Без названия

БЕЗ  НАЗВАНИЯ

     Если жить, жить, жить... можно увидеть связь между,казалось бы, совсем никак не связанными событиями.

     Мне было совсем немного: года четыре - пять. На детской площадке нас-мелкоты было много, но огороженное пространство было или казалось мне в те годы просторным и было любовно ухоженным жильцами нескольких домов. Кроме акаций, и густой, мягкой травы, росли там клёны и липы. Были качели и совсем не тесная песочница с кучей жёлтого песка. И вот однажды, когда на этой песочнице сидела со своим постоянным вязанием девушка лет двадцати и что-то рассказывала сбежавшим послушать её детям, я узнала самую страшную для себя вещь. Девушка эта (я помню её имя, но не назову) была тихая, но странная, видимо, остановившаяся в психическом развитии. Я подошла к песочнице так, чтобы было слышно, о чём там идёт речь. А речь шла о том, что мы умираем, что нас закапывают в землю и больше уже никогда мы не будем жить. Слушать это было странно и страшно. Я же знала до той поры, что не умру никогда.
 
     Самое моё первое воспоминание, в которое близкие не верили, считали, что я просто подслушала их разговор собой и присвоила себе, было как раз об этом.
А дело было так: совсем малюсенькая я умирала от кори... Этой самой кори папа мой боялся больше всего. От неё умер его сын от первого брака. Этот брачный союз был недолгим. Сначала его подточила смерть ребёнка, потом  развела война. Во время войны отец попал в плен, и его жена устроила свою жизнь с другим человеком.
     В Тюмени отец мой, неблагонадёжный как бывший военнопленный, встретил землячку - мою маму, которая тогда была вдовой, блокадницей с сыном-подростком на руках. Так в недолгом времени сложилась наша семья.
Родители мои очень хотели, чтобы я родилась, но у мамы на работе всё время приходилось иметь дело с электроприборами. К тому же мама моя была уже не молоденькой, и сохранить беременность ей не удавалось. И тогда они с папой решили, что при новой беременности, если случится, она уйдёт с работы, чтобы выносить и родить меня. И когда я родилась, помятуя о том, что папа не мог забыть о том, как сын его умер от кори, родители настаивали на всевозможных прививках для меня ото всего на свете... Это вот едва меня и не убило. Укол в ягодицу был сделан не аккуратно, и спасла жизнь новорожденной операция, на память от которой я ношу на правой ягодице шрам, который прощупывается даже сквозь плотные трусы.
Вот так драматично начав свою жизнь, я всё-таки умудрилась через пару лет подцепить эту проклятую корь от соседских детей. Что дети соседские переболели легко, а я чуть не умерла, об этом я, действительно услыхала в семье, а вот о том, как я поправилась, мне никто не рассказал бы. Это я сама узнала. Открываю глаза и вижу, всё вокруг белым-бело. Мама потом сказала, что накрывала меня марлей, оберегая от резкого света...

     Вот смотрю я на во всех смыслах белый свет и слышу, как сзади, за изголовьем у стола мама горестно так говорит моему старшему брату, что соседи наши прикрывают двери, когда она проветривает комнату, что девочке нужен свежий воздух, что если девочка умрёт, никто из этих людей не то что не заплачет, но даже не пожалеет о ней. А я вдруг понимаю, что «девочка», которая может умереть - это я. И мне становится смешно, словно я всех удачно одурачила: я-то ведь знаю, что я не умру! И я засыпаю и начинаю выздоравливать.
А вот мама и старший брат мой считали, что этого разговора я слышать не могла... Могла! И с того раза жила в прочной уверенности, что ничего худого со мной случиться не должно.

      Но слова молодой женщины о том, что все мы должны обязательно... обязательно... обязательно... обдали меня ледяным холодом. Конечно, я пошла сразу к маме, чтобы спросить, правда ли это.
 
     Я ждала от неё других слов, но она спокойно сказала, что это правда, но это случится не скоро.

     А мне хотелось слышать другое! - Что это не произойдёт никогда! Я стала кричать, пытаясь объяснить, что так жить невозможно, что это страшно, и нельзя жить, зная, что будет дальше это: и папа, и ты, и Женя, и я...!

     На крик мой пришёл брат и как старший брат и мудрый наставник попытался меня унять и успокоить. Ах, не понимали они, что в этот миг говорим мы на разных языках...

     Он сказал, ну, хорошо! С тобой это не произойдёт никогда. Успокойся! Но представь только: ты себе живёшь, живёшь, а папы и мамы больше нет. И никого из тех, кого ты любила, больше нет, и все чужие вокруг, а ты живёшь...

      Нет, и этого я не хотела тоже, но мне было страшно осознавать, что кто-то такой большой и такой сильный придумал всё это... Страшно, что никто не понимает, как невыносимо жестоко всё придумано, живут себе, не думая ни о чём...

      Так впервые я почувствовала космическое одиночество своё среди родных людей. И долго ещё, лет до двадцати меня периодически накрывал этот  ледяной ужас бесчеловечного замысла, названный мною позднее сознанием богооставленности.
Время шло но однажды меня, бессовестно нагрешившую, уставшую и отчаивающуюся пристыдил Ангел. Невидимый, бестелесный он положил ладонь на мою горестно опущенную голову, и в голове прозвучали тихие слова: «Что делаешь ты с жизнью своей, что с собой делаешь..?!» 

      Опять скажете - придумала? Я тогда ещё не читала произведений Л. Леонова, а когда после окончания вуза уже преподавала литературу, в повести «Петушихинский пролом» Л. Леонова прочитала про игумена Мельхиседека, который в своей молодости был кутилой и бражником Митрохой Лысым, пока его, валявшегося пьяным в канаве, не пристыдил святой Пафнутий (Митроха, Митроха, что делаешь ты с жизнью своей...) А у меня был не святой Пафнутий, а Ангел безо всякого имени.

      Да... А «утешительная» картинка, нарисованная моим старшим братом, тщетно пытавшимся примирить меня с неизбежностью, представьте себе, претворилась в жизнь... И нет уже со мной рядом папы, мамы и старшего моего брата. И семейная гармония моя создаётся моими четвероногими захребетниками, о которых я, исполненная благодарности, написала и даже опубликовала...

       Вот так эта сторона моей жизни была предвосхищена моим старшим братом.
Должна сказать, что ни брата-ровесника, ни младшего брата у меня не было и, насколько я понимаю, уже и не может быть. Потому совсем не зачем, упоминая о брате, прибавлять ещё и определение - «старший». Хотя единственный брат мог оказаться и старше и младше... Но у меня он был старше меня на семь лет. Но дело тут совсем не в этом! Старший брат мой ревностно следил за моим духовным ростом, проявляя поистине родительское рвение, и потому он был для меня не просто братом, а моим старшим братом. И ничего удивительного в том не было, что и вещий сон о моей жизни приснился не мне, а ему.

      В этом сне он видел, кроме меня, нашу собаку, но в необычном виде. На самом деле это была самая первая собака нашей семьи - Артошка.

     Эту первую нашу собаку в дом привела я. Я была тогда совершенной малюткой, но умная Артошка, небольшая собачонка с каштановыми подпалинами и с обрубком хвоста, всё очень точно рассчитала. Она, как добросовестная нянька принялась опекать меня на глазах соседей и родителей. Тронутые таким вниманием к своей крохе, родители пустили собаку в дом. Арто оказался, во-первых, сукой, а, во-вторых, беременной, но обратной дороги уже не было. Артошка родила своих щенков в моей постели, когда все спали.
То-то радостным было их утро!
А Жене, моему старшему брату, приснилось не то чтобы прошлое, но - другое. Он видел, как мы с ним отправились во двор выгуливаться, и я, торопясь на улицу, так быстро спускалась по лестнице со второго этажа, что он не успел сообразить, что может произойти беда.
Под маленькой из трёх ступенек лестницей на первом этаже был незабитый лаз, который вёл в тёмный и грязный подпол под дом. Там постоянно вопили кошки, а иногда мальчишки обнаруживали чьи-то заначки, недопитые и оставленные на опохмелку бутылки. Вот там-то и поселилась неизвестно откуда взявшаяся собака, которую все боялись. Вела она себя озлобленно и недоверчиво. Отпускать меня одну, когда в любой момент мне может встретиться бешеная бездомная псина, было очень рискованно.
Брат мой поспешил догнать меня, но было уже поздно. Он успел лишь заметить, как вслед за дикой собакой я, нырнув в отверстие под лестницей, исчезла в тёмном и грязном подполье, а он, совершенно испуганный и растерянный думал теперь только о том, как обо всём этом он будет рассказывать родителям, и с кого из них начнёт. Пока он сокрушался, в проёме показалась моя голова. Невредимая, я вылезла наружу, неся в подоле что-то попискивающее и шевелящееся, а рядом шла совершенно спокойная и мирная бездомная собака, серьёзно, но с полным доверием поглядывающая то на меня, то на него.
Бездомная, она пугала жильцов, а сама всего лишь боялась за судьбу своих щенков и нуждалась в нашей помощи.
Так во сне моего старшего брата я из подполья в подоле принесла щенков. И этот сон брат мой записал и отправил мне в письме. Всё это было, конечно, давно, и письмо с тех пор не сохранилось, но запомнилось и, когда мне бывает паршиво, я вспоминаю сон обо мне, приснившийся моему старшему брату, и не боюсь больше ничего на свете.