Есенин на берегах Байкала

Есенин на берегах Байкала: размышления о несозданном шедевре

Сергей Есенин — поэт, чья душа была соткана из запаха ржаного поля, ситцевой синевы небес и горькой правды крестьянской избы. Он пел о том, что видел и чувствовал кожей: о золотой Руси уходящей, о трагической доле мужика, о каторжной тоске, застывшей в глазах арестантов. Его поэзия — это исповедь, где природа не фон, а живое, дышащее существо, соучастник человеческой драмы.

А что, если бы судьба занесла этого рязанского парня не в персидские сады, а на суровые, величественные берега Байкала? Как бы он, с его обостренным чувством родины и способностью видеть душу в каждом камне и травинке, откликнулся на это седое, могучее море?

Он бы не писал туристических открыток. Его Байкал не был бы просто «славным морем». Есенин увидел бы в нем отражение всей России — ее необъятной шири, святой чистоты и кровавой, трагической истории. Ледяная вода стала бы для него не просто водой, а «жидким серебром», в котором тонет не только солнце, но и человеческие судьбы. Лунная дорожка на глади озера превратилась бы в «млечный путь утопленников» или «серебряный шрам на теле земли», напоминающий о расколе и братоубийственной войне.

Он бы вслушивался в голоса людей. В песнях эвенка-охотника он бы услышал древний, языческий зов тайги, в гортанном говоре брата-бурята — мудрость степей и звон буддийских колоколов. В потомках русских казаков он бы разглядел ту же удаль и тоску, что и в своих земляках, только закаленную ледяными ветрами.

Судьбы декабристов, сосланных сюда, отозвались бы в его сердце знакомой болью за «пропащую грамоту» русской интеллигенции. А затопленный в Гражданскую ледокол «Байкал» стал бы для него мощнейшим образом — железным сердцем, пробитым в самое нутро страны, символом великой мечты, ушедшей на дно в мутной воде смуты.

Его стих о Байкале был бы соткан из пронзительных, по-есенински свежих метафор. Омуль в сетях — «серебряные слезы» озера. Нерпа, глядящая из воды черными глазами-маслинами, — «русалка сибирская, немая». Золото, пушнина, хлеб — все это смешалось бы в один гимн щедрой и жестокой земле, которая кормит и губит с одинаковым равнодушием.

Это было бы стихотворение не о красоте пейзажа, а о душе огромного края, о его вольном духе и вечной драме. Это была бы молитва и плач одновременно...

Байкал

Занесло меня в стылую просинь,
Где земля, как медведица, зла
Здесь не клен свой листок златобросил —
Здесь седая гуляет зима

Здравствуй, батюшка, море седое,
Ледяная предтечева рань!
Ты звенишь не водой, а рудою,
Что с небес уронила герань

По ночам, когда месяц-окурок
Тлеет в стылой твоей глубине,
Слышу я, как шаман в полушубок
Прячет душу степную на дне
Как поет брат-бурят про свободу,
Про коней, что быстрей сатаны,
И бросает серебряную воду
В пасть голодной, как волк, тишины.

А вода-то — не просто водица,
А расплавленный в жилах свинец
В ней утопленниц лунные лица,
В ней декабрьский терновый венец
Здесь казак свою долю измерил,
Ставя крест на таежном горбу
И эвенк в твою стылую темень
Зашивал, как кисет, судьбу

Помню, как полыхали зарницы,
Брат на брата точил свой булат
И лежит на глубокой кринице
Твой железный расколотый брат
Ледокол, чье железное сердце
Продырявила злая шрапнель,
Смотрит в небо, не в силах согреться,
Замела его белая хмель

Эх ты, воля! Пушнина да злато!
Хлебный колос, что врос в мерзлоту
За какую такую расплату
Мы несем эту крестную муть?
Только нерпа, глазами-маслиной,
Словно ангел подводной страны,
Смотрит в душу мою сиротливо
Из холодной, как смерть, глубины

И плывет в неводах, будто слитки,
Омуль — озера горькая соль...
Я такой же, как вы, каторжник-ссыльный,
Захлебнувшийся Русью и болью

И, качаясь на волнах похмельных,
Словно в лодке, разбитой о быт,
Я смотрю, как в просторах метельных
Русь моя ледяная стоит.
Не понять ни умом, ни аршином
Эту ширь, эту лютую стать
То ли ангельским светлым кувшином
Нас поят, то ли гонят на гать

Здесь луна — не царевна из сказки,
А щербатый кандальный пятак
Здесь ветра завывают без ласки,
Загоняя тоску в кабаках.
И в глазах у простого народа,
Что согрет лишь огнем папирос,
Та же древняя, злая свобода
И извечный философский вопрос

Так прими же, Байкал, ты, как брата,
Заблудившего в синь твою пса
Мне не нужно ни пуха, ни злата —
Лишь твои ледяные глаза
Чтоб в них, чистых, как совесть ребенка,
И холодных, как сталь топора,
Захлебнулась душа хулигана
И умолкла до самого утра