Андрей Белый и Ася Тургенева

Ася Тургенева впервые увидела Андрея Белого в доме тётки, Марии Алексеевны Олениной, зимой 1905 года. Ей было пятнадцать, ему — двадцать пять, и он показался ей до того нелепым, что она, спрятавшись за спину матери, прыскала в кулачок. Он читал стихи — вернее, пел их, всё повышая голос, и казалось, что вот-вот сорвётся на крик: «А поезд летит, и летит, и летит…» Это было смешно. Но он заметил её — не мог не заметить: девочка с пепельными кудрями, от которой веяло весной и розовым кустом. И забыть уже не смог.

Потом они подружились. Говорили подолгу, взахлёб, ощущая ту странную духовную близость, которая случается раз в жизни и которую так легко принять за любовь. Впрочем, они и приняли. Ася Тургенева — двоюродная внучка классика, жена поэта и писателя Андрея Белого. Именно в этом качестве она и осталась в истории, потому что сама ничем особенным не прославилась. Писала картины — посредственные. Разделяла взгляды символистов и имажинистов — но сама не сочинила ни строчки. Ушла с головой в антропософию — и там ничем себя не проявила.

Но всё это ровно ничего не значит перед главным: она была настоящей Женщиной. Красавица, не прилагавшая к тому никаких усилий. Холодная, меланхоличная, с тяжёлым равнодушным взглядом — такой запомнила её Марина Цветаева на лекциях в «Мусагете», где собирались поклонники философских и мистических течений. Ася никогда не вступала в споры: просто «глядела и дымила, потом внезапно вставала и исчезала». Она была со всеми и ни с кем — наблюдала со своей недосягаемой высоты.

Эта отстранённость сводила мужчин с ума. Каждый был тайно влюблён. Угодил в ловушку и Борис Бугаев — Андрей Белый, в начале века необычайно популярный поэт-символист, создатель авангардных литературных симфоний. Ася ответила — хотя знала о его непростом характере и скандальной репутации в отношениях с женщинами. Она почувствовала родственную душу: оба сотканы из противоречий, оба отрицали условности, оба вечно стремились к чему-то непознанному. Он влюбился до беспамятства и был готов провести с ней всю оставшуюся жизнь. Он ещё не знал, что эта любовь окажется роковой и принесёт больше страданий, чем счастья.

Когда Асе исполнилось восемнадцать, они решили бежать, чтобы пожениться. В 1910 году покинули Россию — но брак оформили гораздо позже. Путешествовали по Италии, Палестине, Африке, а в 1912-м оказались в немецком Кёльне. Здесь они встретили человека, который круто и навсегда изменил их судьбу. Это был австрийский философ Рудольф Штейнер — Доктор, как называли его последователи. Его учение, антропософия, созданное на основе теософии, декларировало величие человеческого разума и отказ от земных чувств и желаний, мешающих разуму соединиться со Вселенной. Центром антропософии стал швейцарский Дорнах, куда устремились сторонники Штейнера, чтобы построить Гётеанум — храм в честь Гёте, которого Доктор буквально боготворил.

Белый и Тургенева так впечатлились учением, что тут же переехали в Дорнах — участвовать в возведении храма. Он занимался резьбой по дереву и камню, она, как художница, создавала витражи. Антропософисты жили общиной и подчинялись строгим правилам, установленным Доктором. Сейчас это назвали бы сектой.

Но если Белого антропософия вдохновляла на творчество (под её влиянием он написал свой знаменитый «Петербург»), то у Аси полностью изменилось мироощущение. Она ушла в духовные практики и вскоре заявила мужу, что отказывается от плотских отношений. При этом не отвергла его окончательно — держала рядом. Это мучило Белого, он сходил с ума, безуспешно пытался вернуть близость и в конце концов, не выдержав пытки, сбежал в Москву, где уже назревала пролетарская революция.

Большевистская власть творчество Белого не приняла: оно не соответствовало «единственно правильному» жанру социалистического реализма. К личной трагедии примешалась горечь уязвлённого самолюбия — и поэт, как говорится, пошёл вразнос. Пил, буянил в кабаках, не хотел общаться с друзьями, чах на глазах. Ничто не помогало избавиться от болезненной любви к Асе, от жгучего желания быть с ней.

А она в Швейцарии крутила роман с другом Есенина, имажинистом Александром Кусиковым, и отношения у них были совсем не платоническими. В 1919 году Ася написала бывшему мужу письмо, предлагая окончательно разорвать брак. Для Белого это было таким ударом, что он серьёзно заболел. Он стремился в Швейцарию, чтобы убедить жену вернуться, но выехать из советской России тогда было очень сложно. Помог Максим Горький, который через влиятельных знакомых «выбил» для Белого заграничный паспорт. В 1921 году поэт выехал за границу и встретился с Асей — но эта встреча не вернула ему любовь всей его жизни. Боль утраты он выразил в прощальном стихотворении:

«Был тихий час. У ног шумел прибой.
Ты улыбнулась, молвив на прощанье:
Мы встретимся… До нового свиданья…
То был обман. И знали мы с тобой,
Что навсегда в тот вечер мы прощались».

Ася позже напишет в воспоминаниях: «Я в жёны ни душевно, ни по какому иному не гожусь. Оттого, что Белый хотел сделать из меня жену, — он сломал наши отношения».

Она пережила его более чем на тридцать лет, опубликовав в конце жизни книгу воспоминаний о нём. А Белый в 1923 году вернулся в Россию и даже женился второй раз — на антропософистке Клавдии Васильевой, но скорее от одиночества, чем по любви. Его произведения по-прежнему не публиковались, за «неблагонадёжным» автором постоянно наблюдало ГПУ.

Он умер в Москве в возрасте пятидесяти трёх лет, так и не сумев оправиться от двух главных потерь — любимой женщины и любимой родины, которые в одночасье стали для него чужими.

«Вот засяду, знаете, дома, буду пить бром и читать Апокалипсис» — обронил он как-то, и фраза эта, выхваченная из романа, вдруг стала не литературой, а самой жизнью. В августе 1915 года в швейцарском Дорнахе, у границы с Германией, где грохот пушек был не метафорой, а ежедневным фоном, Андрей Белый жил именно так — в предчувствии катастрофы и в попытке сохранить рассудок.

Дорнах, местечко под Базелем, где строился антропософский храм Гётеанум, он сам называл «дорном» — терновым венцом. Здесь, в деревянной скрипучей таверне, снимали они с Асей две смежные комнатки: она с утра уезжала работать над стёклами, а он оставался. Кризис между ними уже вступил в пору затяжного, мучительного отчуждения; Ася объявила, что в антропософии окончательно осознала свой путь как аскетизм. И он оставался один со своими «окаянствами» — так он сам называл состояние, когда «всё в любой момент грозило обернуться своей противоположностью».

Бром в те годы был снадобьем домашним, доступным: микстура с бромидом натрия или калия, успокоительное для издёрганных нервов. Пить его — значило искусственно, химически выключить себя из невыносимой реальности. И он пил. А рядом, на столе, лежал Апокалипсис — чтение не для утешения, а для вслушивания в ритм эпохи, в грохот, который доносился из Эльзаса и отзывался в собственной душе. «Петербург» уже был написан, но его пророчество словно продолжало разворачиваться в дорнахской комнате: там, в романе, герои с их «логикой, окончательно развитой в ущерб психике», тоже засядут дома с бромом и Откровением.

В августе Штейнер ставил в Дорнахе мистерию «Фауста». Тургенева и её сестра изображали ангелов, которые «вырвав Фауста из когтей смерти, принесли его в небо». Белому казалось, что это тайное послание, которое он должен расшифровать, дабы не быть разорванным на части. А потом Штейнер, по его собственным воспоминаниям, вдруг брал на себя роль Мефистофеля — и на мгновение казалось, что учитель и был сам Сатана. И в этой экзистенциальной драме, где за его душу боролись свет и тьма, бром был не бегством, а крошечной точкой опоры: пока пьёшь микстуру и перелистываешь пожелтевшие страницы, ты ещё здесь, ты ещё дышишь.

Он уехал из Дорнаха в 1916-м, оставив архив — книги с дарственными надписями, рукописи, рисунки, сделанные с 1912 по 1916 год. Уехал, чтобы увезти с собой эту странную формулу выживания: пить бром и читать Апокалипсис. Не как позу, а как способ не сойти с ума, когда мир рушится, а ты всё ещё пытаешься в нём остаться.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал