Записки инженера, которому 95

записаны с его слов, с его разрешения и с любовью

Моим дочерям Ирине и Галине.
Моему сыну Андрею — и его сыну Арсению.
И всем, кто будет после.

1. Инструкция по применению

Мне девяносто пять лет, и я решил поговорить с будущим. Не потому, что я верю в чудеса. Я инженер, я всю жизнь составлял инструкции: техусловия, регламенты, правила производства работ. И если я берусь за что-то, я сначала пишу инструкцию. Так вот, инструкция такая: будущее — это не то, что придёт само. Будущее — это то, что ты построил и оставил стоять. Я это знаю по себе. Я строил дома, я строил дороги, и строил мосты, и они стоят. Я строил жизнь моих детей. Это было тяжёлое строительство. С потерями, но я не опускал руки. Я строил себя, и вот он я — девяносто пять, жив, здоров, сижу за столом и пишу. Поэтому разговор с будущим — это не фантазия. Это приёмка объекта. Я приду проверять, как оно там стоит без меня.

2. Точка отсчёта

Начну с самого начала, потому что без начала нет конца. Третье ноября тридцать первого года, Алтайский край, Павловский район, село Бродки. Я родился. Мать говорила, что в тот день шёл снег, но шёл как-то неуверенно, будто тоже не знал, идти ему или подождать. Я это запомнил не потому, что помню, а потому, что она рассказывала это много раз, и постепенно её рассказ стал моим воспоминанием. Так и работает память: она не отличает своего от чужого, она просто держит. В тридцать восьмом мы уехали из Щегловского свиносовхоза Кемеровской области в Казахскую ССР. Мне было семь лет. Я помню телегу, помню, как трясло на ухабах, и помню, как отец сказал: «Володя, запомни дорогу. Кто не помнит дороги назад, тот не знает, куда идёт». Я запомнил. Хотя дороги как таковой не было — была степь, и в степи была колея. Но я запомнил.

3. Бетон не любит спешки

В сорок пятом я окончил семь классов в Кызыл-Агаче, при конезаводе номер сто сорок семь. Потом мы переехали в Талды-Курган, и там я окончил среднюю школу имени Абая в сорок девятом. А в сорок девятом поступил в Ташкентский институт инженеров железнодорожного транспорта. ТАШИИТ. Я до сих пор произношу это слово с удовольствием, как будто во рту остаётся вкус молодости. Окончил в пятьдесят четвёртом, инженер путей сообщения, строитель. И одновременно присвоили звание офицера инженерных войск. Я тогда подумал: вот, теперь у меня две специальности — строить и защищать. И обе пригодились.
Первый мой объект — Сары-Шаган, второй строительный участок треста Турксибтранс. Мастером. Я приехал туда и увидел ветер. Не тот ветер, что в стихах, а тот, что сдирает с тебя кожу и бросает в глаза песок. И вот в этом ветре надо было лить бетон. Я тогда ничего не понимал. Я был молодой инженер, у меня была книжка и уверенность, что всё написано правильно. И был старик казах, который смотрел на меня и молчал. Потом сказал: «Сынок, бетон не любит спешки. Он как женщина: сначала согрей, потом держи». Я тогда обиделся. А теперь понимаю: это была первая лекция по строительству, которую я запомнил на всю жизнь. И она была точнее, чем все мои учебники.

4. ГРЭС и свет

В пятьдесят шестом — производитель работ, старший инженер, потом начальник производственного отдела СМКС-85, затем СМП-194 треста Турксибтрансстрой в Алма-Ате. В пятьдесят восьмом — начальник производственно-технического отдела, а с шестидесятого — главный инженер СМУ по строительству Алма-Атинской ГРЭС, Алма-Атагосстрой Министерства энергетики СССР. Я строил станцию, которая давала свет. И я вам скажу: нет ничего лучше, чем вечером отойти от стройки и увидеть, как в окнах соседних домов загорается свет. Это не твоя заслуга. Это заслуга бетона, арматуры, людей. Но ты стоял рядом, и ты помнишь. В шестьдесят третьем я вступил в партию. Я не буду объяснять, почему. Тогда это было так же естественно, как дышать. Я верил, что строю не просто дома, а страну. И, знаете, я до сих пор не считаю это ошибкой. Ошибки были другие.

5. Легкий бетон, или Как я пытался облегчить землю

С шестьдесят третьего по семьдесят третий я параллельно с производством занимался наукой. Легкие бетоны, объемные рамно-пространственные конструкции, ограждающие конструкции заводского изготовления, экспериментальное строительство на селе в Казахской ССР. Потом были шлакосиликатные бетоны на базе шлаков фосфорных заводов Южного Казахстана. Я окончил аспирантуру при ЦНИИПсельстрое Минсельстроя СССР. Написал две кандидатские работы. Сорок три публикации: книги, брошюры, техусловия, инструкции, статьи, даже кинофильмы. Я вам скажу честно: мне не нужны были эти бумаги. Мне нужно было, чтобы дом не давил на землю. Земля ведь тоже устаёт. Я это понял, когда однажды смотрел, как проседает фундамент на целине. И подумал: если сделать бетон легче, земля вздохнёт. Я не знаю, вздохнула ли она. Но я старался.

6. Сельское строительство и чужая беда

В шестьдесят шестом меня перевели в Министерство сельского строительства Казахской ССР, начальником технического управления. В семьдесят седьмом — заместитель министра сельского хозяйства Казахской ССР по строительству. В восьмидесятом — Москва, Минсельхоз СССР, главный инженер, заместитель начальника Главного управления по капитальному строительству. Потом Госагропром СССР, начальник Научно-технического центра сельского строительства. В моём ведении были научно-исследовательские институты во всех союзных республиках, экспериментальные базы, заводы. Мы создавали новые технологии, конструкции, материалы и внедряли их в практику. Я объездил Венгрию, Чехословакию, Восточную Германию, Швецию, Францию. Читал лекции в Казахском политехническом институте в Алма-Ате. И всё это было бы хорошо, если бы не одно «но».
Я расскажу вам случай, который я помню лучше всех своих наград. Это было ещё в Казахстане. В одном районе кончилось продовольствие. Люди начали есть лебеду. Я поехал туда сам. Захожу в дом, а там старуха сидит и варит лебеду. И говорит мне: «Сынок, ты не за хлебом приехал. Ты за совестью приехал». Я вышел и понял, что не уеду, пока не достану вагон. Я его достал. Через скандал, через чей-то кабинет, где на меня кричали. Я тогда впервые понял: бумага — это не власть. Власть — это когда ты можешь позвонить и сказать: «Дай хлеба». И тебе дают. Я потом много лет возил этой старухе продукты, пока она не умерла. Меня спрашивали: зачем? Она же не родная. А она мне сказала «сынок». Значит, родная.

7. Как я подписал бумагу

Но был и другой случай. Я расскажу и о нём, потому что будущему нужна не только правда о хорошем. Я вернулся из Москвы и сидел на кухне, и лицо у меня было серое, как цемент. Галина, дочь моя, спросила: «Что случилось?» Я сказал: «Я сегодня подписал бумагу, из-за которой в одном районе не будет хлеба три месяца. Там живут люди. Я их не знаю. Но они будут есть меньше хлеба, потому что я поставил подпись». Она говорит: «А если бы ты не подписал?» Я говорю: «Тогда бы её подписал другой, и было бы то же самое, только я бы остался без работы». И потом добавил тихо, как будто сам себе: «Вот так и живёшь: то ли ты делаешь дело, то ли дело делает тебя». Я не оправдываюсь. Я просто говорю, как было. Инженер должен уметь считать. Но есть вещи, которые не считаются. Я до сих пор не знаю, правильно ли я тогда поступил. Я знаю только, что не спал ночами. Наверное, это и есть ответ.

8. Девяностые, или Когда всё рухнуло

В девяносто втором систему сельского хозяйства и строительства СССР упразднили и распустили. Пришлось уйти на пенсию. Но я не мог сидеть. Я работал на разных должностях, связанных со строительством, до восьмидесяти двух лет. С девяносто пятого по две тысячи двенадцатый — на заводе АМО ЗИЛ в Москве, в Управлении капитального строительства, потом помощником заместителя генерального директора и главного инженера завода по вопросам капитального строительства и реконструкции зданий и сооружений. Семнадцать лет. Я ходил по цехам, и рабочие меня любили. Не потому, что я был начальник. А потому, что я мог подойти к станку, положить руку на металл и сказать: «Этот станок устал. Ему нужен отдых». И станок действительно отдыхал. Я не знаю, как это объяснить. Я умел слышать вещи. Я говорил: «Дом, который построен с любовью, стоит дольше. Бетон, в который ты вложил душу, не трескается». Может, это и не научно. Но я в это верю.
Девяностые были тяжёлые. Я потерял почти всё, что нажил. Не потому, что был плохой. Потому что время было такое. Но я помогал тем, кто остался. У меня была записная книжка, вся исписанная. Я обзванивал людей и говорил: «Это Мерзляков. Помоги, если можешь». И люди помогали. Потому что я сам когда-то помогал им. Добро — это как бетон. Пока свежий, держит. А застынет — уже не тот. Я не давал добру застывать.

9. Анисия

Жена моя, Анисия Ивановна, ушла из жизни в девяносто пятом, в возрасте шестидесяти двух лет. Сердце. Она была женой и тенью — тихая, с руками, которые пахли мукой и медовиком. Она умела молчать так, что в этом молчании было больше слов, чем в ином крике. Когда я вернулся из Москвы серый, как цемент, она поставила передо мной тарелку супа и сказала: «Володя, ешь. Мир не переделаешь, а суп остынет». Я засмеялся. Первый раз за неделю. И ел. А потом сказал: «Анисия, ты у меня как бетон. Пока свежая — держишь. А застынешь — вообще не сдвинешь». Она обиделась. Но не сильно. Она вообще не умела обижаться сильно.
Она ушла внезапно. В магазине. Стояла за свежим хлебом к ужину. К нашему общему ужину.
Я не плакал на похоронах. Я стоял и смотрел, как опускают гроб, и лицо у меня было такое, будто я решаю задачу, которую не могу решить. Потом я сказал дочери: «Галина, я теперь один». А она сказала: «Нет, пап. Ты не один. Мы с тобой. Я и Ира». И я кивнул. И с тех пор они со мной. И будущее моё — это они.

10. Андрей

Сын мой, Андрей, умер в тридцать семь. Он был художником. Не тем, который рисует по заказу, а тем, который не может не рисовать. В детстве он рисовал на обоях, и мать ругалась, а я смотрел и говорил: «Пусть рисует. Может, из него выйдет толк». Толк вышел. Он реставрировал дом Пашкова в Москве. Возвращался оттуда усталый, с руками, которые пахли старым деревом и краской, и говорил сестре: «Галина, я сегодня трогал восемнадцатый век. Он тёплый». Он смеялся так, что в соседней комнате становилось светлее.
Я не буду говорить, как это было. Я скажу только одно: я до сих пор не понимаю, как это могло случиться. Я стоял на похоронах прямо, как столб, держа дочерей за руки. А потом, когда все ушли, сел на стул и просидел всю ночь. Утром Галина нашла на полу возле меня горсть окурков. А я ведь тогда не курил совсем. Я сказал ей: «Не говори маме, что я курил». И она не сказала. Говорить было некому. Мамы уже не было.
После его смерти была выставка его работ. Пришли его друзья, близкие, реставраторы, кто-то из мастерской. Было много слёз. Играла группа его сына Арсения с друзьями — тихо, чтобы не мешать людям смотреть. Многие были потрясены картинами Андрея. Я стоял у одной картины долго, очень долго. Галина подошла и спросила: «Пап, что ты там видишь?» Я говорю: «Я вижу маму. Он её нарисовал, а я и не знал». И правда — мама. В углу, маленькая, с руками, сложенными на коленях, и лицом, которое умело молчать так, что в этом молчании было больше слов, чем в ином крике.

11. Отец мой, Никита Ильич

Отец мой, Никита Ильич Мерзляков, родился в Кировской области, село Малмыж. Был грамотный по тем временам, видимо, церковно-приходская школа. Участвовал в военных действиях на Германском фронте, в войне России с Германией, четырнадцатый год. После Октябрьской революции и создания Рабоче-крестьянской Красной Армии участвовал в её рядах на Южном фронте против армии Деникина. Заболел тифом и вернулся домой на Вятку. Потом работал печником-каменщиком. Днепропетровск, другие стройки европейской части России. Потом Восток: Тулун Иркутской области, Алтайский край, Павловский район, село Бродки, где я родился в тридцать первом. Кемеровская область, Щегловский свиносовхоз. В тридцать шестом-тридцать седьмом участвовал в Стахановском движении, получил в награду деревянный домик, корову и был направлен в санаторий на лечение.
В тридцать восьмом со всей семьёй, с тремя детьми, переехали в Казахскую ССР: Талды-Курганская область, Копальский район, село Кызыл-Агач, овцесовхоз, затем конезавод номер сто сорок семь. В сорок первом, осенью, его призвали в Трудовую Армию по возрасту, через Копальский райвоенкомат. Направили на свинцовый рудник в Риддер, Восточный Казахстан. В январе сорок четвёртого он писал, что жив и здоров, работает на шахте забойщиком на бурильной машине. Затем, по его сообщению, уехал в Узбекскую ССР, город Бухара, станция Каган. Что это было — передислокация, демобилизация или что-то другое, — я не знаю. На этом связь с ним была потеряна.
Я искал его. Писал в военкомат, в рудник, в Бухару. Мне отвечали: «Сведений не имеется». Один раз пришёл конверт. Я долго не открывал его, вертел в руках, как горячую картошку. Потом открыл. Там была одна строка: «Выбыл». Я положил листок на стол и сказал жене: «Анисия, он жив». Она ничего не сказала. Только взяла листок и спрятала в коробку из-под чая, где хранила все документы. Я больше не писал запросов. Но каждый раз, когда по телевизору показывали Бухару, я поворачивал голову к экрану и смотрел, пока не начинали показывать что-то другое. Я до сих пор смотрю. Я думаю, что будущее — это не только то, что впереди. Это ещё и то, что ты не догнал в прошлом. И я не догнал. Но я не перестал смотреть.

12. Награды, которые не главное

За добросовестный труд и достижения в области капитального строительства меня награждали. Две Грамоты Президиума Верховного совета Казахской ССР. Орден «Знак Почёта» в семьдесят первом. Орден «Трудового Красного Знамени» в восемьдесят четвёртом. Медаль «Ветеран труда». Медаль «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина». Медаль «За освоение целинных и залежных земель». Две медали ВДНХ СССР — серебро и бронза. Знаки Почёта Научно-технического общества Казахской ССР. Почётная Грамота Минсельхоза СССР в связи с пятидесятилетием. И ещё много бумаг, которые я не любил. Я эти награды вижу в коробке. Они лежат, как сухие листья. И пахнут пылью. Я говорю дочерям: «Это не моё. Это время такое было. Время давало, время и забирало. А вы смотрите не на железо, а на людей».

13. Что я хочу сказать будущему

Теперь я скажу главное. Я не верю в то, что будущее придёт и всё исправит. Я верю в то, что будущее — это вы. Вы, мои внуки и внучки. Вы, мои дочери Ирина и Галина. Вы, друзья Андрея и сын его Арсений. Вы — это то, что останется, когда меня не будет. И я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.

Первое. Бетон не любит спешки. Это не про бетон. Это про всё. Всё хорошее делается медленно. Всё плохое — быстро. Если вам предлагают быстро и много — подумайте, не лебеда ли это.

Второе. Бумага может быть страшнее пули. Но человек может быть сильнее бумаги. Я это видел. Я это делал. И вы можете.

Третье. Добро — это как бетон. Пока свежий, держит. Не давайте ему застывать. Звоните, ходите, просите. Помогайте, даже если вам кажется, что это бесполезно. Особенно если кажется, что бесполезно.

Четвёртое. Дом, который построен с любовью, стоит дольше. Это не научно. Но это правда. Я проверял.

Пятое. Если вы видите, что человеку плохо, и ничего не делаете, то вы уже не люди. Вы функции. Не будьте функциями. Будьте людьми. Это труднее, но это стоит того.

И шестое, последнее. Не ищите меня в прошлом. Я там есть, но меня там уже мало. Ищите меня в том, что я построил. В домах, в станции, в картинах Андрея, в яблоне на даче. Я там весь. И если вы положите руку на стену и почувствуете тепло, знайте: это не стена. Это я. Это мои руки, которые я вложил в каждый кирпич.

14. Яблоня

Теперь я старый. Мне девяносто пять. У меня на даче есть яблоня, которую я посадил, когда вышел на пенсию. Она уже большая, выше дома, и каждый год даёт яблоки. Яблоки кислые, но из них получается хорошее варенье. Я говорю дочери: «Галина, это дерево — моё последнее строительство. Я его построил из земли, воды и солнца. И оно стоит». Я сижу под ним на лавочке, и солнечные зайчики бегают по моему лицу, и я закрываю глаза и улыбаюсь. И я думаю: вот оно, счастье. Не в орденах. Не в должностях. А в том, что ты сидишь под деревом, которое посадил сам, и слушаешь, как шумит ветер, и знаешь, что где-то там, в степи, стоят дома, которые ты построил, и в них живут люди, и они не знают твоего имени, но они живут в твоём тепле.

15. Приёмка объекта

Я дописал инструкцию. Теперь приёмка. Будущее, я тебя не боюсь. Я тебя построил, насколько мог. Дальше — вы. Я оставляю вам чертежи, бетон, яблоню и одну оборванную нитку, которая тянется из моего живота в Бухару, на станцию Каган. Я её не догнал. Может, вы догоните. А если не догоните — хотя бы не отпускайте. Держите. Потому что держать — это и есть стройка. А стройка не заканчивается. Она просто переходит в другие руки.

***

Третьего ноября мне девяносто пять. Я жив. Я здоров. Я сижу за столом и пишу. И это лучшее, что может сказать инженер о своей работе: объект стоит. Приёмка принята. Можно жить дальше.