Пуэр

Введение

Сразу хочу отметить, что я пишу исключительно психологические и философские эссе и не занимаюсь сплетнями о медийных лицах



«Puer Aeternus (лат. Вечный Юноша) — в аналитической психологии Карла Юнга архетип мужчины, который отказывается взрослеть, принимать рамки реальности и ответственность. Он живет в безбрежной иллюзии вечного праздника и бесконечных возможностей, пока однажды суровая реальность насильственно не лишает его свободы, заставляя либо погибнуть, либо наконец обрести форму».

_______________________


Михаил Ефремов родился гением и абсолютным трансформером, который мог сыграть любую роль. Это был тот самый редкий случай, когда природа не стала отдыхать на сыне гениального отца, а наградила его отпрыска, кроме актерского таланта, еще и фонтанирующей бурескной энергией, брызжущей в разные стороны адским фонтаном.

Он родился в семье, где воздух был пропитан не просто творчеством, а безграничной, почти божественной властью. Его отец был театральным титаном, Мастером, неоспоримым авторитетом уже с юности, чье слово могло открывать любые двери и закрывать любые рты. Для амбициозного, чертовски талантливого сына эта гигантская отцовская тень стала как главным вызовом, так и главным проклятием.

Михаилу Ефремову легко было жить в тени отца, которая давала ему фантастические возможности для раскрытия своего таланта. Но амбициозность этого молодого человаека была такова, что ему до боли хотелось перещеголять своего благодетеля. Доказать, что его собственный гений — ярче, пластичнее, мощнее гения отца.

Ефремов-старший, как мог смирял своего сына, пытаясь поставить его в какие-то рамки, структурировать как актера, выработать в нем волю т терпение и поэтому почти всегда демонстрировал в отношениях с ним жесткость. Потому что его расхлябанный ребенок-пуэр («божественный юноша до старости»), никогда не понимал, что можно и что нельзя, что хорошо и что плохо. У него не было никакого «я», никакой формы – был лишь талант, да дикое необъезженное либидо, которое он, по молодости, принимал за свое «Я».

Отец любил своего бестолкового сына и, конечно, помогал ему так, как никакой продвинутый родитель не помогает своему отпрыску. Он сделал его главным режиссером в «Современнике-2», который был специально создан как питомник для детей звездных родителей, а потом, когда этот недотеатр закрыли, он втянул всех звездных детей в уже тогда до безобразия раздутую труппу МХАТа, сделав из нее настоящего монстра, который вскоре и развалился.

Но это случится позже, когда Ефремов-старший, в точности как и его сын проигнорировавший законы формы и структуры, и, также страдавший от «безбрежности», как и его сын, разрушил форму МХАТа, бесконечно раздувая труппу и накачивая ее все новыми и новыми актерами, в результате чего труппа просто растеклась в мелких и больших скандалах и склоках, превратив творческий процесс в нескончаемую войну и базар. Это стало огромной трагедией для Олега Ефремова. И, возможно, именно тогда, он начал понимать, что его сын – точно такой же бесформенный, как и он сам. Не просто бесформенный, но заряженный ядерной энергией распада – человек, который ни в чем не знает меры и до старости остающийся «божественным играющим мальчиком»-пуэром.

А до того, как Ефремов-старший понял это, он старался убрать между сыном и искусством барьеры. Он не заставлял его бороться за свое продвижение и за роли. Михаилу Олеговичу всё преподносилось на блюдечке с голубой каемочкой -  деньги, власть, искусство. Стен не было. Когда сын захотел свой театр, возник «детский сад» — студия «Современник-2», где золотая молодежь, дети звезд, могли беситься и режиссировать без цензуры и страха. А когда этот тепличный проект лишился финансирования, великий отец сделал сыну поистине царский в своей фатальности подарок. Он не закрыл лавочку. Он широким жестом забрал весь «детский сад» с потрохами во МХАТ, уничтожив этим даром великий театр.

Вот так на свет и появляются пуэры – «дети без берегов».  Обычных актеров профессия ломает, смиряет, обтесывает, закаляет отказами и жестокой дисциплиной, заставляет самосовершенствоваться и развиваться. Она выковывает у них волю и форму. Наш же герой получил статус принца авансом. Ему было можно всё. Он был абсолютным трансформером — гением мимикрии, способным мгновенно раствориться в любой роли, сменить органику, голос, пластику.

Но у этой медали была страшная оборотная сторона. Меняя маски, он потерял собственное лицо. Его личность начала растекаться, словно ртуть, не встречая на своем пути ни одного фильтра, ни одной плотины. Ничего, что могло бы помочь формированию индивидуальности.

Знаменитый психиатр Карл Юнг однажды рассказал о том, как к нему в клинику привезли богатую, избалованную дочь влиятельного отца. Она привыкла выражать свое презрение к миру тем, что направо и налево раздавала пощечины знакомым, домашним, врачам и прислуге. Прошлые клиники пасовали перед ее статусом, лишь укрепляя в ней веру в то, что мир — это бездонная лужа, в которую можно безнаказанно плевать. Она жила в иллюзии, что отцовский авторитет защитит ее от любых последствий. Её личность буквально гнила от вседозволенности.

Ограничителем для нее стал Карл Густав Юнг. Когда она замахнулась на него рукой, он перехватил ее и сказал, что на ее пощечину он ответит ей тем же. Это отрезвило балованную даму, она притихла, позволила себя госпитализировать и была благополучно социализирована.

Наш герой стал точным повторением этой юнгианской дамы. Огромные возможности, подаренные отцом, превратились в те самые «пощечины», которые он начал отвешивать обществу. Размытое Эго, не знающее границ, закономерно скатилось в вульгарность и хаос. Он пил без меры, кокетливо называя себя «жизнерадостным пьяницей», но это был банальный, грязный побег от реальности.

Личность текла, как весенний паводок, смывая остатки человеческого достоинства. Граница между искусством и кабаком стерлась. Он мог выйти на сцену пьяным в стельку, сорвать спектакль, материть зрителей из зала. А под конец и вовсе ушел в площадную, базарную политическую сатиру. Надев шутовской колпак «голоса нации», он вещал с эстрады «истину», упиваясь собственной безнаказанностью. Мхатовский отцовский щит и статус неприкасаемого всегда спасали его. Он был уверен: мир никогда не даст ему сдачи.

Но мир дал. На полной скорости, на Смоленской площади, под визг тормозов и грохот сминаемого металла. Показательно, что даже в зале суда, среди фотовспышек,  воля Михаила продолжала жалко растекаться. Под влиянием адвокатов-шарлатанов он то признавал вину, то заявлял, что «ничего не помнит» и, кажется, вообще сидел на пассажирском сиденье. В этом позорном спектакле Ефремов-младший сыграл роль слабого, трусливого человека, который не понимал, как это возможно для него взять ответственность за смерть человека на себя.

В истории Юнга исцеление пациентки началось в секунду, когда доктор перехватил её занесенную для удара руку и твердо сказал: «Если вы ударите меня, я ударю вас в ответ». Мир впервые выставил ей жесткую, непреодолимую границу. И её невроз отступил перед лицом реальности.
Для нашего героя такой границей и «ответным ударом» стала тюрьма. Когда отцовское имя больше не смогло его откупить, кабацкое королевство вмиг рухнуло. На смену безбрежному хаосу пришел глухой забор белгородской колонии.

Тюрьма сделала то, что не успел или не смог сделать великий отец. Она насильственно вернула ему берега и форму. Жесткий режим, ранние подъемы, строгая изоляция и простая, монотонная работа сослужили роль сурового ментора. Психика, которая годами растекалась в алкогольном тумане, натолкнувшись на железные рамки Закона, была вынуждена собраться обратно. Хаос отступил перед формой.

«Тюрьма — это жесткое оформление. Мне этого не хватало», — признался Михаил Ефремов позже, уже без тени прежнего шутовства.

Говорят, что он стал совершенно другим человеком. Обретение принудительной формы и трезвой воли выжгло в нем прежнюю браваду, базарную легкость и площадную спесь. Но взамен эта суровая огранка подарила ему то, чего у него никогда не было — подлинную глубину. Избавившись от юнгианской безбрежности, трансформер наконец-то обрел свое настоящее, жесткое, трагическое лицо. И теперь он готов играть роли, для которых раньше у него просто не было сердца.
________________________________________