по времени с сообщением, полученным от Аннеты, о том, что встреча Сая с Максом всё-таки состоится, и Терентьев теперь мог с чувством выполненного долга возвращаться домой в свой подмосковный кабинет.