Доктор ожидание

Здесь я работаю и проживаю. «Работаю» — это ясно, хотя, впрочем, далеко не всегда. Но об этом потом. А «проживаю» — не в смысле жилплощади. Здесь плавное течение моих мыслей расплывается, словно наталкиваясь на невидимую преграду: проживаю в смысле прожигания жизни? Но в чём тогда смысл этой жизни?

Я стою на балконе третьего этажа в разгар ночи. Полнолуние. Я — дежурный врач-невролог, как я себя иногда называю, доктор Ожидание. Ожидание — часть моей профессии. Жду приезда кареты скорой помощи. Жду удачного дежурства — это когда в " Багдаде всё спокойно " ,  люди ещё здоровы и видят сны, не ожидая удара судьбы в виде инсульта. А неврологическое отделение дежурит в том числе и по острым нарушениям мозгового кровообращения. Такая у нас работа.

Как странно всё переплелось: жизнь и смерть, здоровье и болезнь, работа врачом и ожидание встречи с человеческой бедой. Город спит, видит сны. А я жду встречи с несчастьем. Проживаю и прожигаю свою врачебную жизнь. Ведь " Светя другим сгораю сам " — это и про меня. Значит, к моему невидимому глазами огню везут затухающие больные огоньки, чтобы я дал им часть своего душевного огня. Одним уже поздно помочь, и они неслышно растворяются во тьме бессловесных ночей. Другие, соприкоснувшись невидимыми огненными крылами с врачебным факелом, выздоравливают и улетают в неведомые дали, словно гаснущий свет ночного костра.

Плавный ход моих мыслей вдруг прерывают звуки подъезжающей машины скорой помощи. Размышления улетучиваются в один миг. Сердце откликается учащёнными ударами, в голове вспыхивает мысль : надо спешить к очередному больному…

Я сбегаю по лестнице, и полы халата хлещут меня по ногам, как крылья. Ночь смотрит мне вслед холодным глазом луны. А я уже не думаю о смысле жизни. Есть только этот звук сирены, этот свет фар во дворе и человек, которого сейчас, в эту минуту, нужно спасать.

Доктор Ожидание вышел навстречу. Но ожидание кончилось. Началась работа. А значит — жизнь.

Фельдшер встречает меня у дверей приёмного покоя. Лицо у него серое, усталое — видно, ночка выдалась не из лёгких.

— Мужчина, около шестидесяти. Речь пропала, правые конечности не слушаются. Давление за двести. Везли минут двадцать.

Я , надевая перчатки ,уже иду к машине. Внутри — он. Сидит на каталке, чуть склонив голову набок, и смотрит на меня так, как смотрят люди, у которых отняли слово. Одной рукой он ещё может двигать — левой. И этой левой рукой он тянется ко мне. Тянется, как тонут. С надеждой .

Я беру его руку. Сухую, горячую, с шершавыми пальцами — рабочую руку. На ладони — мозоли. Такие ладони бывают у тех, кто всю жизнь что-то держал: молоток, руль, лопату.

— Не волнуйтесь, — говорю я. — Сейчас разберёмся.

Он кивает. И в глазах у него — не страх. Ожидание. Он ждёт, что я что-то сделаю. Что я знаю, как надо. А я стою и понимаю: время. Время — это сейчас самое дорогое, что у него есть. Каждая минута, пока тромб в сосуде, — это тысячи нейронов, которые умирают молча, без крика. Я знаю эти цифры наизусть. Я знаю, что нельзя терять ни секунды. И всё равно знаю, что не всё в моих руках.

Мы везём его в отделение. Я держу его руку и говорю ему что-то простое, ничего не значащее: «Сейчас поедем, сейчас посмотрим, сейчас сделаем снимок». Говорю и для него и для себя. Потому что когда говоришь, то не так страшно. И он смотрит на меня и слушает. И в этом взгляде — вся его жизнь, которую он мне доверил на эти минуты. Вся его вера, что я — тот, кто знает.

А я знаю только одно: что я — доктор Ожидание. И что за это ожидание я отвечаю.

Медсестра уже готовит всё для томографии. Санитарки катят каталку по коридору, и колёса поют свою тихую песню. Мужчина всё ещё сжимает мою руку. Я не отпускаю. Мы идём вместе — он, я и его молчание.

А в окне, на секунду, мелькает луна. Полнолуние. Ночь смотрит, как мы спасаем одного из тех, кто ещё утром просто шёл по улице. Просто шёл. И не думал, что не сможет сказать слово «мама» своей старухе-матери. Что не сможет поднять руку, чтобы обнять внука.

Мы заходим в кабинет. Я на секунду оборачиваюсь к нему:

— Сейчас будет шумно. И немного страшно. Но вы держитесь. Вы — держитесь. Мы с вами.

Он кивает. И я вижу, как его левая рука сильнее сжимает мою. Как будто он держится за меня, как за край лодки. А я стою на этом краю и не отпускаю. И в этот момент понимаю: вот оно. Вот то, ради чего я стою на балконе ночами, жду сирену и прожигаю свою врачебную жизнь. Не ради знания. Не ради диплома. А ради этой руки, которая держится за мою, как за последнюю надежду.

Я — врач. Я — доктор Ожидание. И сегодня я снова остаюсь на своём посту. До рассвета. До следующей сирены. До следующей руки, которая протянется ко мне из темноты.