Чужие огни - Книга 2. Трудные взрослые

    Взрослые — существа парадоксальные. Они способны тратить три часа на обсуждение геополитики, но впадают в ступор, когда им задают элементарный вопрос о механике мироздания. Например, почему кусок замороженного молока на палочке теперь требует больше пластиковых прямоугольников, чем прошлым летом.
    Мы сидели на кухне. Отец, Александр, занимал стратегическую позицию у окна, задумчиво разглядывая трещину на асфальте во дворе. По профессии он геодезист. Это такой человек, который ходит с важным видом, смотрит в специальную подзорную трубу на треноге и пытается доказать планете, что она лежит криво. Мама, Надя, сидела напротив меня. Между нами, как неразорвавшаяся граната, лежала пустая обертка от «Лакомки».
    — Миша, пойми, — Надя вздохнула так, словно объясняла квантовую физику коту. — Мороженое подорожало. Инфляция.
    Я посмотрел на обертку. Потом на маму.
    — Оно стало больше? — спросил я.
    — Нет.
    — В него добавили шоколад из секретных подвалов короля?
    — Нет, Миш. Оно точно такое же. Просто теперь оно стоит дороже.
    В моей голове, еще не испорченной высшим образованием, щелкнул тумблер логики. Если вещь не изменилась ни на грамм, не поменяла цвет и пахнет все так же ванилином, то с какой стати я должен отдавать за нее больше? Мороженое не виновато. Еда вообще ни при чем. Подорожала не она.
    Просто подешевели деньги.
    Поэтому они стали хуже работать. Сдулись, как мой старый футбольный мяч, который теперь сиротливо лежит на балконе.
    — Тогда это глупо, — заметил я, аккуратно расправляя фольгу. — Если деньги испортились, давайте платить чем-то другим.
    Александр у окна хмыкнул. Его подзорная труба явно не показывала ему выхода из этого тупика.
    — И чем же, финансовый гений? — спросил он, не оборачиваясь.
    — Наклейками, — абсолютно серьезно предложил я. — У меня есть серия с миньонами. И три переливные с роботами. Они редкие. За робота можно дать три пломбира. Ну, или два, если с орехами. Наклейки реальные. Их можно потрогать. А ваши деньги — они где?
    Надя переглянулась с Александром. На их лицах появилось это специфическое выражение — смесь родительской гордости за то, что ребенок умеет складывать слова в предложения, и легкого ужаса перед лицом надвигающейся деменции. Они заулыбались. Негромко так, снисходительно. Как будто я предложил им построить мост из макарон.
    Хотя, учитывая профессию отца, мост из макарон — это вполне реальный проект для их конторы.
    — Миша, наклейки — это не валюта, — мягко сказала мама.
    — Почему?
    — Потому что государство не подкрепляет их своим авторитетом.
    — А карточку подкрепляет? — я вытащил из кармана пластиковый прямоугольник, который Надя выдала мне для проезда в автобусе. — Тут даже картинок нет. Просто синий пластик. Вы носите в карманах пустоту, которая записана на чужих компьютерах, и смеетесь над моими миньонами? Мои миньоны хотя бы светятся в темноте.
    Александр наконец оторвался от созерцания дворового ландшафта, подошел к столу и потрепал меня по волосам. Рука у него была жесткая, пахнущая сырой землей и металлом — вечные спутники геодезии.
    — Ладно, экономист. Подрастешь — поймешь.
    Классический побег. Когда у взрослых кончаются аргументы, они включают временной ценз. Как будто в день моего восемнадцатилетия мне в голову загрузят секретный файл, объясняющий, почему кусок синей пластмассы ценнее переливного робота.
   
    Раз в неделю, по субботам, после того как я клятвенно обещаю не размазывать пластилин по подоконнику, мне выдают субсидию. Сто рублей. Одинокая бумажка, на которой изображен какой-то большой театр с квадригой. Квадрига — это четыре лошади и дядька с венком. Я долго думал, почему именно они управляют моими финансами, но спрашивать не стал. У геодезистов свои причуды, у государства — свои.
    Я копил месяц. Четыре недели строгого режима самоограничения. Никаких чупа-чупсов, никакого лимонада со вкусом «химозный взрыв».
    К концу четвертой недели у меня под матрасом образовался капитал. Четыреста рублей. Честно говоря, когда я разложил их на ковре в ряд, у меня закружилась голова. Я чувствовал себя человеком, который может выкупить долю в песочнице или, как минимум, приобрести тот огромный водяной пистолет с помпой, который висел в магазине у дома на самой верхней полке, недосягаемый для простых смертных.
    Я был богат. Это было осязаемое, плотное чувство. Я даже стал ходить по квартире чуть медленнее, слегка выставив вперед подбородок, как это делают важные люди в телевизоре.
    Вечером папа сидел за столом и заполнял какие-то квитанции. Наверное, платил за право созерцать трещину во дворе.
    — Пап, — вкрадчиво начал я, облокотившись о край стола. — А сколько ты зарабатываешь за месяц? Ну, примерно.
    Александр поднял глаза от бумаг. В его взгляде промелькнула минутная слабость — решать, стоит ли посвящать несовершеннолетнего в тайны семейного бюджета.
    — Ну... допустим, восемьдесят тысяч, — сказал он, возвращаясь к цифрам.
    Я замер. Мой внутренний калькулятор, который до этого оперировал исключительно сотнями, со скрипом переключился на высшие регистры. Восемьдесят тысяч. Это же... это двести раз по четыреста рублей. Двести моих матрасов, набитых деньгами.
    Папа был не просто богат. Он был олигархом. Он мог купить весь магазин вместе с продавщицей тетей Любой и водяным пистолетом.
    Я посмотрел на него с новым, глубоким уважением. Но тут же наткнулся на нестыковку.
    Олигарх сидел в застиранной футболке с надписью «Экспедиция-2018». На его лице читалась глухая, беспросветная тоска по поводу счета за отопление. Он не пил шампанское из хрустального кубка. Он пил остывший цейлонский чай из кружки со сколотой ручкой.
    — Пап, — тихо спросил я. — А почему ты тогда такой... грустный?
    — Потому что, Миша, — ответил он, не поднимая головы, — из этих восьмидесяти тысяч после оплаты всех счетов, кредита за машину и покупки твоих зимних ботинок остается примерно... ноль. Иногда чуть меньше нуля.
    Я отступил на шаг. Система координат рухнула.
    У меня было четыреста рублей, и я был королем мира. У папы было восемьдесят тысяч, и он был в минусе.
    Значит, богатство — это вообще не про количество бумажек. Это какая-то хитрая иллюзия, математический фокус, в котором тебя сначала заставляют поверить, что у тебя есть двести водяных пистолетов, а потом отбирают даже ботинки.
    Я вернулся в детскую, залез под матрас и пересчитал свои четыре сотни. Они больше не грели мне пальцы. Они выглядели как приманка в мышеловке.
   
    В супермаркете «Перекресток» пахло свежим хлебом и легким унынием. Мы шли между рядами. Надя везла тележку, которая дико грохотала левым передним колесом. Этот звук действовал на нервы, но мама игнорировала его с упорством истинного стоика.
    Я остановился у стеллажа с шоколадными батончиками. Их там были сотни. Тысячи. Они лежали плотными рядами, блестящие, манящие, синие, красные, золотые. За ними никто не следил, кроме сонной камеры под потолком, которая смотрела вообще в другую сторону.
    — Мам, — сказал я, дернув ее за рукав куртки. — Смотри.
    — Вижу, Миш. Нам туда не надо, у нас дома есть печенье.
    Печенье дома было. Сухое, как пустыня Сахара, и такое же безрадостное.
    — Нет, я про другое, — я указал пальцем на гору шоколада. — Почему нельзя просто взять один батончик и пойти к выходу? Ну, или два. Их же тут миллиард. Если я возьму два, никто даже не заметит. Магазин не обеднеет. Тетя на кассе не заплачет.
    Надя остановила тележку. Колесо сделало прощальный «клац» и затихло.
    — Потому что это чужая собственность, Миша. Это принадлежит магазину. За это надо платить.
    — А откуда у магазина взялись эти батончики?
    — Их привезли с завода.
    — А завод откуда их взял?
    — Сделал из какао и сахара.
    Я глубоко вздохнул. Мы явно ходили вокруг да около.
    — Хорошо. Но какао растет на земле. Земля — общая. Солнце светит всем. Почему кто-то один решил, что вот этот конкретный сахар — его, и теперь мы должны давать ему за это карточку со стрелами и лошадьми? Кто был тем самым первым человеком, который обнес куст забором и сказал: «Это мое, а вы все идите вон»?
    Мама открыла рот, чтобы выдать какую-то готовую формулу из учебника обществознания, но закрыла его обратно. Она посмотрела на Александра, который в этот момент изучал этикетку на банке с маринованными огурцами так интенсивно, словно там был чертеж нового геодезического прибора.
    — Саша, ответь ребенку, — переадресовала она вызов.
    Отец поставил огурцы на место. Выглядел он так, будто его поймали на краже этих самых огурцов.
    — Ну... Миш, понимаешь... — он почесал затылок. — Так исторически сложилось.
    Я замер.
    «Так исторически сложилось».
    Это была главная фраза-камуфляж взрослого мира. На человеческий язык это переводилось очень просто: «Мы понятия не имеем, почему все устроено именно так через одно место, но мы слишком устали, чтобы что-то менять, поэтому давай просто сделаем вид, что так и надо».
    — То есть, — подытожил я, пока мы шли к кассе, — никто не знает, почему мы должны платить. Просто давным-давно какой-то наглый дядька забрал себе все шоколадки, а мы теперь послушно ходим с грохочущей тележкой и отдаем ему папину зарплату?
    — Миша, не утрируй, — строго сказала мама, но в кошелек за карточкой полезла как-то нерешительно. Словно ей самой вдруг стало стыдно перед лицом исторической несправедливости.
   
    Обед — это время, когда семейная иерархия проявляется во всей своей деспотичной красе. На столе дымилась тарелка с супом. Суп был зеленым. Это худший цвет для еды после фиолетового. В нем плавали куски брокколи, которые выглядели как маленькие утонувшие деревья, и вареный лук — прозрачный и склизкий, как медузы в Черном море.
    — Ешь, это полезно, — сказала Надя, садясь напротив с чашкой кофе.
    — Полезно для чего? — поинтересовался я, ковыряя ложкой брокколи. — Для моего настроения? Нет. Мое настроение сейчас находится где-то в районе плинтуса. Для моих вкусовых сосочков? Они объявили забастовку.
    — Для твоего растущего организма, — отрезала мама. — Там витамины.
    Я посмотрел на отца. Александр ел тот же суп, но с таким выражением лица, будто выполнял секретное задание министерства обороны. Мужественно, молча, не поднимая глаз. Настоящий геодезист. Землю мерить может, а противостоять зеленому супу — нет.
    — Пап, — позвал я. — Тебе вкусно?
    Отец вздрогнул. Его ложка зависла в воздухе. Он бросил быстрый взгляд на маму, которая в этот момент очень вовремя увлеклась чтением чего-то в телефоне.
    — Нормально, Миш. Суп как суп.
    — Ты врешь, — мягко сказал я. — У тебя левый глаз дергается, когда ты жуешь лук. Зачем мы это делаем? Мы же свободные люди. У нас есть четыреста рублей под матрасом. Мы могли бы заказать пиццу. С пепперони. Она круглая, как солнце, и теплая. А это... это жидкий газон.
    — Михаил, прекрати разлагать дисциплину, — подала голос Надя, не отрываясь от экрана. — Пицца — это пустые калории. От нее только вред.
    — Но от нее есть радость! — я стукнул ложкой по краю тарелки. — Почему все, что приносит радость, считается вредным, а все, что вызывает желание немедленно катапультироваться из-за стола, называется полезным? Кто составил этот список? Тот же человек, который придумал инфляцию?
    Александр вдруг тихо засмеялся в свою тарелку. Мама зыркнула на него так, что геодезические приборы в его кабинете, наверное, сами собой откалибровались от страха.
    — Ладно, — папа поднял руки вверх, сдаваясь. — Надя, признай, брокколи сегодня действительно получилась похожа на водоросли из пруда.
    — Ах так? — мама отложила телефон. — Отлично. Завтра готовит отец. Будете есть свои любимые пельмени три дня подряд. Посмотрим, как запоют ваши организмы.
    Мы с папой переглянулись. В его глазах я прочитал легкий испуг перед кулинарным будущим, но в то же время — тайное торжество. Мы проиграли битву за обед, но выиграли войну за право называть вещи своими именами. Жидкий газон остался стоять на столе, постепенно остывая и покрываясь тонкой, зловещей пленкой.
   
    В среду к нам пришли гости. Дядя Коля и тетя Света. Дядя Коля — мамин троюродный брат, который работает где-то в администрации района. Он носит костюм, который всегда выглядит так, будто дядя Коля застрял в нем в 2012 году, и смеется слишком громко, даже когда никто не шутит.
    Перед их приходом в доме начался предгенеральный кошмар. Надя заставила меня убрать все игрушки в ящик, включая те, которые я планировал использовать в ближайшие пять лет. Александр судорожно протирал пыль на шкафу, куда никто никогда не заглядывал, кроме паука по имени Иннокентий.
    — Зачем мы это делаем? — спросил я, наблюдая, как мама расправляет бахрому на скатерти. — Они же родственники. Они видели нас в пижамах. Зачем притворяться, что мы живем в музее?
    — Так надо, Миша. Нужно проявлять уважение к гостям, — бросила мама на бегу.
    Когда гости пришли, начался спектакль. Все целовались в воздух, как будто боялись заразиться друг от друга правдой, и говорили странными, неестественными голосами.
    — Ой, Надюша, как у вас чистенько! — запела тетя Света, хотя сама в этот момент незаметно провела пальцем по зеркалу в прихожей. Проверка на вшивость.
    Меня вывели в зал, как породистого щенка на выставке.
    — А это наш Мишенька! — провозгласил Александр, подталкивая меня вперед. — Уже в садик ходит, буквы знает.
    Дядя Коля присел на корточки, из-за чего его брюки угрожающе треснули в районе колена. Он пах одеколоном «Шипр» и мятной жвачкой.
    — Ну что, боец, кем быть-то думаешь? — спросил он, протягивая мне руку для рукопожатия. — Может, как папа, землю мерить? Или в начальники пойдешь?
    Я посмотрел на его руку. Потом на папу. Папа сделал мне страшные глаза, беззвучно артикулируя: «Скажи, что космонавтом».
    — Я хочу быть человеком, который не работает, но у него есть деньги, — честно ответил я. — Как тот дядя из телевизора, который просто сидит на яхте и пьет из кокоса.
    В комнате повисла тишина. Такая, знаете, густая. Как кисель, который переварили. Дядя Коля медленно поднялся, его улыбка слегка перекосилась.
    — Эка тебя занесло, парень, — хохотнул он, пытаясь сгладить углы. — Все работать должны. Без труда, как говорится, не выловишь и рыбку.
    — Но вы же в администрации работаете, — заметил я. — Папа говорит, что вы там только бумажки с места на место перекладываете и чай пьете.
    Надя издала звук, похожий на свист закипающего чайника. Александр вдруг проявил недюжинный интерес к узору на обоях, начав изучать их с профессиональной дотошностью геодезиста.
    — Мишенька, иди поиграй в свою комнату, — очень тихо, но очень весомо сказала мама.
    Я повернулся и пошел. По дороге я думал о том, почему взрослые так не любят правду. Они тратят столько сил на то, чтобы казаться идеальными, чистыми и трудолюбивыми, но стоит ребенку озвучить то, что они сами говорят на кухне за закрытой дверью, как вся эта конструкция из искусственного уважения полыхает, как сухая трава.
    Из зала донесся громкий, неестественный смех дяди Коли. Спектакль продолжался, но один актер уже покинул сцену.
   
    Субботнее утро — это единственное время, когда дом принадлежит мне. Родители спят. Они называют это «отсыпаться за неделю», но я-то знаю, что это просто легальный способ временно выйти из игры под названием «взрослая жизнь».
    Я тихо прокрался в их спальню. Александр лежал, раскинув руки, как человек, который пытался измерить площадь кровати своим телом и упал без сил. Надя свернулась калачиком, накрыв голову подушкой. Из-под подушки торчал только один глаз, который смотрел на мир с глубоким подозрением.
    — Пап, — шепотом позвал я, потыкав его пальцем в бок. — Пап, вставай. Там солнце встало. Уже восемь часов.
    Папа издал звук, похожий на ворчание медведя, которому в берлогу бросили петарду.
    — Миша... иди посмотри мультики, — прохрипел он, не открывая глаз. — Земля еще спит. И геодезисты спят.
    — Но ты же говорил, что время — деньги, — напомнил я. — Если ты сейчас спишь, значит, мы беднеем с каждой минутой? Наша инфляция растет, пока ты тут лежишь?
    Александр медленно повернул голову. Один его глаз открылся. В нем была такая экзистенциальная скорбь, что мне на секунду стало его жалко.
    — Миш, — сказал он очень серьезно. — Сейчас тот самый момент, когда я готов заплатить все твои четыреста рублей, чтобы эта инфляция подождала еще два часа. Возьми на кухне печенье. То, сухое. Намочи его в чае, будет нормально.
    Я понял, что переговоры зашли в тупик. Когда мужчина готов пожертвовать последним сухим печеньем ради сна, его лучше не трогать.
    Я вышел на кухню, налил в чашку холодный чай и бросил туда печенье. Оно действительно размякло и стало похоже на кашу. Есть это было можно только зажмурившись.
    Сидя на подоконнике и глядя на пустой двор, я пришел к окончательному выводу. Взрослая жизнь — это огромный, сложный механизм, который постоянно ломается. Они придумывают правила, сами от них страдают, потом прячутся под одеялами и пытаются откупиться от собственных детей сухим печеньем.
    И самое страшное во всем этом — то, что рано или поздно мне тоже придется во всем этом участвовать. Но наклейки с миньонами я все-таки припрячу. На всякий случай. Вдруг к тому времени деньги окончательно испортятся.