Белая ложь

Города  живут  дольше,  чем  люди,  но   с деревушками  не так, --  долгожителей   среди  поселков  маловато.  Деревня  жива   верностью и постоянством   обитателей,  а   вот  у них  с  этим    проблематично,  особенно у молодых.

  Деревня  не  ропщет:  к чему   современным  и образованным  держаться за  столетние  корни?  Да,  устои,   основы,    начала,  но цепляться  за старое  -  значит  не расти.

Давным-давно,  сразу   после  школьного  выпускного,  покинула  Марина  свою   Татьяновку  в убежденности,  что настоящая  жизнь – там, на просторах  больших  надежд и сияющих  свершений. С годами  убежденности  поубавилось, жизнь  не сияла, а   лишь посверкивала  матово-будничным блеском,  и,  когда   повзрослевший   рассудок  слегка  протрезвел, стало ясно, что  неподдельность  чувств,  искренность  дружбы  и  яркость восприятия  возможны только в  юности,  и,  следовательно,  все  настоящее,  что зовется  жизнью,  осталось  там,  у корней.

 Потому,  чем   дальше  во времени, тем все больше  щемило  сердце  при встрече  с деревней, которую  уже и забыла  считать  родной, а при   виде  растрепанных  верб  у  въезда   наворачивались   на глаза слезы.

Впрочем, болезненные  тиски  ностальгии, может, не так бы  сильно  сжимали  сердце Марины, будь  родная  Татьяновка  живой  и здравствующей. Но  деревня  умирала.

 Ни  намека  на признаки былого  ликования,  что пронизывало солнцем  улицы детства!

Самих  улиц  почти не осталось. Тут и  там  вдоль дороги  прорехи  развалин на месте  домов, давно  брошенных  хозяевами. Холмы  бывших  строений, зарастающие крапивой  и чертополохом, - бурьян  любит селиться  на местах  отшумевших   хлопот.

Кое-где  жилые  дома  все-таки сохранились,  хотя  стояли  разрозненно, даже  одиноко,  напоминая  редкие   сохранившиеся  зубы  в щербатом  рту. Но  смотрелись  уцелевшие  вполне достойно:   настоятельно   давали понять, что их хозяев держала в Татьяновке  не безысходность,  а сознательный выбор.

 Завидев  у давно  осиротевшей  усадьбы нездешнюю иномарку,  татьяновцы   устремлялись  к приезжим:  ну,  ясно же, что никто иной,  кроме   бывших  односельчан,  в их  заброшенном  краю  не появится.   Гости  Татьяновки   -  их гости.

 Вглядывались,  узнавая,  ахали,  а потом   обнимали  по-родственному,  да и были  сейчас  настоящей  родней  в  обоюдном  желании    воскресить  в памяти  дивное  прошлое,   сообща  вернуться   в  те   благословенные  дни, в  которых все  было ярко,   счастливо, где   родные  старики  были полны  кипучей  молодой энергии,  а  сами собеседники  -  беззаботно  и восхитительно  юны.

- Ой,  Мариночка, как на маму  свою  похожа!  Вылитая  Катя в молодости. Как  она  там? Жива-здорова?  –  вопрошали  земляки.
 
Тормошили  мужа  Марины,  угощали  чем-то внуков, тут же  рассказывали свои новости и хвалили  местного  фермера, который пекся об односельчанах  и  регулярно  выделял  технику для деревенских  нужд.

Старенькая    тетка  Галя   Игнатова    все зазывала в дом,   соблазняла  свежеиспеченными  пирожками,  что  настряпала  невестка,  но  Марина  виновато отказывалась –   время поджимало.

 А уж как хотелось узнать  о  братьях   Игнатовых  побольше! Да  что там – о братьях! Вот он,  Витька,  одноклассник,  переминается с ноги  на  ногу,  обычный и незатейливый,  верный  своей Татьяновке.  А  вот  о   Володьке,  старшем,  кумире всех  девчонок, разговор  особый....   Знал  ли он,  что  в школьные  годы   был   тайной  любовью  Марины? Ничем  себя не выдала тогда, только тихонько  восхищалась его  мужественной  красотой,  дерзостью удальца  и каким-то  не   татьяновским  шармом.   Володька  мечтал стать летчиком, но  никто не   думал,  что у него получится, -  взлететь  в небо из какой-то Татьяновки   казалось  чем-то  почти  крамольным.  Но Володька   взлетел!
 
И для  гордости  у тетки Гали  были все  основания,  когда рассказывала  о детях:

- Володя  наш  лучше  всех  устроился.  И  с  деньгами всю жизнь  проблем  не знал,  и полетал  по  миру,  сколько  душа  желала,  вволю  налетался. А  уж  как  я не хотела его от себя далеко отпускать! Только  отец мне говорит тихонько: « Да не поступить ему в летное.  Как  уехал  в  это свое  училище,  так   и вернется  из Алма-Аты  ни  с чем,  чего  переживать напрасно?»  А  он  вон какой!  Всего  добился.  Сам  сейчас  в   Питере,  не  дом у него – дворец!  А  дочка,  внученька  моя,  в Испании    живет,  в   Бильбао…

«Так  вы  их,  наверное,  в Татьяновке  и не видите», -  чуть не вырвалось  у  Марины,  но  что-то  ее остановило.  Сильно  уж  у  младшего   Игнатова   взгляд  был  напряженный,  какой-то   остерегающий.
Виктор    стоял  тут же,  рядом  с круглолицей и приветливой  женой,  а  при упоминании о  Володе  откровенно  маялся.  Улучив  момент,  пока  не слышит мать,  Марина  тихонько спросила:

- Что – то  не так? Где  Володя?

- Да  уж  не  в  Бильбао! – выпалил  Виктор.    -  И не в Питере… - И с невыразимой  тоской  добавил: -  Нет  его,  Володьки!  Два  года,  как  похоронили.

Он  глянул   в  оторопевшее,  с накипающими слезами  лицо  Марины   и  пояснил, явно жалея об  опрометчиво  вылетевших  словах:

- Матери мы с Аннушкой  не говорим.  Сердце слабое у нее,  не выдержит.  Как  отца  схоронила,  так  без  таблеток  не живет, а  тут еще  Серега в аварию  попал…

- Два года! – с  ужасом повторила Марина,  думая  уже не  столько  о Володьке,  сколько о том,  какой  тяжелый  и  все  нарастающий   груз  лжи взвалил  на себя  Виктор.
 Трудно  представить,  каково это –  день   за днем,  неделя  за  неделей   скрывать  и  утаивать  правду…  делать  вид,  что  все  идет,  как надо…

- Два года,   -  глухо   повторил  Виктор.  –  Замучились  придумывать  отговорки,  почему  не  появляется  вживую.  Ладно, Валентина,  вдова  его,  деньги  шлет… будто от Володьки…

Давно  позади осталась Татьяновка,  а Марина все не могла забыть  счастливое  лицо  тетки  Гали,  чье  спокойствие  держалось   исключительно  на  неведении,  дарованном  ей  оставшимися   детьми.   И непонятно  было,  насколько  прав   Виктор, взваливший на себя  такую страшную  тяжесть обмана. И насколько это по-христиански – принимать усопшего за живого.

Похожие  вопросы  возникали  у нее совсем недавно,  после  разговора  с   соседкой  по подъезду.
  Сдержанная,  далеко  не  болтливая   Надежда  Матвеевна,  уставшая,  видимо,  хранить все в себе,  рассказала  Марине,  что  хочет  написать завещание  на старшего  внука Cтепана,  только  вот  страшится  накликать  смерть – с  безносой  шутки  плохи.

- Ну,  так  не спешите, - беззаботно откликнулась  Марина. – Живите долго!

- Хорошо бы…  -   печально  сказала  Надежда  Матвеевна. – Только  сердце  подводит…   еле  держится.   Могу  отойти  в  любой  момент.  Уж   тогда  невестка  развернется,  сразу  захапает  квартиру.  Облапошит  моего     Степу,  она  такая  ушлая.  Все – своему  Егору  сумасбродному,  а он  и  так  избалован  до  предела,  ничему  цены  не знает.

- Но  разве  Егор -  не ваш  внук?  -  удивилась  Марина.

- Считается, что мой,  - понурилась  Надежда  Матвеевна.  – Только  никогда  у меня  к нему  душа  не лежала.  Думала,  это потому,  что  невестка  нелюбимая,  не чета  первой,  матери  Степы,  той,  что умерла.   Да  вот когда  было  Егору  лет  семь,  разговор  нечаянно  услышала, - старый  друг невестки   просил   ее  сына  ему  показать, а потом порадовался, что  Егор  в их  породу,  кавказская кровь…  Вот и  поняла  я тогда  все…  Нет,  не внук мне  Егор,  совсем не  внук.  А  прав  у него  в их  семье  куда  больше,  чем  у моего  родного  внука  -  сынок-то  мой,  хоть и  отец  Степы,   да  полностью  у  невестки  под  каблуком.
 
- Он  думает,  что  Егор -  его сын? – охнула  Марина.

- Конечно.

- Но  почему  вы ему не расскажете  правду?

- А  зачем?  У них  семья…    Живут,  как  умеют.  Кому  там  нужна  моя  правда?  Станет  ли  лучше,  если семья  развалится?

И  так  же,  как  и сейчас,    приняв   и представив  себе  жгучую  горечь коварства  ситуации в которой  оказались  люди,  пребывала  Марина  в  неистовом  смятении,  в разладе  ума  и сердца.
   Как    непросто   взвешивать  поступки   людей   на весах  здравомыслия,  как  нелегко   распутывать   те   болезненные  узелки, что  сплетают  судьбы!

Да,   жизнь стоит на правде.  Но  только  всегда  ли и всем ли  нужна  честность?

Ложь,  к  сожалению,    выглядит   красивее  правды.
 
 Почему некоторые  жены  готовы терпеть измены  мужа при  условии,  что он их  умело  скрывает?  Видимо,  потому  что им важно  сохранить   иллюзию целостности  мира,  и комфорт  привычного  уклада  значим   для   них  больше,  чем  горький  вкус  истины.
 
Почему  в жизни  так  много  отговорок, недоговоренности и откровенного  утаивания?  Да  просто   людям    хочется  уберечь  друг  друга от ненужных  и бесполезных  переживаний.

Для  таких  случаев  англичане  изобрели   выражение   white lie  -   назвали  ложь белой,  если  она  безобидна.  Жаль,  что  иногда  она  только  кажется  безобидной.  Ведь  на  самом  деле  что-то  в  семье  не  в порядке,  если кому-то  из любящих  приходится  изворачиваться и лгать,  если  вместо доверия  в отношениях обман и увертки.
 
И,  тем  не менее,  иной   лжец   бывает    предпочтительней  того  правдолюба,  который,  не думая о последствиях, бездумно и безжалостно выкладывает собеседнику откровения, что не щадят  его  чувств   и  ранят  душу.

Безусловно,  чаще  всего обманщиком  движет  стремление к собственной  выгоде -  ложь помогает   ему  управлять поведением   других  людей  в своих интересах.

 Только  ведь не каждый  лжец  непременно является интриганом  и   манипулятором. Разве  скажешь,  что  Виктор  или Надежда  Матвеевна  преследуют  корыстные  цели?  Единственная  их цель  - это здоровье  и  спокойствие   близких. И  правду  они  замалчивают  из  сострадания,   из любви  и бережности по отношению  к родным  людям.

И  вновь  получается,  что  важна  не правда  сама по себе,  важно  то чувство,  для  чего  она  живет. Чувство   любви.  Основа всех основ,  начало  всех начал -  чувство  любви.  То,  что держит людей вместе, то,  что  наполняет  жизнь  смыслом, то,  что  создает  великое  душевное  родство во  благо  всех  и вся.

«Я  желаю  всем  счастья!»  - мысленно  воскликнула   Марина  словами   своего каждодневного утреннего  приветствия  миру.  Всем – счастья!  А  какое  оно,  какова  его  истинная  мера  – пусть каждый  разберется сам.