Шрекенбург, или Витражные стёкла

ШРЕКЕНБУРГ,
или
Витражные стёкла

Немецкая новелла

Посвящается памяти моего
юного племянника Зимона Шефера

Глава 1,
в которой братья Креспели принимают решения.
 
Апрельский закат над черепичными крышами, над высокими печными трубами, задумчиво звучащими колокольнями Шрекенбурга. Белые стены островерхих домов превратились в золото. Тишина и весеннее тепло. Добрые хозяйки пока не закрыли окна, распахнутые в полдень, когда на солнце выставили перины и подушки. Всё это добро чистоплотных шрекенбюргеров до сих пор греет свои отлежавшиеся за зиму бока в резных рамах узких окошек. Тут и там из ящичков тянутся к свету тонкие ирисы и нарциссы, араукарии надменно глядят вниз с подоконников, олеандры напояют ароматами узкие улочки. А улочки круто поднимают этот невесомый городок в гору, к замку на самой вершине.
Если бы солнце имело разумные глаза, оно заглянуло бы в ущелье самой неприметной улочки, оно увидело бы за плотно прикрытыми стёклами всю глубину маленькой гостиной во втором этаже старого дома. На чёрной балке светится бронзой Hausspr;che  — знаменательная дата: «24 октября 1648» . Больше этот дом ничем не примечателен. Фасад его имеет три этажа, не считая мансарды, а задняя часть погружается в склон горы и завершается лишь низким каретным сараем. Но дом просторный и добротный, недавно побеленный, с чисто вымытыми стеклами, с самыми пышными зарослями нарциссов и бальзамина под каждым окошком. А окошки необыкновенные: верхние квадратные стёкла в них разных цветов. Только вот в солнечный день с улицы окна казались от этого более мрачными, чем в других домах. Их красота и необычность становилась видна лишь в сумерках, когда в доме зажигали огни; или изнутри комнат, озарённых разноцветными лучами света.
Однако все окна строгого дома затворены — точно боятся впустить внутрь звуки апреля и лишний луч вечернего солнца. Свет заката озарил гостиную до самой дальней стены, расчертив её мелкими квадратиками переплётов. Мебель здесь резная, тяжёлая, ореховая и дубовая, — по вкусу прапрадедов нынешних хозяев, — предков, которые обставили когда-то весь дом. С тех пор здесь почти ничего не менялось. Только в буфете к серебряным кубкам и блюдам добавились просвечивающие насквозь фарфоровые сервизы и супницы, богемские бокалы, серебряные приборы, вышитые салфетки с вензелями хозяев, соусники с золотой каёмкой и кованые подсвечники. Неудобные резные кресла и диванчики недавно были обиты новым серо-зелёным штофом. В простенках появились зеркала в простых модных рамах эпохи Империи, изящные консоли; подвесная люстра да несколько бронзовых канделябров… Вот, кажется, и всё. Впрочем, эти новшества ничуть не нарушили гармонии, не изменили прежних порядков. Даже стены здесь белили по-прежнему — тем же холодным цветом, что и сто лет назад. Их украшал только многоцветный свет, проникающий снаружи.

На аскетичном диванчике у западного витражного окна сидел молодой человек с книгой в руке. Он давно не смотрел на страницы, — любовался слоем пыли на поверхности консольного столика в солнечном луче. Он рассеянно чертил мизинцем по пыли одно и то же слово: «Ева Ева Ева Ева».
Напротив, у кафельной печки, его младший брат перебирал свою коллекцию курительных трубок и чистил некоторые экземпляры. Он исподлобья поглядывал на старшего брата и ухмылялся:
— Подумать только! Матушка не уследила за Ирмгард! За такой слой пыли бедняге достанется мокрой тряпкой по носу. Слушай-ка, Кристиан… последнее время я тебя не узнаю, — уже серьёзно произнёс он.
Кристиан очнулся, и слой пыли с таинственным именем «Ева» мгновенно исчез со столика под его ладонью. Теперь братья смотрели друг на друга с одинаковой насмешкой. Они выглядели как оригинал и отражение в зеркале, разделённые незримой стеклянной стеной. Они воззрились друг на друга из разных миров, но в глазах их была добродушная теплота и готовность к пониманию. Они походили друг на друга как сыновья женщины, которая некогда славилась редкой красотой. Они несли на себе отчётливый отпечаток её прекрасных черт, и в то же время были совсем разными.
Старший — белолицый, русый, был мягче и чувствительнее, и это угадывалось во всех его движениях и в выражении лица. Волосы его и едва заметные бачки не нуждались в ежедневной завивке. Руки, белые и слегка ленивые, привыкли лишь к перу и к струнам виолончели, — даже неопытный физиогномист отметил бы, что этот юноша не привык к счёту денег и к грубой работе. Младший брат, рыжий и курчавый, ещё не обзавёлся усами и, к досаде своей, не прибегал к услугам цирюльника. Но смотрел настоящим франтом, — хоть и без сюртука, зато в расстёгнутом малиновом жилете, в белоснежной сорочке, с пышным белым фуляром. В нём прочно жило нечто непокорное, свободное и деятельное. Он смешливо кривил яркие губы, и это его только украшало.
— Ты тоже, Вилли, что-то не совсем похож на себя, — в тон брату отвечал Кристиан. — Как будто у тебя появились какие-то идеи… И какая-то тайная новая жизнь.
— А мне нечего скрывать, тем более от тебя, — возразил Вилли. — Я хочу купить скаковую лошадь. Понимаешь? Уже не могу ползать по земле, как филистер…
— Вот как? Такая лошадь стоит отцовского дохода за несколько месяцев. Ты ни за что на свете не убедишь его раскошелиться на такую прихоть.
— О чём ты, Кристель? Я не сошел с ума. Неужели пойду просить у него? Я сам добуду себе денег. Не смотри на меня так. Видишь эти трубки, которые подарил мне дед? Я продам их. Конечно, жалко с ними расставаться, но лошадь стоит такой жертвы.
— Продашь дедовы трубки! — воскликнул Кристиан. — Конечно, они только твои, он дарил их только тебе, но… Это память о дедушке.
— Вот уж кого я меньше всего хотел бы вспоминать, так это милого дедушку и его субботние розги, — задиристо возразил Вилли. — И костяшки его пальцев на моей безмозглой башке, и горох под моими бедными коленками, и его лай: «Дурья башка! Ты помрёшь под забором! Висельник!» Нет уж, уволь. Лучше я избавлюсь от этих реликвий и куплю себе живую, горячую, добрую лошадку.
— Зря ты так о покойнике… Он оставил нам целое состояние. Мы должны быть хотя бы благодарны ему за это, — примиряюще высказался Кристиан, но младший брат перебил его:
— Нет, нет и нет! Это состояние он нажил, жуя сухари и моря голодом родных детей. Слава Богу, отец был не так аскетичен, как дед… Но и папаша превратил матушку в деревянную статую святой мученицы. Посмотри, как она высохла!.. как ожесточилась!.. из неё слова доброго не выжмешь!..
Лицо Кристиана помрачнело, он жестом запретил Вильгельму продолжать и заговорил сам:
— Но, Вилли, даже если ты продашь эти драгоценные трубки, на лошадь тебе всё-таки не хватит.
— Конечно, не хватит. Но я знаю, как найти остальное.
— Хм… Если не секрет…
— Это азарт и удача. Я непременно выиграю.
— Вот не ожидал!.. Но ты не умеешь играть.
— Теперь умею. Надеюсь, ты не разболтаешь, — Вилли пристально заглянул брату в глаза, — конечно, не разболтаешь. Ты всегда героически меня покрывал. Так вот, Кристель, наконец-то со мной случилось нечто интересное! Под Рождество я ужасно разозлился на мать, помнишь? — когда она не разрешила мне сесть за праздничный ужин вместе со всеми! Отправила на кухню, как маленького… За что, помнишь? За то, что у меня вырвались некие слова, которые она считает вульгарными.
— Да, тогда ты устроил настоящий бунт на корабле, как какой-нибудь пират, — грустно улыбнулся Кристиан.
— Если бы! Я всего лишь выругался как матрос и пошел бродить по городу, по этому тухлому, скучному городу, провались он в преисподнюю!.. Я зашел в самый противный и грязный кабачок, знаешь? «У чёрного хряка». Там сидело так много этих чёрных хряков за липкими дубовыми столами. У них были такие грубые красные рожи, а пальцы корявые, как кассельские старые колбасы. Они держали ими огромные засаленные кружки и ржали, как кони. Мне было не до смеха, я был зол на весь свет. Сел в углу и пил свое пиво, глядя в мутную кружку. Тут ко мне подошли трое… Они были не такими, как эти хряки. И не такими, как все наши нудные филистеры.
— Что же они искали у «Чёрного хряка»?
— Не знаю, — должно быть, попали туда случайно, как я. Какие изящные, свободные манеры, какое изысканное платье, какие чистые лица и правильная речь!
— Неужели к «Чёрному хряку» пожаловали дворяне или принцы incognito? — рассмеялся Кристиан.
Вилли не ответил и продолжал:
— Они спросили, можно ли им сесть рядом со мной. Болтали о каких-то ставках и взятках… Я начал прислушиваться. Слово за слово — они познакомились со мной, назвали свои имена…
— Должно быть, вымышленные, — ядовито вставил Кристиан. Вилли опять пропустил его слова мимо ушей.
— …и пригласили меня продолжить чудесный праздничный вечер в более подходящем месте. Мы вышли, они заявили, что мне надо завязать глаза, я согласился… И они повезли меня в экипаже по тёмным улицам. Когда платок развязали, мы были уже в великолепной зале, обитой темно-красным штофом, без окон, но освещённой сотней свечей. Там было много столов, за ними десятки людей играли в карты. Лица этих людей необыкновенны! Глаза их горят, руки дрожат! Они испытывают всё, кроме скуки! Знал бы ты, как мне захотелось стать таким же живым, как они! Вырваться из этой духоты, из зелёной тоски! Я признался новым приятелям, что не умею играть. Они отвечали, что я малый сообразительный, это легко исправить. Один из них, наиболее любезный, по имени Франц, взялся быть моим наставником. Мол, фараон или покер — это легко, да и всё остальное. Обучил меня некоторым интересным приёмам… Я не ожидал от себя такого таланта! Едва я сел за зелёное сукно и отважился начать игру по мелкой, мне стало так везти… Я тотчас решил накопить себе на лошадку. Более того, уже присмотрел себе…
— Вилли! Боюсь, эти друзья не научат тебя быть счастливым! — наконец, прервал его брат, который давно пытался что-то сказать, но не мог вставить ни слова.
— Ну Кристель, не будь же хоть ты таким занудой! Всё доброе и хорошее в меня уже вколотили и впороли давным-давно. Так что ты ничего нового мне не прибавишь. Давай-ка лучше поговорим о тебе. Ведь я вижу, что и у тебя появились от меня какие-то приятные тайны, и я даже знаю, как их зовут.
— Ты о чем? — спросил Кристиан как можно равнодушнее, но обычно бледное лицо выдало его предательским огнем. Вилли засмеялся с сознанием своего превосходства над старшим братом:
— Да я всё о том, что для меня любая девица уже давным-давно никакая не туманная тайна, а ты все витаешь в облаках и сочиняешь себе сказку о зачарованной Аделаиде. Я, по-вашему, ужасно испорченный мальчишка. Да, наше немецкое «тра-ла-ла» мне куда милей ужасного немецкого «бу-бу-бу». Вот пойдем как-нибудь со мной, и ты увидишь, что жизнь гораздо проще и веселей, чем тебе кажется. Даже у нас!
— Нет уж, сам разберусь, оставь меня в покое. Я сохраню сердце для той, что создана для меня.
— И ты уже знаешь, для которой, — утвердительно произнёс Вильгельм.
Солнце совсем провалилось за черепичные крыши соседних домов, братья по привычке сумерничали, не зажигая огня.
Кристиан осмелился ответить младшему брату:
— Ничего ты не знаешь… Ну да, я нашел себе новых друзей. Они совсем не скучные. Мы собираемся в доме профессора Штубена. Знаешь, он удивительный философ, настоящий мудрец! Он — вроде Сократа, а мы — словно его ученики… Я-то, конечно, ещё не могу назвать себя его учеником… но стремлюсь к этому. Ведь меня учили только бухгалтерии, а из остального я нахватался лишь самых верхушек. Мне жутко стыдно за свое чудовищное невежество, когда вижу таких молодых людей… Знаешь, там в основном его студенты… или его бывшие студенты.
Вилли вскочил и хлопнул себя по лбу:
— А ещё их милые сёстры и жёнушки! – воскликнул он. — Как же, как же, слыхали мы про профессора Штубена. Все кумушки говорят, что у него изумительно красивая дочка… племянница… муза… или кто там она ему? А зовут её фройлен Ева, если не ошибаюсь.
Кристиан спрятал лицо в ладонях, хотя в гостиной было уже совсем темно.
— Вовсе нет, никаких там сестёр студентов… Но фройлен Ева, да, она присутствует на всех наших встречах.
— Нетрудно догадаться. Она — единственная роза среди учёных кактусов, потому все кактусы без ума от её присутствия. Именно это и является причиной твоей возвышенной отрешённости от земных вещей? От отцовских дебетов-кредитов, от материнских матримониальных происков?
— Ах, Вилли, прекрати паясничать. Вечно ты передёргиваешь! Я, действительно, очень интересуюсь системой Штубена, особенно его «Эстетикой восточного христианства». Там, кажется, страниц шестьсот, и я читаю их с карандашом. Продираюсь, как сквозь айсберги, через его термины и понятия и… не могу оторваться. Он — гений.
— Да ну… О Кристель, пощади, не загружай мне голову своей эстетикой. Ладно, поверю, что его племянница… или любовница?.. тут совсем ни при чём, да ведь и ты благоразумный молодой человек и должен понимать…
Но договорить Вилли не успел: Кристиан подскочил к нему, сдёрнул с кресла, схватил за малиновый жилет и затряс, как яблоню:
— Если не замолчишь, я заткну тебе рот твоим пижонским галстуком! — прохрипел он.
Вилли вывернулся, оставив в руках брата жилет, отскочил к двери и спокойно продолжил свою мысль:
— Как благоразумный молодой человек, ты должен понимать, что наш отец и матушка ищут тебе невесту не там. Они не разрешат тебе жениться на девице с такой репутацией… И из таких кругов… Профессор Штубен неблагонадёжен. Бедный Кристиан! Я, конечно, испорченный маленький братишка, но… Если всё это у тебя всерьез, — я тебе искренне сострадаю.
Кристиан яростно запустил в брата малиновым жилетом, но Вилли успел выскользнуть из гостиной. Перламутровые пуговицы стукнули о дубовую дверь, жилет глухо шлёпнулся на ковер.
Кристиан печально присел на место брата у печки, уставился в окно с разноцветными стёклами. Его трезвость воевала с пьянящей надеждой.
Однако в тот вечер оба брата потеряли способность сомневаться в необходимости искать свою дорогу. И каждый из них принял своё решение.

Глава 2,
в которой муза приоткрывает свой лик.

Через несколько дней в этом тихом доме разразилась буря. Это случилось во время обеда, когда господин и госпожа Креспель сидели одни в сумрачной столовой, — они экономили на свечах, когда обедали без сыновей в весенних сумерках, — оба молча строили догадки о том, где сейчас их сыновья. Их обед был будничен, скуден и состоял из одного блюда. Супруги не желали долго сидеть за столом и спешили в контору — сверять счета. Но вдруг покой их нарушила Ирмгард, ворвавшись в столовую, как целый табун диких лошадей. Одежда её была в беспорядке: передник сдвинулся набок, чепец болтался на затылке, как капюшон подгулявшего капуцина. Лицо её пылало, голос срывался:
— Сударь! Сударыня! взгляните-ка!.. нашла под подушкой!..
Ирмгард держала пред собой миниатюрный портрет молодой дамы. Господин Креспель остановил Ирмгард повелительным жестом и грозно произнёс:
— Что ты себе позволяешь? Сосчитай до десяти и выскажись по существу.
Пока Ирмгард громко считала до десяти, дыхание её унялось, и она продолжала:
— Перестилаю постель Кристеля… то бишь господина Кристиана… а под подушкой у него вона что! смотрите!..

Однако прежде надо сказать несколько слов об этой Ирмгард.
Полгода назад, когда младшему сыну хозяина Вильгельму исполнилось семнадцать, в размеренном быту семейства Креспелей произошёл значительный переворот. Вся женская прислуга моложе пятидесяти лет получила расчёт, ибо в адрес этих молодых и не очень особ посыпались весьма обидные реплики от юного господина: либо излишне грубые, либо подозрительно нежные. Потому без ропота, с пониманием, обе служанки подыскали себе новых хозяев. Все, кроме тридцатитрёхлетней Ирмгард, — ведь мужеподобное лицо её было исцарапано оспой, притом она сильно горбилась и ходила вразвалочку, как пьяный матрос. Считалось, что она была в безопасности.
Да и преданней Ирмгард не было в доме человека. Именно ей поручено было докладывать хозяину и хозяйке всё интересное, что она случайно услышит из уст прислуги или от юных Креспелей. Посему во внимание не принималось даже то, что, когда Кристиану исполнилось девятнадцать, Ирмгард вдруг взглянула на него новыми глазами. Теперь ему было двадцать два. И уже три года эта Ирмгард с вечной метёлкой для пыли то и дело попадалась Кристелю под ноги, куда бы он ни шёл: на лестницах, в сенях и в пустых комнатах дома. Теперь Кристиан не узнавал в ней ту Ирмгард, что лет пятнадцать назад пела ему на ночь песни о красном кувшине, о лесных гномах, о солдатах, идущих на войну. Он до сих пор не задумывался, почему рябая Ирмгард всякий раз роняет метёлку из страусиных перьев и заикается, извиняясь, — а заикалась она, только когда встречала Кристиана.
Много времени она тайком проводила в мансарде, где была комната Кристиана. Держа в руках башмаки, в одних чулках Ирмгард стояла под его дверью, приложив ухо к щели или уткнувшись носом в замочную скважину. Дольше всего ей приходилось делать уборку в его спальне, — при том, что Кристиан и без того был приучен к аккуратности и порядку.
И вот сегодня она подняла переполох во время обеда, обнаружив у него под подушкой женский портрет.

Старый Креспель выхватил миниатюру из рук Ирмгард и потребовал свечу. Встревоженные супруги увидели образ молодой нарядной красавицы в лиловом. Умные, живые глаза смотрели на них с портрета, губы усмехались. Блестящие каштановые волосы пышно ложились вокруг высокого лба. Свеча мерцала от порывистого дыхания обоих Креспелей: казалось, дама на портрете сейчас зашевелится и заговорит, как живая.
— Кто это? — Себастиан Креспель оглянулся на жену. Та невольно отвернулась, точно пряча мысли о своей былой увядшей красоте.
— Я не знаю её, — отвечала она.
— И я не знаю. Может быть, я где-то её видел? — задумался Креспель. — Но нет, наверняка нет. Я бы запомнил: чертовски хороша!
— Ах, как вы выражаетесь! — сварливо оборвала его жена. — Не пристало так говорить доброму христианину!
На самом деле её душила ревность. Уж кто-кто, а старый Себастиан Креспель понимал толк в женской красоте! В сорок лет он выбрал себе в жёны самую красивую и юную девицу в Шрекенбурге. Но что с того, что когда-то той первой красавицей была она сама, урожденная Анна Мария Рольгейзер! Много воды утекло с тех пор. От той Анны Марии осталась одна тень: нынешняя фрау Креспель убеждалась в этом каждое утро, сидя в своей спальне перед зеркалом и тщательно убирая под оборки чепца жидкие серые пряди.
Из десяти рождённых ею младенцев в живых остались два мальчугана. Постепенно она привыкла к потерям и к безнадёжности. А из двух сыновей только у старшего были возможности для блестящего будущего. Младший рос неисправимым шалопаем и не обещал их достославной семье ничего, кроме позора.
Анна Мария страшно разволновалась, руки её затряслись, голос сорвался.
— Надо разузнать, кто она такая. Сразу видно, что ему не пара! Нужно срочно принимать меры! — заговорила она глухо.
— Не пара? Но, кажется, она не из голодранцев, что уже хорошо. Худо только то, что в этом деле он решил обойтись без нас… Да и мордашка, судя по портрету, смазливая, — начал было Креспель.
— Ах, нет, нет, не говорите! — беспокойно возразила Анна Мария. — Она даже слишком хороша для нашего мальчика. Ему нужно надёжную, понятную, крепко стоящую на земле девушку из нашего круга. А эта – змея, я уже вижу, что это настоящая змея. Она разрушит его будущность, выпьет из него всю кровь. Думаю, Кристель задумал что-то дикое и несообразное. Себастиан, срочно идите к Вернерам и сговаривайтесь насчет помолвки Кристиана с Идой! И чем скорее, тем лучше. Иначе его сумасшествие углубится и станет неизлечимым. Я уже, уже вижу, насколько он не в себе! Сколько ошибок у него в счётных книгах! Теперь ясно, о чём он думает целыми днями.
Креспели забыли, что в темноте столовой до сих пор стоит Ирмгард и жадно вслушивается в их обсуждение нагрянувшей беды. Пока та не подала голос:
— А я видела… нен-н-н-нарочно… дверь была п-п-п-приоткрыта. Он на коленях у кровати… В руках п-п-п-портрет. Я думала: молится. Он говорил вот с этой! Он ей говорил....
— Что говорил? — хором спросили Креспели.
— Да я н-н-нечаянно… я там лестницу убирала. Он г-г-говорил с ней.
Однако хозяева так и не добились от Ирмгард, что же услышала она от Кристеля. Она не смогла передать в точности его слов. Более того: и смысла их она не уловила. Поняла лишь, что ей самой эти слова сулят одно отчаяние. Но у неё хватило ума умолчать об этом...
Да и где ей было понять какой-то любовный лепет: «В чем тайна твоей беспредельной власти над всеми? Почему все пленены тобою, почему все любят тебя? Вот я закрываю твои глаза, вижу твой чистый лоб. Я знаю, что он скрывает множество высоких мыслей, я жажду приобщиться к ним! Я желаю знать, какими глазами ты смотришь на этот мир, я хочу видеть твоими глазами. О, это было бы счастьем для меня…» — бормотал Кристиан, в том числе и множество других юношеских глупостей, подсмотренных в книгах. Но у Ирмгард всегда была такая каша в голове… Она не запомнила ни слова.
— Итак, мальчика надо спасать! — вновь воскликнула Анна Мария.
Креспель решил прежде разузнать, кто эта дама, подарившая его сыну свой портрет.
Он вышел к ужину торжественно и строго, — впрочем, как всегда, поэтому братья не сразу догадались, что одного из них ждёт допрос. После долгой молитвы, когда было дозволено сесть, отец вытащил из кармана миниатюру.
— Мой старший сын, Кристиан Готлиб Креспель, моя единственная надежда! — начал он с театральной патетикой, хотя почти не бывал в театре. — Знаешь ли ты, что это за предмет и как он попал к нам в дом? — Креспель сунул портрет под нос Кристиану. Тот отшатнулся, побледнел, вскочил, снова сел... Его молчание длилось с минуту, и всё это время отец и мать держали старшего сына под давящим прицелом безжалостных взглядов.
— Откуда это у вас? — наконец, ответил на вопрос вопросом Кристиан.
— Нет, говори, откуда это у тебя.
Кристиан молчал.
— Кристиан Креспель, извольте выйти из-за стола, коль скоро вы не удостаиваете нас ответа. И до тех пор, пока будешь упорствовать, ты не будешь есть в нашем доме.
— Отдайте мне это, отец, — взмолился молодой человек. — Пожалуйста.
— Изволь выйти из-за стола! До тех пор, пока не ответишь на мой прямой вопрос.
Тут Вильгельм, видя, что дела брата совсем плохи, вмешался в разговор.
— Отец, Кристиан ни за что не ответит вам! Ему страшно стыдно за свою глупость! — начал он как ни в чём не бывало. — Если б вы знали, какое это мальчишество с его стороны!
Кристиан умоляюще взглянул на брата, но тот продолжал с возрастающим вдохновением:
— Это я виноват! Это я решил посмеяться над его романтическими бреднями. Над его мечтами о заколдованной деве Лореляй, из-за которых он не смотрит на живых девиц из плоти и крови. И я заказал заезжему художнику этот портретик. Я просил изобразить прекрасную незнакомку, в которой ум сочетался бы с живостью характера и утончённой красотой. То есть написать некую гипотетическую даму, о которой грезит наш Кристель. Художник в точности исполнил мой заказ, я подарил эту миленькую вещицу Кристелю и — что бы вы думали? С ним случилось то же, что и с Тамино, когда ему показали портрет Памины! Он безумно влюбился в портрет вымышленной дамы и теперь не расстаётся с ним! Конечно, он понимает, что это не по возрасту и даже не по уму такому человеку, как он. Поэтому сам он стыдится признаться в своём безумии.
Вилли говорил так убедительно, что отец и мать поверили ему. Тем более, всё это было вполне в характере старшего сына. Покачав головой, Креспель все-таки вернул Кристиану портрет. Но после ужина он сказал Анне Марии:
— Да, ты права. Пора действовать, иначе мальчик свихнётся совершенно. Надо идти к Вернерам и просить у них разрешения свататься к Иде. Конечно, она глупа как гусыня, но у нее есть все качества хорошей жены.
А Кристиан, уже выйдя на лестницу, обнял брата, без слов благодаря за помощь.
— Да что там, сегодня я тебе помог, обычно — ты мне. Потому до сих пор мы и остаемся братьями… хотя здесь мы могли бы уже давно сказать друг другу: Wer unter W;lfen ist, muss heulen — с волками жить — по волчьи выть.

Итак, отец не изгнал заблудшего старшего сына из дома, не обрёк его питаться на стороне. В тот же вечер Кристиан обязан был спуститься в гостиную со своей виолончелью, когда сосед Вернер с дочерью Идой пришли скоротать вечер за музицированием. Рассеянный Кристиан то и дело отставал, когда играли быстрые части первого фортепианного трио Бетховена Es-dur. Отец раздражённо колотил кулаком по крышке фортепиано и размахивал скрипичным смычком. Смуглая Ида робко вздрагивала и втягивала голову в плечи. Кристиан же ничего не принимал во внимание, точно гнев отца относился не к нему.

Глава 3,
в которой на сцену выходит муза.

Для Кристиана было внове то, что неземная радость любви внезапно сменилась адскими муками. В начале своей дружбы с Евой он не думал ни о чём дурном и пребывал в бесконечном упоении. Теперь же его терзали сомнения, беспросветное отчаяние и боль неразделённого чувства. Впервые это случилось с ним, когда Вильгельм напомнил о неопределённом общественном положении фройлен Евы, о сомнительной репутации, которой якобы пользовалась она в Шрекенбурге. Эти соображения сбросили Кристиана с небес на землю, и падение его было страшным. Теперь его возлюбленная, в которой прежде он видел ангела, спустившегося на грешную землю, показалась ему обольстительной сиреной. Уже несколько дней Кристиан боялся идти к профессору Штубену, боялся увидеть её и вновь попасть во власть её чар.
Что же было на самом деле? Чем больше Кристиан размышлял об этом, тем больше запутывался. Когда его новые друзья предложили представить его своему профессору, они с самозабвенным восторгом рассказывали о простоте Штубена, которая якобы сочетается в нём с великим интеллектом. Студенты говорили об интересных вечерах в его уютном доме, и о самом доме, где каждый гость чувствует себя свободно, как у себя… на чердаке. Но более всего студенты расхваливали достоинства фройлен Евы. Они отзывались о ней с глубочайшим почтением и называли её секретарём профессора. В душах молодых людей не было ни малейшей тени неуважения к её положению в доме Штубена.
Потому и Кристиан с чистым сердцем вошел в этот сказочный дом, где встретил чудо, превзошедшее его ожидания. Свободная, чуждая жеманства, умевшая молчать и умно говорить обо всём. Всегда благорасположенная ко всем, одинаково приветливая, никогда не говорившая ни о ком дурно, остроумная, но без яда и злости. Исполненная чувства собственного достоинства, умеющая вдохновлять друзей. Никого не повергающая в смущение, никого не унижающая, не обманывающая жестоким кокетством. Высокая, утонченная, с осанкой королевы, с гордо поднятой головой и ослепительно чистым лицом. Она чуждалась флирта и двусмысленных разговоров. Склонные к волокитству молодые люди дважды не посещали этот дом.
Зато кружок, сложившийся вокруг профессора Штубена и фройлен Евы, был дружеским и тёплым. При этом не был замкнутым, зараженным духом снобизма. В него легко попал и был окружён приязнью даже Кристиан Креспель. А ведь он получил лишь скудное школьное образование и ещё не приобщился к философии и к искусствам. Как любой горожанин, он любил музицировать: играл на виолончели, — охотно, но не виртуозно. Этим и исчерпывались все таланты Кристиана, однако и они весьма пригодились ему в дружеском кружке. Даже профессор не делал различия между ним и своими студентами. И Ева была любезна с Кристианом; держалась с ним как с равным, безмерно превосходя его во всём. Конечно, Кристиан был прекрасно воспитан и больше умел слушать, нежели говорить. Поэтому долгое время он не имел случая осрамиться перед новыми друзьями, — высказать какую-нибудь несуразность, обнаружив свое глубокое невежество. Зато Кристиан умел учиться, впитывать знания, постигать новые способы мышления и восприятия. Отныне каждую свободную минуту он навёрстывал упущенное, и вечерами, после подсчёта дукатов и гульденов в лавке, до боли ломал голову над томами эстетики Шиллера и Критиками Канта, увлечённо зазубривал поэмы Гёте, безжалостно отметая Бюргера, Клопштока и Маттисона — своих прежних кумиров.
Таким образом он стремился к Еве. Впервые увидев её, он непрестанно думал только о ней: и жаждал знать о ней как можно больше. Но они с Евой ещё не были настолько близкими друзьями, чтобы он осмелился расспрашивать её как о прошлом, так и о таинственном настоящем. Иногда, вне стен профессорского дома, Кристиан пытался обиняками что-нибудь выведать от общих друзей, но ему удалось получить лишь весьма обрывочные сведения.
Ему говорили, что Ева живёт у профессора уже года четыре, что она была дочерью какой-то дворянки, едва ли не из высшей знати, польской или русской. Аристократка полюбила собственного домашнего врача — немца, но, чтобы выйти за него, ей пришлось порвать со своей роднёй и навсегда уехать в Германию. Она поступила не так, как новая Элоиза — Юлия… Врач тот был другом детства профессора Штубена. Мать Евы внезапно овдовела и терпела лишения с маленькой дочерью. Штубен знал об этом и тайно поддерживал их. Как будто он даже хотел, но не решался, предложить вдове своего друга руку и сердце. Он панически боялся отказа, поскольку вдова была погружена в неослабную печаль и оставалась верна памяти покойного мужа. Говорили, что и она угасла очень скоро, так и не оправившись от горя… Еве было шестнадцать лет, и идти ей было некуда. Профессор сделался её опекуном, привёз её в Шрекенбург и принял в своем доме. В то врем была жива его девица-сестра, она же и экономка, и появление Евы в городе не вызвало кривотолков. Девочка обнаружила неожиданные способности к наукам и стала секретарём и библиотекарем профессора. Но тучную фройлен Штубен внезапный хватил удар — прямо на людной рыночной площади, когда она покупала брюкву, и смерть старой девы не заставила себя долго ждать. Вот тогда-то дурные слухи и поползли по городу. Все считали, что профессор Штубен оформил над Евой опекунство, но вот уж ей, по всем расчётам, исполнился двадцать один год, а она всё ещё оставалась у профессора-холостяка...
Однако Штубен был несколько чужд миру сему, филистерскую среду шрекенбюргеров презирал и чурался её. Их сплетни до него пока не доходили. Он спокойно появлялся с Евой на улицах, если то было необходимо, баловал её, как родную дочь, и наряжал, не жалея средств. Он думал восполнить этим лишения её отроческих лет. Ева, сняв траур по матери, больше не унывала.
Друзья Штубена не участвовали в городских пересудах о нём. Университет молчал, но и не защищал профессора. Казалось бы, этот низкорослый, круглый, плешивый человечек, пятидесяти семи лет от роду, с добродушным краснощёким лицом и пуговицей вместо носа, не может бросить тень на имя прекрасной благородной девушки, столь умной, рассудительной, чистосердечной.
Откровенно говоря, профессор Штубен вовсе не был гением, не блистал выдающимся интеллектом, — особенно на фоне прочих блестящих шрекенбургских учёных. Он был великим тружеником и педантом, эрудитом и начётчиком. Но его неторопливый, дисциплинированный, методичный ум чужд был вдохновенного полёта немецких гениев, озарения и прорыва к вершинам, за которыми открываются неизведанные горизонты идей. Все замечательные умственные качества Штубена не обещали сделать его светильником философии и не прочили ему мировой славы. Из всего собиравшегося у профессора кружка молодёжи лишь неискушённому Кристиану Креспелю он казался вторым Сократом. Молодых людей привлекали в этот дом не столько научные успехи Штубена, сколько достоинства его юного секретаря. Воздух в этом доме был полон электричества, и если в нём чувствовалась мирная тишина, то это было затишье перед бурей. Молодые люди ладили друг с другом только потому, что фройлен Ева, следуя своей врожденной мудрости, пока особенно не выделяла ни одного из завсегдатаев гостиной. Однако все ожидали, что это когда-нибудь вполне может случиться, и каждый таил надежду, что счастливчиком может оказаться именно он (а почему бы и нет?) Если бы ревниво внимательные глаза молодых людей заметили предпочтение, оказываемое Евой кому-нибудь из них, — возможно, каждый утратил бы свою тайную надежду, и тишина дружеского кружка мгновенно превратилась бы в битву. Но пока друзья-студенты клялись друг другу в вечной идеальной дружбе, восхищённые и упоённые глубокомысленными разговорами, гениальными идеями, талантами друг друга и юными надеждами.
Кристиан же был лишь на пороге, держался почти особняком, и по неопытности своей ничего не примечал и не предвидел. Хотя и сам горел безумной надеждой и не был исключением из правила. Иногда его постигали нежданные радости, после которых Кристиан долгие дни был опьянён счастьем. Например, в один из праздничных вечеров у Штубена Ева готовила пунш для гостей. И, подавая бокал Кристиану, весело сказала:
— Ах, господин Кристиан, как бы не стал этот пунш для вас таким же, как для студента Ансельма и регистратора Геербрандта у господина Гофмана.
Кристиан постарался не подать виду, что ему не ведомы ни студент Ансельм, ни регистратор Геербранд. Но товарищи его это тотчас заметили, и он признался:
— Увы, я ещё не успел познакомиться с Ансельмом и с регистратором, да и с господином придворным , приготовившим тот пунш, не имею чести быть знакомым… И истории о пунше не слышал.
Раздался ошеломляющий взрыв хохота, точно французское ядро разорвалось в профессорской гостиной.
— О, с господином Гофманом вы теперь не скоро познакомитесь, — воскликнул Фриц Крюгер, — Он несколько лет назад скончался.
Кристиан простодушно и незлобиво улыбался, видя, что Еве было не до смеха, а даже очень грустно от того, что она поставила Кристиана в такое неловкое положение. Она молча удалилась, но через минуту вернулась и вручила ему изящную книжицу под названием «Золотой горшок».
— Это вам подарок на память…
С того дня вечерами Кристиан читал волшебную историю господина Гофмана, — от радостного упоения мысли его путались, слова книги не связывались между собой. Но, наконец, причудливый и родной, знакомый мир Гофмана захватил сердце Кристиана целиком, книжечка Евы приносила ему неведомое, чистейшее наслаждение.
Был и ещё один чудесный случай. Однажды Кристиан пришёл в гости к Штубену первым. Старый слуга, встретивший его, предложил подождать хозяев в гостиной. Кристиан робко присел на край стула и стал разглядывать знакомую обстановку голубой комнаты, уже освещённой лампами. Ничто здесь не напоминало гостиную Креспелей. Никакого серебра и фарфора, никакой старинной резной мебели, совсем немного драпировок, — зато много гравюр, археологических трофеев Эллады и Востока и неплохих копий знаменитых шедевров в простом обрамлении Ампира. В камине трещали дрова в ожидании множества гостей. Кристиан сначала глядел на огонь, но вдруг заметил в полутьме, на камине, ту самую миниатюру, которая потом едва не послужила поводом для скандала в его семействе. Он подошёл к камину, взял портрет в руки и задумался, глядя на него. Он не заметил шелеста платья, и Ева, войдя в комнату, застала его за этим занятием. Кристиан перепугался, внезапно увидев пред собой оригинал портрета, которым любовался. Безотчётно он страшился выдать чувства, вызванные созерцанием этого лица, написанного с большим мастерством.
Ева приветливо подала Кристиану руку и спросила, считает ли он удачным сей портрет.
— О да! Художник тонко уловил и внешнее сходство, и свойства вашей души, — отвечал Кристиан. — А это случается не так часто.
— Вам кажется, вы знаете свойства души оригинала и можете судить об этом? — спросила Ева.
— Конечно, дерзко говорить так, но, кажется, знаю.
— И нравится вам эта вещь?
Кристиан выразительно промолчал.
— Тогда возьмите её на память, — поспешно прошептала Ева. — Только спрячьте сейчас же и, пожалуйста, не показывайте никому.
Кристиан спрятал миниатюру в нагрудный карман сюртука и благоговейно поцеловал руку Евы. Она заговорила о другом как ни в чем не бывало, и весь тот вечер, и все последующие вечера Ева не напоминала Кристиану об этой минуте. Он снова стал для неё одним из многих.
Кристиан думал, что тот вечер был для него неизреченной радостью. Но после насмешливых слов Вильгельма о фройлен Еве он засомневался: не был ли этот случай приёмом опытной кокетки? И не держит ли она вокруг себя большую свиту пажей, привлекая их такими тайными уловками? Всё это, казалось, было так похоже на правду, что весь мир превратился для Кристиана в сплошной обман чувств, в чёрную пустоту за яркими декорациями. В отличие от младшего брата, Кристиан никогда не был в театре, но слышал о нём так много дурного, что жизнь показалась ему именно безнравственным и лживым театром. Он стал мрачен, как Вертер, он говорил себе, что устал жить, и призывал смерть. Но освободиться от власти Евы над собой не мог. На портрет её, подаренный ему, Кристиан старался не смотреть, однако невольно возвращался к нему и взирал на прекрасное лицо, только с укором за утрату доверия. Две недели не видел он Евы и не ходил к Штубену.
Наконец, его разыскал однорукий Каспар Кох, студент-теолог, такой же поклонник профессора и фройлен Евы. Каспар был уже далеко не юн, но уважаем собратьями, ибо слыл настоящим героем. В 1813 году семнадцатилетним мальчиком он присоединился к добровольческому полку, и в октябре осколок французского ядра, как ваал, лишил его левой руки. Таким образом, Кох принёс свою великую жертву в Битве народов с тираном Европы…
— Давно вас не видно, — сказал Кох Кристиану. — Профессор и фройлен Вольфхарт спрашивают о вас, а мы ничего не знаем.
— Я… был немного болен, — отвечал Кристиан.
— Да, вид у вас неважный. Но они просят передать, что жаждут видеть вас снова. С виолончелью. Всё там же, в тот же час. У них будет музыка.
— Кто просил передать? — мрачно уточнил Кристиан.
— Фройлен Вольфхарт от имени профессора, если угодно. Придёте вечером?
— Если смогу, — сухо ответил Кристиан.
«Она не желает упустить ни одного пленника из своей свиты! — подумал он. — Но я раскусил её! Нет, я не поддамся ей, как эти ослы».
Всё-таки вечер настал, — и гораздо раньше назначенного часа ноги сами понесли Кристиана к Штубену. «Но только для того, чтобы высказать ей всё!» Кристиан был без виолончели, зато он захватил портрет Евы. В гостиной он вновь был один и надеялся, что первой выйдет, как обычно, «обольстительница». Он жадно вслушивался в звуки этого дома — и, наконец, дождался знакомого шелеста платья. Ему было одновременно и горько, и отрадно слышать его, но ещё отраднее было увидеть её свежее лицо, сияющее неподдельной радостью. Она ещё с порога приветливо протянула ему руку, но он не пожал её, напустив на себя мрачный, страдальческий вид.
— Как вас долго не было! Мы успели соскучиться. Нам очень вас не хватало!
Слова хозяйки дома были обыкновенны для такого случая, но в тоне её чувствовалась искренность. Однако Кристиан решил больше не поддаваться этому обману.
— Неужели? — скептически вопросил он, пряча руки за спину. — Я, видите ли, ненадолго. Фройлен Вольфхарт, сейчас же мне надо уйти…
Она была видимо огорчена его необъяснимой холодностью, и голос её дрогнул:
— И всё же присядьте, пожалуйста.
— Благодарю вас. Я постою. Мне недосуг.
Она сама опустилась на стул, глаза её заблестели, щёки вспыхнули. Она молчала.
— Я пришёл… чтобы вернуть вам это, — Кристиан вынул из кармана портрет и поставил на прежнее место у камина.
— Но почему? Я чем-то обидела вас? Поверьте, если это и так, — я сделала это невольно! Ни за что, ни за что на свете не хочу огорчать вас!
Кристиан видел, что Ева расстроена так, что готова расплакаться при нём.
— Видите ли, фройлен Вольфхарт, я не вижу себя достойным принять такой драгоценный подарок… — начал он неловко, слегка смягчившись. — Может быть, я ужасно глуп, но мне кажется… Лучше бы вы подарили это кому-нибудь более достойному, чем я.
— Но что это значит: более достойный или менее достойный? Не понимаю! Я дарила вам портрет, не рассуждая о ваших достоинствах, а по велению сердца. Если это оскорбило вас, простите меня ради всего святого. Ведь огорчить вас — для меня все равно, что ранить самоё себя!
Голос её дрожал от слёз. Кристиан понял, что совершил огромную ошибку, подозревая Еву в двуличии и тщеславии кокетства. Он готов был опуститься перед ней на колени:
— О, простите меня! Простите! На меня нашло какое-то безумие, меня сжигала ревность. Мне казалось, вы дарите свои портреты всем, кто посещает ваш дом.
Ева обхватила его голову и произнесла, глядя прямо в глаза:
— Глупый Кристиан! Разве вы не видите, что для меня уж давно никого, кроме вас, не существует? Все друзья превратились в какие-то тени. И когда они приходят сюда, я досадую на них за то, что они – не вы. Потому что желаю видеть вас одного! И говорить только с вами! Они мне как будто только мешают.
Кристиан не верил своим ушам, он был ошеломлён. Ева так неожиданно открылась ему в своём предпочтении, что недавнее мучение ещё не успело оставить его совсем.
— Если всё действительно так, то вы очень умело это скрывали, — недоверчиво произнес он.
Его слова вновь больно ранили Еву:
— Жестокий вы молодой человек, но что же мне остаётся делать? Я не знаю. Со мной такое впервые. Я боюсь чем-нибудь вызвать раздор между студентами господина профессора. Или расстроить самого профессора. Если невольно сделаюсь причиной какого-нибудь разлада, я буду очень несчастлива. Но всё-таки не покидайте меня, прошу вас!
— Покинуть вас? Да я не могу без вас! Моя жизнь превратится в кошмар, если я откажусь от вас! — Кристиан прижал её руки к губам.
— Не сомневайтесь в себе, — ласково промолвила она. — Вы достойны любви самой преданной и глубокой. И во мне не сомневайтесь, вы сделались мне как родной.
— Боже мой, это так неожиданно!
— Сюда идут! — прошептала Ева, услышав звон дверного колокольчика. — Приходите завтра до полудня, мы спокойно поговорим. Но пока не подавайте виду. Пусть никто не догадывается о… нас.
Гости, как всегда, наполняли парадные комнаты дома. Ева приняла свой обычный благодушный вид и стала даже веселее и оживленнее, чем прежде. Но Кристиан молчал весь вечер; сидя в углу, он глядел на нее горящими глазами. «Что теперь будет?» — думал он, слушая игру Евы и бархатное пение Фрица Крюгера. Кристиан невольно сравнивая свою жизнь с её жизнью.

Глава 4,
в которой Кристиана учат идеальной дружбе и любви

 Наутро, когда профессор Штубен отправился на лекции, Кристиан закрыл счётную книгу и вышел из своей конторы. Он сказал матери, что у него болит голова и ему необходима прогулка по окрестностям. Всю ночь он не сомневался в том, чт; с ним произошло накануне. Он не был даже удивлён или польщён ответной любовью Евы к нему: настолько естественным было это чудо. Иначе и быть не могло! — казалось теперь. Ева представлялась ему человеком, которого жизнь научила разбираться в людях, умудрила и поставила в необходимость делать свою судьбу собственными руками.
Прежде он был готов к неопределённо долгим месяцам и даже годам бесплодных надежд, ожиданий, сердечных страданий и томлений. Однако судьба внезапно и слишком рано вознесла его к блаженству взаимного чувства, когда он ещё не был подготовлен к счастливому повороту. Его природная склонность к пламенным мечтам о недосягаемом идеале, к созерцательным и умозрительным восторгам не нашла тут пищи. Душа его наполнялась теперь нежданными, непредсказуемыми событиями, знаниями и мыслями. В отличие от легкомысленного младшего брата, в годы юности и возмужания юный Кристиан никогда не стал бы искать счастья в удовольствиях чувственности.
— Твоя Афродита Пандемос  не для меня, — отшучивался он под градом добродушных насмешек Вильгельма. Об этой Афродите Кристиан недавно услышал от друзей-студентов.
Однако парящее воображение Кристиана не способно было предоставить его сердцу удовлетворительных образов идеальной любви. Её земное воплощение никак не поддавалось этому слабому, не успевшему развиться воображению: какова должна быть та, что жила в его сердце в неуловимом образе туманного идеала, — в земном её воплощении? И, коли судьба дарует ему встречу с нею, каким будет путь к ней, из чего сложится поток его отношений к ней? Ту, с которой сливалась его душа в юношеских мечтах, он решительно не мог представить себе в обстановке мрачного родительского дома, в узкой улочке, среди холодных белых стен, среди полуторавековой мебели, жёстких кресел, скрипучих лестниц, среди мрачных портретов предков с туповато-самодовольными лицами — портретов успешных торговцев посудой в пятом поколении, не желавших искать себе иной участи. «Кто она, которой жаждет моя душа? Куда она позовёт меня? Не могу же запереть её во мраке родительского дома?» — вопрошал Кристиан томящимся сердцем, бродя по полям за городскими воротами. Он уже знал, что встретит её, но куда приведёт его этот путь, не догадывался.
И вот это случилось. Его мечта обрела черты живой девушки, он видел и узнавал её лицо и голос, обнаруживал в ней ум, любознательность и знания, волю и разум. И вдруг так скоро, неожиданно обнаружил в ней ответную любовь. Но совсем не робкую, пугливую и мечтательную, а разумную, решительную, волевую, готовую к самоутверждению и борьбе за своё осуществление в мире. В этом Кристиан убедился уже на следующее утро, вновь встретившись с Евой.
Он позвонил у двери профессора, и ему открыла сама фройлен Ева. Держась за руки, прошли они в гостиную и сели друг против друга.
— У нас мало времени, — заговорила Ева. — Не нужно мне и рассказывать, чт; вы обо всем этом думаете, чт; чувствуете. По лицу вашему читаю и ваше счастье, и тяжелые размышления. И в этом мы с вами едины.
— Бедная фройлен Вольфхарт… бедная Ева, вы побледнели и похудели, — ответил Кристиан. — Значит, вы осведомлены о том, какая у меня семья? Вы успели узнать и нравы нашего Шрекенбурга. Но профессор? Что подумает об этом профессор?
— Ах, Кристиан, он кажется таким милейшим добряком. Но я вам скажу одно: на самом деле он непредсказуем. И хочу предупредить вас, что у меня ровным счётом ничего нет, кроме маменькиных украшений! Даже то, что на мне надето, мне не принадлежит. Моя мать была графиней, а я всего-навсего Ева Вольфхарт. Думаю, и вы останетесь ни с чем, едва заикнётесь обо мне перед родителями.
— Боюсь, что так, — печально ответил Кристиан. Его поразило, насколько трезво Ева видит жизнь. — И все-таки рано или поздно нам придётся заявить им всем о наших намерениях.
— Кристиан, мы должны быть готовы начать свою жизнь как будто сначала. Давайте возьмём время для размышления. Я хочу, чтобы вы убедились, что ваши намерения непоколебимы.
— Ева, Ева, вы во мне сомневаетесь?!
— Нет, но я знаю, что натура человеческая слаба и склонна отступать перед трудностями. Прежде чем открыться перед здешним обществом, мы должны выиграть время, а потом сделать шаг, который здесь превратит нас в изгоев. Тогда мы уедем отсюда куда глаза глядят, чтобы начать с чистого листа.
— А как же профессор? Почему вы думаете, что он будет чинить препятствия?
Ева долго молчала.
— Кристиан, я вижу, вы доверяете мне. И не верите диким слухам, которые распустили обо мне в этом городишке. И вы поступаете мудро: я перед вами чиста. Но всё же положение моё, действительно, шатко и, может быть, даже двусмысленно. Несколько лет я была уверена, что Штубен для меня — всё равно, что второй отец. В самом деле, и родной отец не мог бы так заботиться о дочери, так много вкладывать в меня, так радеть о моём образовании. Он видел мою любознательность и потакал ей, он никогда не лишал меня знаний и не говорил, что я — существо, которому в жизни это никогда не пригодится. Он одаривал меня даже тем, к чему у меня не было стремления: вот этими нарядами, например, и прочими безделушками. Я благодарна ему за всё! И я была бы привязана к нему, как к отцу, если бы однажды он не сделал мне предложение.
— Как! — вскричал Кристиан гневно. — И он посмел?.. Он — и вы?.. Это представить невозможно.
— Признаться, я была потрясена! В один миг для меня рухнуло всё! Но предложение его выражало честные намерения. Я уговорила его отложить моё решение, боясь окончательно поставить его на место. Я была малодушна: побоялась оказаться где-нибудь на улице прежде своего совершеннолетия. Вот как я малодушна, Кристиан!
— Ева, Боже мой, и вы ещё говорите мне об этом! Нет существа бесправнее девушки-сироты.
— Штубен замолчал об этом, но затаил про себя надежды. Так он ждёт и молчит уже три года. Зачем-то он сам окружает меня молодыми людьми, словно изучает меня исподтишка, словно играет моими чувствами. Ему льстит поклонение школяров пред его персоной. И он закрывает глаза на истинную подоплёку их поклонения! С тех пор, как моё сердце прилепилось к вам, я постоянно пытаюсь заставить себя… окончательно отказать ему. Но, думаю, сначала надо искать пути отступления. В одиночку это трудно, но вместе мы вырвемся из этого бюргерского ада! Как вы считаете?
— Конечно! Итак, решено: вы — моя невеста. И что бы они ни делали с нами, Провидение будет на нашей стороне! — заключил Кристиан, но не мог уйти, не добавив: — И всё-таки… всё ещё не могу поверить своему счастью. Столько прекрасных, умных, образованных, боготворящих вас. гораздо более достойных вас молодых людей!..
Но Ева жестом остановила его:
— Давайте больше не будем об этом! Всё дело тут только в вашем сердце. Как писал Вертер, точнее, Гёте, знания может приобрести каждый! А такое сердце — только у вас, и только оно мне важно. Оно у вас нераздвоенное, чистое.
— Но они… они тоже любят вас всем сердцем…
— Кристиан! Что нам до других? Ведь вы не такой, как другие, я вижу. Похоже, вы всё сомневаетесь… Так я сразу выскажусь. Другие, понимаете, если и способны на искренние, чистые и возвышенные чувства, но не только… точнее — не столько. Их «идеальная любовь» — лишь пустая фантазия. Фантом. Она растает, как дым, без следа.
— Почему вы так решили?
— Ну, от природы мне свойственна известная наблюдательность. И как-то я слышала, когда вся ватага вышла от нас на крыльцо… знаете, как шутили наши с вами товарищи?.. Н»у вот, мы и отдали дань Венере Урании. Пора, наконец, воздать жертву и Бахусу, и Венере Пандемос, любви земной. Пойдём к Йозефе, а потом — к Толстой Лине…» Конечно, не все наши студенты таковы, но среди лучших для меня вы — лучший. Объяснить это невозможно, это, должно быть, — «избирательное сродство».
Кристиан пока не знал, что такое «Избирательное сродство», — далеко не всё он прочитал из Гёте. Но главное он понял. Йозефа и Лина, дочери покойного трактирщика Хубера, были известны всему городу. Тридцатилетняя Йозефа, которая никогда не была замужем, прибрала отцовское дело к рукам и управлялась в погребке не менее ловко, чем её покойный папаша. Йозефа пользовалась авторитетом у студенческой братии, знавшей её строгие принципы при верном служении Дионису. В её кабачке, утром служившем кофейней, собирались те, что не гнушались учёными разговорами и диспутами, не считали обмен идеями смешным педантизмом. У Йозефы Хубер завсегдатаи не напивались до полного свинства, не сквернословили, а если и пели не вполне пристойные песни, то только по вечерам, когда хмель отбивал способность говорить о философии.
А вот младшая сестра Йозефы, по прозванию Толстая Лина, создала на наследственный капитал кабачок поменьше. Её заведение посещали студенты с другими взглядами или в другом настроении. Ибо нравственностью Толстая Лина не отличалась и преданно служила как Бахусу, так и Венере. Здесь было пристанище тех, кто беседам о науках предпочитал шумные дружеские попойки. И здесь можно было болтать, не выбирая слов, в обществе весёлых девиц, из числа падших и опозоренных, лишённых всякой надежды на семейную жизнь в Шрекенбурге. Впрочем, Шрекенбург смотрел на существование обеих сестёр с известной долей снисходительности, ибо наличие таких особ в городе — старинное, неизбежное зло…
Так вот что довелось услышать Еве из уст своих поклонников! Кристиан принял всё это в соображение, когда Ева сказала ему:
— Но вы, родной мой Кристиан, не таковы. Я знаю, у вас простое сердце, природа цельная, — вы не расщепляетесь, подобно обычным молодым людям.
Но пора было прощаться. Влюблённые условились подождать подходящего момента для того, чтобы испросить благословения у тех, от кого они всецело зависели. С этого часа Кристиан повзрослел и усилием воли отбросил бесплодную пламенную мечтательность, к которой так склонен был по природе своей. Первое его свидание с возлюбленной не было таинственной прогулкой при свете звёзд, полной восторга и любовного пламени. Читатель несколько удивится, что немецкий юноша не чахнет пред недосягаемым идеалом, не обливает слезами засушенный цветок или локон возлюбленной. Нет, он день и ночь трезво размышляет о том, как устроить свою земную жизнь, чтобы получить руку возлюбленной. И девушка не чахнет от любви, лёжа под муслиновым балдахином на перинах, обливая слезами подушки, а ищет выхода и стратегических путей дальнейшего существования, которого уже не мыслит без своего избранника.

Так прошло несколько недель. Ева держалась безупречно, — так, что даже самые пристрастные наблюдатели, коих вокруг неё было хоть отбавляй, не догадывались о её планах и чувствах. И Кристиан, подражая ей, старался быть благоразумным и выдержанным.
Это время дало ему возможность поближе узнать каждого из своих новых друзей, окружавших Еву и профессора Штубена. Они собирались вместе не только в доме профессора, но и «У Серого гуся», в кофейне Йозефы под сводами, где можно было почитать свежие газеты и встретить друзей в самую плохую погоду, когда чердаки продувает насквозь. Здесь было тепло в любое время года, и до полудня можно было пить душистый крепкий кофе, а к вечеру — сносное пиво. Кристиан с детства слышал об этом местечке самые ужасные вещи, и оно ему представлялось подобием лейпцигского погребка, куда некогда заглядывал злой шутник Мефистофель. Но, впервые оказавшись «У Серого Гуся» с новыми приятелями, Кристиан не увидел там ничего скверного, вульгарного или потусторонне жуткого. Всё дурное и низкое как будто было сокрыто от его свежего, чистосердечного взора. Более того, юноши заводили за кружкой кофе такие головокружительные диспуты о предельных вопросах, импровизируя на темы любви, смерти, Судьбы и высшего Я, что новичок был прежде всего поражён желанием спорящих найти истину и заглянуть ей прямо в глаза. И главное, не приметил ни в одном из участников споров ни тени мысленной гордости и высокоумия. Сложность изречений разбавлялась толикой искромётного юмора. Теологи подшучивали над медиками и математиками, последние высмеивали философов, философы поддевали юристов, юристы не оставались в долгу, и круг замыкался. Философы же хохотали друг над другом. Но здесь безусловно чтили поэтов, вне зависимости от названия их факультета, и трепетно любили музыкантов.
Естественно, Кристиан, как долгожданную находку, полюбил жизнерадостных студентов ответной дружеской любовью. Любовью, которой была пропитана атмосфера в его новой компании. Дружба эта своей идеальной восторженностью, игрой воспаряющих мыслей, жарких бесед и споров была очень похожа на влюблённость, — только не имела горечи и страданий, свойственных влюблённости. Нечто более спокойное и надёжное было в основе дружеского союза молодых энтузиастов и идеалистов, устремлённых к постижению мироздания через своё братство, через союз возвышенных идей.
Все молодые люди были детьми бюргеров, как и Кристиан Креспель, — представителями третьего сословия. Кроме двоих: Карла Бартоломеуса фон Эспенхаузена, сына обедневшего саксонского барона, и Каспара Коха, однорукого героя Битвы народов, сына крестьянина. Однако среди этого честного братства один лишь Кристиан был уроженцем Шрекенбурга. Поэтому его выделяло из компании не только то, что он не имел никакого отношения к университету, — хотя он не преминул записаться вольнослушателем на общедоступные лекции профессоров, которых чтили новые друзья. Кристиан всё-таки отличался от них — ещё и тем, что только он всё ещё жил под родительским кровом и надзором. Остальные давно выпорхнули из родного гнезда и ощущали себя свободными птицами, проживая в комнатушках, в мансардах или у дальних родственников. Некоторые из молодых людей уже имели большой опыт вольной студенческой жизни, пройдя через университеты Йены, Гейдельберга или Гёттингена. Почти все зарабатывали себе на жизнь частными уроками, или получив место писарей и секретарей. Нигде они подолгу не задерживались, и в Шрекенбурге задерживаться не собирались. В их глазах это придавало студенческой дружбе особую цену, трогательную преданность.
Таким вечным студентом, например, был философ Фридрих Густав Крюгер, долговязый и бледный юноша лет двадцати пяти с шиллеровским профилем. Имея непритязательную, слегка комическую внешность, Фриц разрушал амплуа незадачливого героя тем, что декламировал мелодичным, чистым голосом латинские стихи «Энеиды» или пел под аккомпанемент фройлен Евы глубоким, проникновенным тенором песни из «Волшебного рога мальчика», или песни недавно почившего молодого Шуберта, вызывавшие в сердцах молодёжи наибольший энтузиазм. Кристиан в такие минуты с изумлением подмечал, как преображался этот юноша с неказистой внешностью, как горящее сердце заставляло светиться изнутри его блёклый облик. Он много где побывал, он некогда слушал Фихте и Шеллинга, он мягко поругивал кантианцев, порой слегка доставалось и самому Канту, которому, впрочем, уже было от этого ни жарко ни холодно, как увещевал Фрица Крюгера его товарищ по комнате у вдовы Пферд — Матиас Штадеман, курчавый сын гессенского священника. Штадеман как раз относил себя к приверженцам Кантовых Критик и показывал друзьям, какие бури порой проносятся в тесной комнатушке под крышей у вдовы Пферд:
— Ваша Яйность не убеждает нашу Не-Яйность  в сильных сторонах вашего пресловутого наукоучения, — смеялся Штадеман над Фрицем Крюгером.
— Ну и оставайтесь со своим Воображением в прошлом веке, вместе со своим кумиром, трансцендентальным старцем… — огрызался Фриц.
— Наше Воображение помогает нам приобрести лишь знание о мире, мы не впутываем его в невидимый мир эйдосов, — парировал Матиас.
— Ах, да, Вещь в себе для вас слишком высоко висящая груша! Вы смотрите на эту Вещь в себе — и облизываетесь, и мемекаете, как кот, глядящий на птичку из-за стекла, — фыркал Фриц Крюгер, и бархатный голос его срывался в фальцет.
— А ваша Наука всех наук думает, что режет Вещь в себе скальпелем, — хохотал Штадеман, веселя всех своим ярким гессенским диалектом.
— Мы не режем то, чего нет!
— Зачем сталкивать Канта и Фихте лбами? — встревал Каспар Кох, хотя был теологом, и к философии относился с подозрением. — Всё равно, Фихте не вырвался из крепких объятий своего старого мэтра. Да и не старался вырваться…
Тут юный барон Карл Бартоломеус фон Эспенхаузен внедрялся в поединок, пытаясь разнять дерущихся:
— Господа! Вы оба победили… самих себя. Вы отстали! Кант, Фихте, Шеллинг? Это всё прошлый век. А вот я, в бытность мою в Берлине, попытался, хотя и с огромным трудом, познакомиться и побеседовать с молодым Шопенгауэром. Так вот! Какая там Вещь в себе? Ничего этого нет, есть только Воля и Представление. Это настолько живо и поэтично, что, думаю, за этим будущее. Философия — не наука наук, а художественное произведение из понятий. Настоящее искусство! Поэтому она будет более долговечной, чем все ваши системы.
— Что? Кто? Какой Шопенгауэр? Какая Воля? Какое Представление?
— Даже не в основе всего лежит, а, собственно, всем и является единая бессознательная Воля, чуждая разума, — пояснил барон фон Эспенхаузен. — Но нам доступно лишь наше Представление об этом мире…
— Что за бред? Почему мы ничего об этом не слышали? — начинали выкрикивать все, не только Крюгер и Штадеман.
Фон Эспенхаузен задирал нос и поучительно заявлял:
— Вы не слышали, потому что все вы — приверженцы пресловутой системности, искусство вам чуждо. Но, думаю, вы ещё услышите о Шопенгауэре! Он издал свой «Мир как Воля и Представление» ещё лет десять назад. Да, тираж был отправлен в макулатуру… Но не целиком. Запомните мои слова: хотя Гегель со своими спекуляциями пока затмевает этого оригинального мыслителя, — он ещё определит лицо искусства будущего, именно потому, что он сродни искусству..
— Как? Когда это будет? — оживлённо восклицали студенты. — Этого мы уже не увидим! И не проверим, прав ли ты.
Кантианец Штадеман кривил рот:
— Это значит: прощай, разум Аристотеля! Прощай, свет Аполлона и огонь Прометея! Здравствуй, иррациональный мрак новых мифов! Привет тебе, экстаз Бахуса и новое варварство!
Сначала юные философы, мнившие себя дивными плодами века Просвещения, печально призадумывались. Но спор о путях человеческого разума обрывал Карло Астини, приехавший из Милана изучать медицину:
— Молчите же, немцы, если вы воспитанные люди! Среди вас есть и не немцы. Ведь только немец может понять вашу немецкую философию... причём только тот, кто сам её разработал! Этим вы ничем не отличаетесь от индейских колдунов.
За этим сразу следовали возлияния Бахусу, песни и смех. Сначала пели песни пристойные, но чем больше кружек опустошалось, тем сильнее менялся словарь песен… Кристиан Креспель снисходительно наблюдал за хмельными товарищами и с удовлетворением отмечал, что не больше половины из них присоединяются в пьяным, разгульным песням, предпочитая отмалчиваться. Потом решали, не пойти ли к Толстой Лине. Барон, Матиас Штадеман, Фриц Крюгер и Каспар Кох брезгливо хмурились и удалялись. Кристиан — за ними.
В минуты весёлых философских пикировок друзей, он видел, что не понимает и десятой доли того, о чём они говорят. Он жадно слушал их диспуты, как замысловатую, драматичную музыку, в экспозиции которой темы спорят и борются друг с другом, Кристиан терялся в их бесконечной разработке и приходил в себя только во время шутливой, примиряющей коды.

Глава 5,
в которой Вильгельм Креспель покупает больную лошадь

В это время младший брат Кристиана проводил время несколько иначе, в совершенно другой компании, в которой тоже кипели невидимые силы, но — иные. Со временем новые друзья перестали завязывать Вильгельму глаза, когда везли его на ристалище игорных страстей. Он снискал доверие товарищей, ибо быстро преуспел в азартных науках, в которых поднаторели они сами, например: играть краплёными картами, красноречиво и лукаво уклоняться от обвинений в шулерстве, делая виновным самого обвинителя, успешно вышибать из проигравших долги чести, заметать следы и тому подобное. Вильгельм, таким образом, узнал, куда везут новичков с завязанными глазами, да уже и прежде догадывался об этой таинственной цели, чувствуя, что экипаж постоянно поднимается вверх… То был замок на горе, по которой простирался Шрекенбург, наползая на гору красными черепичными крышами, дымоходами, сверкающими на солнце окошками, цветочными ящиками, парадными булыжными мостовыми и дощатыми тротуарами. Замок на горе, куда так неудержимо влекло Вилли в детстве, замок, о котором бюргеры говорили с почтением, понижая голос, — оказался средоточием и логовом азартных страстей и страстишек, где прощелыги испытывали судьбу. Теперь мечта маленького Вилли сбылась — не раз он побывал внутри замка, проложив себе путь туда собственною смышлённостию, и от былого благоговения перед величественной твердыней в сердце Вильгельма не осталось и следа.
Поначалу ему было интересно, где именно в затхлом, как старый чулан, Шрекенбурге, могут находиться залы, в которых все присутствующие позволяют себе без смущения предаваться шальным страстям, не таить своих желаний, не обуздывать эмоций, громко восклицать, кричать от радости или рыдать от отчаяния. Однажды, когда Вильгельму разрешили выйти из игорной залы наружу, — ещё до того, как он оказался на свежем воздухе, догадался, что находится в подземных помещениях замка. Ибо в Шрекенбурге, помимо замка, только собор, ратуша и университет могли похвастаться такой же отчётливой печатью столетий, как стены, которые обступали Вильгельма, когда он покинул игорную залу без повязки на глазах. Но и ратуша, и собор, и корпуса университета были вне подозрений! Выйдя на свет, Вильгельм подошёл к краю стены и увидел под ногами родной Шрекенбург с высоты птичьего полёта. Отсюда Вильгельм впервые узрел родной городок таким маленьким и жалким. Острый шпиль готического собора был так близко, что хотелось схватить его руками. Алое солнце закатывалось за дальние поля и гряды гор, на город падала тьма. Часы с репетицией на башне ратуши пробили половину восьмого, и знакомый с рождения звон был здесь таким громким, таким близким, — у самого уха. Да, прежде, гуляя за городскими воротами среди полей, оглядываясь на Шрекенбург, Вильгельм и не представлял, насколько же он мелок, этот властный, подавляющий городок…Теперь его островерхие крыши были ниже колен. Казалось, Вильгельм добрался до места, откуда можно господствовать над заклятым городом. Не покоряться его унылому нраву, а всячески ему противиться и покорять себе.
Игра в карты Вильгельму скоро наскучила, как и все его увлечения. Но иллюзия возвышения над Шрекенбургом и его неподвижным укладом была так притягательна, что ради неё одной Вильгельм продолжал якшаться со своими обаятельными, изящно одетыми приятелями и бывать в замке. Пока Вильгельму чаще всего везло, если так можно назвать результаты лукавства и ловкости рук. Вскоре он сменил своё практичное и привычное платье зажиточного бюргера на аристократический, романтически-небрежный наряд a la лорд Байрон, чтобы не выделяться из своей компании. Малиновые жилеты и яркие галстуки остались в прошлом. Теперь Вильгельм смеялся над своими прежними товарищами-бюргерами, над их платьем, презрительно называя их павлинами и попугаями. Рыжие локоны его отросли и живописно падали на отложной воротник, открывая шею, оттеняя белизну юного лица и весёлую яркость глаз.
Без сожаления расстался Вильгельм с дедовской коллекцией курительных трубок, которые представляли собой редкостные произведения искусства и были единственной слабостью аскетически скупого деда. Теперь можно было вновь заговорить с графом фон Биллингом о покупке его скаковой лошади, которую граф предлагал купить еще в апреле. Фон Биллинг так расхваливал её, — мол, не видите?.. настоящая, мекленбургская! — что Вильгельм закрыл глаза на то, что цена была слегка завышена. Уже июль был на носу, а лошадь еще не была продана... К счастью, — думал Вильгельм, ибо теперь у него водились денежки. Всю весну Вильгельм брал уроки верховой езды за умеренную плату. Он поставил себе цель и купил-таки у своего нового друга славную лошадку. Желанный день настал в конце июня: Вилли, не торгуясь, заплатил графу требуемую сумму и тотчас отправился на свою первую конную прогулку за город. На прогулку, о которой мечтал всю весну и часть лета.
Он был совсем один и скакал на воле, желая забраться так далеко от города, как никогда ещё не забирался, пока находился под полной властью родителей. Подумать только! Тогда он не имел ни гроша в кармане, мог перемещаться только пешком, а далеко ли уйдёшь, когда на просёлочных дорогах башмаки начинают натирать ноги, когда зной томит и не хватает ветерка? Теперь же в кармане у Вилли тяжело позвякивали золотые. Он мчался, словно под облаками, благоуханный воздух летних полей омывал его, как парящую птицу. Он пролетал насквозь дальние деревни, мимо серых церквей, мимо просторных амбаров, вонючих хлевов и крестьянских домов, мимо свиней, разлегшихся в лужах посреди улицы, мимо колодцев и овечьих загонов. Вот статная девушка идёт от колодца с кувшином на голове, сильная рука её грациозно поднята вверх, синий корсаж слегка перекосился, суконная юбка покачивается в такт степенным шагам. Вильгельм успевает заметить, что на улице больше никого нет, замедляет бег коня и опускает девушке за корсаж маленький букетик полевых цветов. Красавица верещит, вода расплескивается на чистый белый чепец… Кувшин падает на землю, разваливается на мелкие куски. Грубые девичьи башмаки промокли насквозь. Вильгельм свистит и мчится дальше, уловив краем уха, как в ближайшем доме с треском распахивается окно, и лужёная старушечья глотка изрыгает ему вослед ругательства и проклятия. Однако Вильгельм даёт себе слово как-нибудь снова наведаться в деревушку Ванцдорф, чтобы найти красавицу и вернуть ей звонкой монетой цену разбитого кувшина.
Лошадка мчится дальше по просёлочным дорогам, усаженным по обе стороны грушевыми деревьями. Вот старуха с вязанкой хвороста, вся в заплатках, с крючковатым носом под оборками ветхого чепца, шарахается в сторону от буйного всадника, — и тоже награждает его изрядной порцией проклятий. «У, ведьма, как из сборника сказок», — думает про себя Вильгельм, со звонким юношеским криком подстёгивая лошадь. Наконец, в деревушке, куда старуха с хворостом держит путь, Вильгельм спешивается у харчевни, отдаёт мальчику лошадь и велит хорошенько её накормить. Себе же заказывает нажарить перепелов, и в ожидании сидит за кружкой кофе на улице перед харчевней. Там играют чумазые, загорелые дети с лохматыми белыми головами, выцветшими на солнце. Вильгельм видит, как у поля за деревней нарядные девушки складывают хворост для костров. Давешняя старуха несёт им свою лепту — стройные девушки снимают вязанку хвороста с согбенной спины и украшают ведьмин чепец алыми и розовыми лентами. Старуха визгливо хохочет, усаживается под тенистой липой на травку и засыпает. «Что за крестьянские работы такие? — недоумевает Вильгельм. — Ах, да, Иванов день! Сегодня повеселимся как следует».
…В предвкушении деревенского праздника, на свежем воздухе Вильгельм поглощал перепелов с горошком, запивал жаркое белым местным вином, которое показалось ему амброзией, божественным нектаром, волшебным напитком.
— Что за вино? — спросил Вильгельм у хозяина харчевни.
Тот, принимая нарядного молодого путника за знатного господина, поклонился ему:
— Как вы и изволили просить, сударь, самое лучшее из нашего погреба, «вино Кометы» 1811 года. Оно у нас доселе не иссякает, — столько его было в тот год… Уму не постижимо! И по вкусу, и по душевности своей «вино Кометы» ни с каким другим не сравнится.
Вильгельм заказывал вино кувшин за кувшином. Ему всё подливали и подливали. В родительском доме даже по великим праздникам не пробовал Вилли такого вина. Правда, в последнее время с новыми дружками он приобщился и к рейнвейну, и к мозельвейну, и даже к шампанскому. Но сейчас ему казалось — на площади у сельской церкви, где вышагивали гуси, среди аромата полей, — здешнее «вино Кометы» нельзя поставить вровень даже с теми напитками, что наливали в замке.
Он смотрел в сумерках на костры, на девушек, начинавших танцевать без всякой музыки у огня. И думал, что «вино Кометы» переносит его в огненную эпоху великого завоевателя. Тогда Вилли был малышом, едва начавшим лепетать. Однако далёкие разрывы ядер, бой барабанов, вой трубы, стук тысячи копыт за окнами, жёсткие варварские крики пруссаков и казаков навсегда врезались в его детскую память. Вильгельм родился в год яркой навязчивой кометы, которую, по рассказам, нянька перед сном показывала расшалившемуся Кристиану, пугая страшными предзнаменованиями. И всё пронеслось с востока на запад стремительно, как столп смерча, оставив после себя голодные недели, месяцы, когда сосало под ложечкой, когда напрасно приходилось выискивать на полу у запертого буфета хоть несколько крошек хлеба. Казалось: вот тогда-то малыш и решил, что никогда больше не будет голодать и униженно выпрашивать у матери хлеба.
Вильгельм щедро расплатился с хозяином, нетвёрдо встал и направился в сторону костров, на звуки скрипок и флейт, — однако ноги его едва повиновались голове. Лошадь была под надёжным присмотром, можно было и поразмяться. Правда, хозяин харчевни сказал, что лошадь кашляет после еды и питья… но Вильгельм уже был во хмелю и не увидел смысла в предостережении глупого деревенского неуча. У костров уже плясали статные красавицы в ярких корсажах и рослые парни в нарядных жилетах, — с воплями пары перескакивали через костры и мчались, громко стуча башмаками по примятой траве. Вильгельм стоял в стороне, в ушах у него шумело, нестройное пиликанье хмельных скрипок и свист флейт казались ему какой-то небесной музыкой.
Крестьянские парни и девицы принимали постороннего наблюдателя за очень важного господина, решившего снизойти до них ради большого праздника, — ведь одет он был не как зажиточный бюргер и, конечно, не по-крестьянски. Парни робели перед ним. Когда самая смелая девица выскочила из цепочки бегущих вокруг костра и воткнула Вильгельму в нагрудный карман слегка увядшую розочку, Вильгельм крепко схватил девицу за руку и был похищен стремительным хороводом. «Вино Кометы» шумело в его голове, искрилось, вокруг всё смешивалось и летало, горело, сверкало, мелькало. Свежие лица девушек, всполохи огня в весёлых глазах под пышными венками, горячие корсажи, жаркие ладошки, высокие костры, белые праздничные рубахи парней. Юноши с заметной робостью смотрели на успех заезжего молодца у своих девиц, боялись встать поперёк дороги у такого «важного господина». «С ума сойти, до чего же приятно быть аристократом!» — думал Вильгельм.
Час пролетал за часом. Наконец, Вильгельм с непривычки изнемог и свалился под липу на охапку сена, увлекая за собой бойкую Тинхен. Он поцеловал её, как и всех прочих, но получил ошеломляющую оплеуху, после которой Тинхен исчезла. Голова кружилась так, что Вилли уже не смог встать и крепко заснул.
На рассвете он проснулся с больной головой. Липа шелестела над ним, рядом же храпела с присвистом какая-то куча грязного тряпья. Суковатая клюка больно давила ему в бок… Вилли пригляделся: то была давешняя старуха, притащившая в деревню вязанку хвороста на своём горбу. Её проклятия всплыли в памяти Вильгельма. «Вот так оказия! — испугался Вилли не на шутку. — Проснулся рядом с каргой… Неужели допился до такого состояния? Надеюсь, больше мне не за что себя укорять…» Чувствуя затхлый смрад, исходивший от спящей ведьмы, Вилли с отвращением вскочил и побрёл к кофейне. Он подождал на улице, пока хозяин не отворит ставни и не откроет заведение. Подкрепился горячим кофе и потребовал запрягать лошадь.
— Сударь, ваша лошадь вчера изрядно раскашлялась, — вздохнул трактирщик. — Да так и не оправилась. На ладан дышит…
— Это вы её накормили какой-то гадостью! — запальчиво вскричал Вильгельм.
— Да нет, — участливо возразил хозяин. — Вы не замечали за ней ничего такого? Она уж давно больна. Наш коновал Штарк посмотрел её: не вчера это началось… Вам же лучше знать, сударь!
Вильгельм чертыхнулся:
— Я её купил только вчера. Проклятый фон Биллинг! Сбагрил мне клячу!

Глава 6,
в которой лошадь Вильгельма околевает, а он получает звание поэта

Обратный путь Вильгельма в город сильно отличался от вчерашнего бравого полёта по пасторальным декорациям… Вилли понял, что лошадка уже не может нести его на себе, — так уж она задыхалась и кашляла по пути, что вскоре пришлось спешиться и вести её за собой. И поля, и деревни уже не казались Вильгельму прекрасной картинкой, как вчера. От полей несносно несло навозом, Вильгельм то и дело прижимал к лицу носовой платок, вчера утром пропитанный кёльнской водой, и сам кашлял не меньше своей лошади. От деревенских хлевов далеко исходил явственный смрад свиней, крестьянские дома казались слишком убогими, да и уличные собаки вели себя нетерпимо по отношению к усталому прохожему. Ноги его горели в пыльных башмаках, и теперь, после нескольких кувшинов «вина Кометы», юношу мучили жажда и головная боль. Зной к полудню так усилился, что идти было невозможно. А карман стал подозрительно лёгким, и куда делись почти все золотые, Вильгельм вспомнить не мог. Часть из их жалких остатков он отдал в придорожном трактире за холодный обед и воду. Лошадь совершенно потеряла аппетит, и это внушало тревогу. Лишь к вечеру лошадь и изможденный путник — уже не всадник! — вошли в городские ворота. Лошадка прихрамывала, когда Вильгельм подошёл к родительскому дому и отворил для неё бывший каретный сарай: прадед некогда роскошествовал, перепродавая майсенский фарфор с галантными картинками, и ездил-таки на колеснице! Но дед считал мудростью экономию и ходил исключительно пешком. Вильгельм уже давно решил поставить лошадь в пустующем каретном сарае. Наутро надо бы показать её ветеринару… Но в окошке, выходящем на задний двор, с той стороны, где располагались комнаты прислуги, показалось рябое лицо Ирмгард и тотчас исчезло, — а через пару минут к каретному сараю уже спешили мать и отец, позабыв о своей бюргерской степенности. Как оперные фурии, налетели они на Вильгельма за то, что он не ночевал дома, — да, он умудрился сделать это впервые. До покупки лошади, как бы Вилли ни заигрался в замке, он не терял головы так, чтобы не вернуться домой до полуночи. Филистерские привычки очень крепки и не вдруг поддаются порче. Впрочем, Вильгельм и без того всякий раз получал головомойку от родителей — за поздний приход домой, где ко сну отходили в десять вечера.
Нынче же случилось что-то из ряда вон выходящее. Мало того, что сын прошлялся больше суток, и никто в городе не знал, где его искать. Хотели уже заявить городскому голове об исчезновении молодого человека в неизвестном направлении. Анна Мария думала, что лишится рассудка от горя. Отец рвал и метал в ярости, не веря, что с этим шалопаем может случиться что-то плохое, — что-то хуже кутузки или тюрьмы… И вдруг тот заявляется с какой-то запряжённой клячей и пытается скрыть своё безумное приобретение в чистом каретном сарае, который давно хотели превратить во что-нибудь полезное.
— Этой кляче тут не место! — кричала мать на всю улицу. — Отведи её туда, где подобрал!
— Где же ты её подобрал? — наступал на измождённого долгой дорогой сына Себастиан Креспель.
— Отец, я её купил, не подобрал, — отвечал Вилли. — Она приболела. Ей срочно нужен ветеринар.
— Купил? Купил?.. — вопил Себастиан. — Да как ты смел? На какие шиши? Ограбил мою кассу?
— Нет, отец! Я продал дедовы курительные трубки…
— Как ты смел, негодяй! Дурья башка! Не зря покойный дед пророчил, что ты умрёшь под забором!
Эти крики и ругань раздавались на фоне тяжёлого дыхания, хрипов и всхрапов несчастной лошади. Наконец, у неё уже не доставало сил на то, чтобы стоять на ногах. Она упала сначала на колена, затем завалилась на бок, продолжая задыхаться. Вильгельм упал на мостовую рядом с нею и разрыдался:
— Она умирает! Ветеринара! Умоляю, отец, маменька, пошлите за ветеринаром!
— Еще чего, — проскрипела Анна Мария. — платить коновалу ради чужой клячи! Лучше бросить эти деньги в Фульду или в печку. Всё равно такую падаль уже не оживить.
Старшие Креспели удалились, а Вильгельм остался подле своей больной подруги. Время шло. Агония несчастного животного усиливалась, и в конце концов оно испустило дух. Вильгельм не помнил себя от горя, он рыдал так глубоко, так сильно, всё его существо потрясалось неизбывным горем.
В это время возвратился Кристиан, окрылённый счастьем и светлыми мыслями, после вечера, проведённого в профессорском доме. Сияние глаз возлюбленной ещё не померкло в его сердце, не стёрлось суетными впечатлениями, чистый голос Евы, точно музыка, ещё звучал в нём. Но рыдания младшего брата в тёмном, погружающемся в ночной покой доме, мгновенно изгладили все отрадные воспоминания. Кристиан зашел к Вильгельму: тот лежал, одетый, пыльный и босой, на своей кровати, уткнувшись в подушку, чтобы заглушить тяжёлые рыдания, угнетавшие грудь. Ноги его были стёрты в кровь.
— Брат, сейчас принесу отвар ромашки, ногам полегчает, — Кристиан сел на край кровати. — Как же мы тебя ждали! Я верил, что ты жив-здоров.
— Не из-за ног я плачу, — объяснял Вилли, держа ноги в лоханке с ромашкой. — И даже не из-за того, что лошадка моя только что околела! И не потому, что фон Биллинг, этот авантюрист из прошлого века, этот вкрадчивый лис меня обманул! А оттого, что мать велела мне заткнуться, потому что им, де, спать пора!.. Что им, де, завтра в лавку чем свет. Им всё равно, что я уже полюбил эту лошадь. Да! С ней моя жизнь сразу изменилась, будто впервые в жизни вырвался я на вольный, свежий воздух из подземных камер, в которых родился. Им всё равно, что мне уже нестерпима эта их шрекенбюргерская чёрствость! Да!
— Какая лошадь? Так ты всё-таки купил её? И потерял её? — вскричал брат. 
Кристиан обнял младшего, и рыдания стали утомлённо угасать. Братья некоторое время молча слушали бескрайний звон кузнечиков в узкой улочке за приоткрытым окошком, — и где только эти звонкие вестники природы умудряются найти себе пристанище в удушливых ущельях городка? Наконец, всё ещё всхлипывая, Вилли забормотал, как бывало в детстве после порки:
— Лошади больше нет. Она лежит у каретного сарая. Утром её увезут… «За твой счёт, пустая голова!» — как сказал папаша. И утром я пойду к этому псевдо-графу требовать свои деньги назад…
— Думаешь, он вернёт? Зря надеешься. Не для того он продал тебе больную лошадь…
Братья начали обсуждать ужас свершившегося обмана, из которого уже не выкрутишься без ущерба. Вильгельм снова заныл:
— Ну что я, в самом деле, за дурак, тюфяк, дурья башка?.. Ни капли разума! Как ты после этого можешь смотреть на меня?.. Страшно стыдно. С тобой бы никогда не случилось ничего такого… Твои-то желания всегда чисты, целесообразны… разумны… Ты никогда не бросишься их исполнять, не просчитав всё наперёд…
Голосом сказочника, в котором слышалась добрая улыбка, Кристиан утешал меньшого:
— Не реви, Вилли! И брось, никто не застрахован от неожиданностей. Просчитать всё-всё — немыслимо, это не в силах человеческих, а дара предвидения даже у меня нет.
— Да ну? — улыбнулся Вильгельм сквозь слёзы. И начал свои привычные рассуждения: —  Всё-таки мы с тобой такие разные! Удивительно, что мы так ладим друг с другом… Хотя родители делали всё, чтобы нас разделить и рассорить… Divide et impera!  У них были свои рычаги управления нами, только мы сопротивлялись и любили друг друга всё больше. Как нам это удалось?.. Вот и сейчас отец ждёт — не дождётся моего дня рождения, чтобы выставить меня за дверь и лишить всего, как только мне исполнится восемнадцать. Я уже вижу, он не хочет меня видеть и с трудом заставляет себя немного потерпеть. Больше всего его бесит, что я — такой бездельник и шалопай не от глупости, хотя он и зовет меня дурьей башкой… а от ума, от избытка способностей к учению, от смышлённости, от прекрасной памяти, от хорошо подвешенного языка… Считает, что, к несчастью, в этом я превосхожу тебя, но толку от меня не будет.
— Да, я, конечно, тугодум, — вздохнул Кристиан. — И учиться мне было труднее, чем тебе.
— Зато ты что-то знаешь основательнее! И мыслишь оригинальнее и самобытнее меня.
— В чём же это выражается? — недоумевал Кристиан.
Но Вильгельм продолжал:
— Ты глубже! Иногда, когда нет тебя рядом, я смотрю в тебя, как в бездонный колодец или в ночное небо… Дух захватывает, брат. И вижу тогда, что я — просто мелкая тарелка рядом с тобой.
И Вильгельм весело расхохотался, по-детски представив мелкую тарелку на фоне звёздного неба. Он долго не мог уняться. Кристиан радовался, что брат, наконец, забыл своё горе и развеселился, как мальчик, которого сказкой или новой игрушкой отвлекли от слёз обиды. Тысячи раз повторялась эта история в жизни братьев, менялись только причины и слова родителей, вызывавшие слёзы. Кристиан имел власть над настроением младшего брата.
— Никакая ты не тарелка! — улыбнулся он. — И даже не миска. Хотя, спору нет, мы с тобой очень разные и разнонаправленные. Ну что ж… Не всем братьям быть Гумбольдтами, Шлегелями или Гриммами…
— А это кто такие?
— Потом как-нибудь расскажу. Но, знаешь, Вилли, ты не только шалопай и дурья башка, ты ещё и поэт, хотя и не пишешь стихов.
Вильгельм удивлённо захлопал мокрыми ресницами.
— Да. Не удивляйся! Но ты сам создаёшь свой мир, воля влечёт тебя прочь из болота филистерских жёстких правил. Душа у тебя поёт. И ты не пишешь стихов только потому, что, по сути, ты… мы с тобой толком ничему и не учились… Ты не знаешь, что такое настоящая поэзия, лишь потому что ещё не видел настоящей поэзии, не слышал ничего, кроме хоральных псалмов или латинских афоризмов.
— Да, и лёгких оперных арий от заезжей труппы.
— Но, наверно, ещё не поздно, Вилли! До недавнего времени и я не знал, что существует настоящая поэзия, соединяющая душу с высшим миром. С высокими смыслами…
— Ну, Кристель, эти смыслы слишком высоки для меня, травка и букашки мне милее и ближе… Если ты имеешь в виду всё, что зачем-то зазубриваешь в последнее время.
— Знаю, Вилли, — вздохнул Кристиан. — Потому и не заставляю тебя разделять мои восторги перед Гёте и Шиллером. Хотя Гёте и тебя пленил бы кое-чем… Но это в своё время. И ведь сама жизнь полна поэзии, вот о чём я хочу тебе рассказать!
— Кристель, — осенило Вильгельма, — а разе сам ты не поэт?.. Ты ведь уже знаешь толк в идеальной любви.
— Ну нет… Я крепко стою на земле! Хотя голова моя — иногда мне так кажется — задевает звёзды. И, знаешь, моя любовь взаимна, — прошептал Кристель едва слышно, пряча лицо. — И мы сейчас с ней вместе думаем, каким образом нам соединить свои жизни. И чем зарабатывать на жизнь.
— Вот это да! — вскричал Вильгельм и даже запрыгал на перине. — И ты молчал? Я-то думал, ты всё ещё в шлейфе воздыхателей! (Тут Кристель зажал брату рот, и тот продолжал шёпотом:) — Да-а… Вот так новость… Но в этом доме она будет радостью только для меня! Быть буре… Ты знаешь не хуже меня. И что ты надумал? Будешь писать поэмы? Новеллы? Романы?
— Ну нет, навряд ли… Недавно профессор Штубен зачем-то спросил, хочу ли я быть купцом, нравится ли мне это дело. Я честно признался, что нет, я бы с радостью начал писать. «О чём же? — Штубен удивился. — О собственном вакууме? Иметь красивый почерк, как у вас, — ещё не значит быть писателем». Он прав, пока мне нечего сказать людям. Но знаешь, о чём я часто думаю? Об удивительных закономерностях судьбы. Или Провидения. Эти законы и соответствия просматриваются не только в Священном Писании, но и повсюду, — даже в истории нашего рода. Помнишь историю братьев Тобиаса и Франца Креспелей? Это то, что мы должны бы с тобой искупить и исправить своей братской любовью. Вот о чём думаю, вспоминая ужасную историю.
Конечно, Вильгельм помнил: в детстве они не раз, забытые всеми, залезали пирамидкой на стул и доставали с верхушки резного буфета фамильную Библию. Отец прятал её от них так высоко, чтобы они не порвали и не запачкали страниц. На последних чистых листах Писания их прапрапрадед Герхард Креспель записывал основные события из жизни семьи. Помимо дат рождений, крестин, помолвок, свадеб и смертей он оставил потомкам и рассказ о вечной ссоре отца своего с исчезнувшим дядей, и два маленьких брата почти через двести лет зачитывались непонятной горькой летописью.
— А давай ещё раз перечитаем! — воскликнул Вильгельм. Он легко соскочил с кровати и босиком спустился по скрипучей лестнице в столовую, где на краю буфета, под чёрными потолочными балками, торжественно красовалась потёртая толстая книга, в кожаном переплёте с коваными застёжками.
Родители уже ложились спать, братьям давно было приказано погасить огонь. Но Вильгельм снял Библию с буфета. Лишь мерцание уличного фонаря сквозь разноцветные стёкла витражей тускло освещало столовую и часть лестницы. Поднявшись в спальню, Вильгельм от ночника затеплил свечу и раскрыл Библию на последнем развороте, который оставался пустым для семейной хроники. Неясно, без всяких правил немецкой грамматики, неразборчивыми готическими буквами там было начертано: «В лето 1628 от Р. Х. была ссора братьев Тобиаса (дяди моего) и Франца (отца моего) Креспелей. Тобиас в сердцах поименовал родного брата своего злобным Лютеровым псом, вероотступником и еретиком, за что был высмеян как папист, фанатик , поклонник мёртвых костей и туфли Римского папы. Не папу чту я и не внешние обряды, — ответствовал Тобиас отцу моему Францу Креспелю, — но чту веру отцов наших, коею сии утешались в невзгодах и радовались в счастии. Однако родитель отца моего и дяди моего — Иоганнес Корнилиус Креспель — отрицался слов Тобиаса Креспеля и занял сторону сына своего Франца, отца моего. За ненависть к чистой евангельской вере и приверженность мраку папизма Тобиас был лишён отцом своим благословения, наследства, прав гражданских и изгнан из Шрекенбурга. Трудами отца моего Франца Креспеля воздвигнут дом на Нидер-Мариенгассе в лето 1648 от Р. Х., на средства отца его, Иоганна Корнелиуса Креспеля».
— Видишь? — воскликнул Кристиан. — Один из братьев изгнан родителем! Словно сын агарянки Измаил — сочтён лишним! Выходит, Ветхий Завет нашим дедам и отцу стал почему-то ближе, чем Новый. Смотри: этот Иоганн Корнелиус Креспель ничего не сделал для того, чтобы примирить своих сыновей. Похоже, он и разжёг в них смертельную религиозную вражду. Понимаешь, это и в нас прошито красными нитками. Вспомни! Наш дядя Отто тоже уехал в Гамбург, когда нас ещё на свете не было. И дом достался отцу. А теперь что происходит? Не тщится ли и отец устроить такое соперничество между нами? Не хочет ли и он выбрать наследником только одного из нас?
Вильгельм был огорошен, хотя и ему самому не раз и не два приходила в голову та же мысль. Но глубина этого события, корнями уходящего в дальние века, теперь потрясла его.
— Слушай-ка… Похоже, что так… Но зачем это отцу? Это ведь безумие!
— Вовсе нет, — возразил Кристиан. — Я долго думал об этом. И вот что понял: в сердце филистера нет и тени мистического вмешательства судьбы. Есть только голый рассудочный расчёт! Понимаешь? Все они ссорили своих сыновей, чтобы их богатство не было поделено и раздроблено, — чтобы победил сильнейший и получил его целиком. А слабый и отвергнутый не получал ничего и выкручивался, как знает. Именно поэтому мы… то есть наши родители сейчас так богаты.
— Похоже на правду… — изумлённо шептал Вильгельм. — Братец, ты меня просто убил. Я, конечно, ужасно люблю денежки… Но — весело, искренне, так же как прелестных и недоступных девушек, или как доброе вино, или как риск и азарт… Но вот это всё, о чём ты говоришь — тьфу, меня даже затошнило, как в смрадном подвале. Какая тёмная, душная тоска! Вот, оказывается, какой над нами ставят опыт! И кто? Собственные родители! Нет уж, лучше я, правда, стану поэтом, не пишущим стихов, буду скитаться по чердакам… чем быть таким жестоким шрекенбюргером.
«О брат, что бы я делал без тебя? Где нашёл бы такое отзывчивое сердце, такое снисхождение и дружбу? Не у этих же игроков-авантюристов!..» — думал Вилли в полусне. Изнурённый долгим днём, трудной дорогой, нежданной утратой, горькой обидой, утешенный братом и изумлённый его открытием, Вильгельм заснул глубоким юным сном.
Наутро бросился он разыскивать графа фон Биллинга, дабы вытрясти из него свои деньги. Однако в городе никто и не слыхал о таком графе. Справиться о графе в ратуше Вилли не решился: деньги, отданные за лошадь, были шальными, незаконными. Вечером в игорных залах замка он также не обнаружил и не дождался фон Биллинга. И все, у кого наводил справки о нём, лишь криво ухмылялись и странно смотрели на немыслимого простофилю. Наконец, некто фон Бетрюгер , один из тех, кто в вечер Сочельника привёз сюда Вильгельма, удостоил его ответа:
— Как, любезный Креспель, вы не знаете? Граф вчера уехал в Гамбург, а оттуда путь его лежит в Лондон, где он давным-давно обосновался. Здесь он был лишь по делам. Разве он вам не сказал?
Вилли понял, что изрядная сумма, отданная фон Биллингу за больную лошадь, пропала навеки. Новые друзья перестали вызывать восхищение Вильгельма уже давно, теперь же они пробудили в нём тошноту и отвращение. Он видеть их не мог, но ему нужны были деньги.

Глава 7,
в которой Кристиан разглядывает своих друзей

Кристиан, между тем, бывая в кабачке мамзель Йозефы Хубер и в доме профессора Штубена, продолжал практическое погружение в науку высокой дружбы и идеальной любви. Среди стайки студентов он уже начинал различать натуры молодых людей и сходиться с ними лично, как с отдельными индивидуумами, а не как с представителями большого дружеского кружка. Он по-прежнему любил всех, но самыми симпатичными людьми среди студентов ему казались герой войны Каспар Кох и барон фон Эспенхаузен. Трудно было представить себе настолько противоположные натуры в единстве, но именно они, как два полюса, притягивали симпатии Кристиана.
Карл Бартоломеус фон Эспенхаузен был долговяз, вытянут ввысь, как немецкий готический собор. Его бледное лицо, с такими же бледными, как северное небо, голубыми глазами, было лишено других красок: казалось, в нём не было ни кровинки. Однако последний отпрыск титулованного рода и должен быть столь же тонок, белокур, светлоглаз, бесцветен, с такими же прекрасно утончёнными, удлинёнными чертами, впалыми щеками и выдающимся узким носом. Только тёмные, красиво очерченные брови украшали блёклые черты Карла Бартоломеуса и придавали ему отдалённое сходство с породистым борзым псом. У него были длинные руки и ноги, и кисти рук с тонкими пальцами, обезображенными постоянной игрой на скрипке, к которой он был привержен с раннего детства, наверное, почти столь же пылко, как маленький Моцарт. Однако не достиг из ряда вон выдающихся успехов в музыке, должно быть, только потому что столь же горячо его влекли к себе поэзия и философия. Кристиану очень нравилась горячность и умственная жажда барона. Но ещё больше привлекала его отрешённость от всего суетного, мелкого, отчуждение от ссор, университетских склок и интриг, о которых нередко беседовали в кабачке у Йозефы Хубер. В такие минуты фон Эспенхаузен скучнел и погружался в себя, как в сон, — но стоило разговору перемениться, как бесцветные глаза его зажигались, бледное лицо начинало светиться изнутри, он становился открытым и красноречивым.
Карл Бартоломеус был беден, но бедность его, взятая сама по себе, не шла ни в какое сравнение с бедностью крестьянского сына Каспара Коха. Барон на досуге давал уроки древних языков и игры на скрипке. Он был беден бедностью аристократа, родившегося в родовом имении, а зиму проводившего в городском доме, почти во дворце. Карл Бартоломеус ещё помнил детские годы, проведённые на лоне природы, в маленьком замке. Первый удар его отцу был нанесён в роковом 1806 году, именно поэтому в доме барона всегда с отвращением отзывались о «корсиканском чудовище», «тиране Европы». А окончательное разорение постигло Эспенхаузенов в 1813-м, когда битвы с драконом своим огнём опустошили их земли и лишили недвижимости. С тех пор барон-отец считал себя бедным, но он почёл своей отеческой обязанностью утолить жажду своего единственного сына к знаниям и оплачивал его учёбу на юридическом факультете. Сначала Карл терпел свой факультет, приводя себе на память, что и он идёт путём Гёте и некоторых других гениев. Однако в конце концов и эти соображения перестали помогать ему продолжать изучение права. Он вынужден был сообщить отцу, что бросает юридические науки и посвящает себя философии. Отец несказанно огорчился, но не перестал выплачивать сыну скромное содержание. А Карл Бартоломеус, подобно ученикам античных философов, переходя из университета в университет, искал наставников истинной мудрости, а не начётчиков и софистов. Конечно, его интересовал не образ жизни наставников, а их способность порождать собственную философскую систему, озарённую их высоким гением. Кого фон Эспенхаузен только не увидел и не услышал! В те счастливые годы философская нива в германских землях была тучна, жатвы было много. И юный барон, как неутомимая пчела, с любовной жаждой впивал нектар со всех цветов и вершин немецкого философского гения своей богатой эпохи.
Кристиан считал эту черту фон Эспенхаузена поистине прекрасной и достойной подражания. Нравилось ему и то, что новый друг его был весьма застенчив, и когда прочие студенты уклонялись в слишком вольные разговоры о женском поле, тот сначала вспыхивал, затем замыкался в себе и как будто отсутствовал, а то и впрямь удалялся из расшалившейся компании.
Такой же девичьей застенчивостью отличался и другой любимец Кристиана — Каспар Кох. Правда, он мог суровым, крепким словом пресечь расходившихся в пошлостях буршей. И те повиновались своему старшему товарищу, в коем чтили натуру героическую и мужественную. Внешне Каспар Кох был полной противоположностью фон Эспенхаузена, но тоже был благообразен. Наружность его располагала к себе. Красавцем его нельзя было назвать: крепкий, приземистый, со смуглым простонародным лицом, неповоротливый, медлительный и вспыльчивый одновременно. Каспар так никогда и не избавился от своего гессенского диалекта и мужицких манер. С открытым лицом и внимательными серыми глазами, Каспар был воплощением природного ума, здоровья и чистоты. Сам барон фон Эспенхаузен чтил благородство своего друга, ибо никто и никогда не слышал из уст Коха ни одного грязного слова, хотя он прошёл сквозь пламя и стужу военных походов и сражений. С юмором относился Кох к своему пустому левому рукаву, к очкам, без которых он был слеп, как крот. Подслеповатость его тоже была шрамом Битвы народов, ибо в госпитале он не только потерял руку, но и перенёс жестокий тиф. Он мог бы жить на небольшую субсидию, которую положил ему на время учения один просвещённый граф фон В., знавший Каспара ещё ребёнком. Однако Каспар нашёл место письмоводителя у крупнейшего в Шрекенбурге стряпчего, и три вечера в неделю проводил в юридической конторе за перепиской и составлением бумаг.
Кох был старше всех в юной компании буршей, — родившись ещё в прошлом веке, семнадцати лет от роду он попал в жернова истории. Юный крестьянский сын был застигнут освободительной войной против тирана и добровольно вовлечён в неё. В 1821 году, будучи в Гёттингене, Каспар Кох довольно коротко сошёлся с неким Эккерманом, с таким же бедным выходцем из самых низов и участником антинаполеоновского похода, так же страстно рвущимся к знаниям. Эти общие черты сблизили двух молодых людей. Вместе они вспоминали, как в детстве пасли коров и какой ценой готовились в университет… И если бы не Провидение, пославшее им добрых людей и покровителей, их жажда знания никогда не была бы утолена… Молодые люди, найдя так много общего, привязались друг к другу, но, к сожалению, радость встречи была краткой. Вскоре друзьям суждено было расстаться. Этот симпатичный человек, Эккерман, был страстным поклонником Гёте. Он поехал в Веймар с тем, чтобы своими глазами узреть великого гения. Там Эккермана ждала сама судьба: он сразу смог приноровиться к солнцу немецкой нации и стать ему необходимым. Его превосходительство тайный советник не пожелал отпустить Эккермана куда-либо ещё, даже в университет, и оставил при себе.
Каспар Кох так и не дождался Эккермана в Гёттингене и пошёл своей дорогой. Он изучал теологию, — только потому, что именно на этом пути надеялся вернуть себе то отрадное чувство присутствия Божия, что не раз среди тишины природы посещало его в детстве, когда он пас корову-кормилицу. После ранения, увечья и возвращения на родину, Каспар все душевные силы направил на то, чтобы подготовиться в университет. Сельский пастор был покровителем его любознательности с ранних лет, еще до конфирмации Каспара. Теперь он пристроил юношу помощником к домашнему учителю графа фон В. С помощью этого замечательного учёного, знатока античной филологии, Каспар изучал древние языки и читал Гомера и Вергилия. Такой энтузиазм героического юноши произвёл сильное впечатление на самого графа фон В., человека просвещённого, который и сам вернулся с полей сражений с хромотою и ревматизмом. Во время долгих бесед с Каспаром на интересовавшие их обоих темы, граф фон В. твёрдо решил открыть этому пастуху и воину путь к наукам. И не пожалел средств на его поддержку. Кох тогда понял, что Господь внял его слёзным молитвам и послал ему человека, дабы исполнить его желание, — и ещё более укрепился в своей простодушной вере. Более всего мечтал он служить Господу, став пастором где-нибудь в глуши.
Однако найти в университетах истинное Богословие оказалось гораздо труднее, чем представлялось вначале. Подобно фон Эспенхаузену, Каспар менял университеты в поисках богослова, имеющего слово истины. Слушая лекции и участвуя в диспутах, Кох видел, что желанное утешение ускользает от него всё дальше. Теология Нового времени после Реформации вовсе его не интересовала, казалась до смешного плоской, и вне университетских стен он не хотел тратить время на её обсуждение. Он заглядывал в глубь веков. На первый взгляд наивные, схоластические доказательства бытия Божия Ансельма Кентерберийского были интересны, но слишком приземлённы, по мнению Каспара. Он не раз говаривал Кристиану:
— Да, Ансельм схоластически аргументирует доказательства существования Бога… Но какого Бога? Бога философов, Бога Платона или неоплатоников. Безличного Абсолюта. Нет, нет! Это не живой Бог Авраама, не Бог, боровшийся с Иаковом во тьме, говоривший с Моисеем из куста, укреплявший Господа на Кресте… Которого я ищу, к Которому хочу вернуться…
 Аристотелева логика, которой целиком было проникнуто богомыслие, начиная с Фомы Аквината, — точно удушала мысль Коха, лишала дыхание свежего, свободного воздуха. Это, опять же, было занимательно для ума, но сердце его задыхалось.
Так было до тех пор, пока здесь, в университете Шрекенбурга, Каспар не нашёл профессоров, с педантизмом историков обративших свои исследовательские взоры на восток, к грекоязычным отцам Церкви, в глубину первых веков. Тут только и повеяло живым Духом, Каспар ощутил это дыхание своим чистым и цельным плебейским сердцем. Его пытливому, как у пятилетнего ребенка, уму чужды были вопросы, требующие доказательства бытия Божия. Древним восточным отцам эти доказательства были не нужны: Бог как умный Свет пронизывал и живил их мысли и слова. И как было не дышать, не упиваться их мыслями о том, что обожение человеческой природы — это и есть цель творения, и поэтому небесное важнее всего земного? Это же так просто!
Однако даже в университете Шрекенбурга, где много было учёных, заглянувших на модный в те годы Восток, мало кого тянуло в такую глубину христианской древности: ни философы, ни теологи туда предпочитали не заглядывать и не задерживались там надолго... Поговорить о своей вдохновляющей любви к Клименту из Александрии, к Дионисию Ареопагиту или к Максиму Исповеднику Каспару Коху было не с кем и здесь. Историки и филологи со свойственным им педантизмом окатывали Каспара ведром ледяной воды, сообщая, что не мог сам Дионисий писать таким позднейшим греческим языком, и именовали его Псевдо-Дионисием Ареопагитом… Это очень расстраивало простосердечного Коха… Но историки добавляли, что, скорее всего, и Евангелие от Иоанна написал не апостол Иоанн… И Откровение — тоже… Каспар опускал голову и с сокрушением отходил от них, предпочитая полное уединение, чтобы лелеять свою радостную веру.
К профессору Штубену он попал потому, что тот избрал предметом своих лекций эстетику древней Византии, её музыку, архитектуру и иконопись. Влюблённого во всё это Каспара сначала притянуло к профессору, но вскоре он уловил странный оттенок превосходства в тоне исследователя по отношению к своему материалу. Профессор Штубен говорил о великой древней культуре, точно о зачаточных эстетических потугах какого-то первобытного, дикого племени. Судил о мастерстве зодчих и иконописцев Восточной Римской империи с какой-то недосягаемой высоты, куда профессора вознесли мнимый прогресс, Просвещение и его патриотический германизм. Не сразу Кох понял причину, по которой его стало мутить на лекциях и на диспутах у Штубена. Но когда ясно увидел, что Штубен узколоб, тупоумен и заносчив, было уже поздно отступать: Каспар уже вошёл в его дом и увидел своими глазами то сокровище, от которого в груди его зажегся живой, неукротимый огонь. Покинуть и забыть дом, где жила фройлен Ева Вольфхарт, Кох был уже не в силах. Глубоко в душе затаил он свои чувства, не питая ни малейшей надежды на земное счастье с Евой.
Таковы были лучшие друзья Кристиана. Прочие юноши тоже были очень достойными преданной дружбы. Но оказались среди них и те, к кому Кристиан никак не мог преодолеть тщательно скрываемой неприязни, ставя себе её в вину. Таков был сын судейского из Касселя, медик Лотар Петерс. То был болезненный молодой человек с очень высоким, визгливым голосом. У него был землистый цвет лица, близко посаженные черные глаза, то потухшие, как глаза мертвеца, то горевшие пугающим блеском. Когда Лотар протягивал худую руку для приветствия, Кристиан касался её — и его передёргивало от отвращения. Казалось, он пожал лягушачью лапку, настолько она была ледяной и липкой. Кровь не грела этого беднягу, он ёжился и кутался даже в жаркий день. У Йозефы поговаривали, что Лотар Петерс где-то получил «сувенир любви» и теперь лечится ртутью. Некоторые товарищи, экзальтированные в дружбе, именно к Лотару испытывали отторжение вместо дружбы. Однажды Кристиан слышал, как земляк Лотара, пасторский сын Матиас Штадеман, процедил:
— Чёрт возьми, наш бедолага долго не протянет. Надо же так… Нам, детям, няньки наговаривали, что после таких даже на стул нельзя садиться — непременно подхватишь смертельную заразу… Ну, чтобы сберечь нас от этой напасти. Неужели у него у самого страха не хватило?..
— Поразительно… — отзывался фон Эспенхаузен. — И моя няня насчёт стульев предупреждала теми же словами. Видать, эта странная воспитательная мера в народе очень распространена.
С той минуты Кристиан уразумел, что некоторых от падения и бесславной гибели может сохранить только страх перед мучительной болезнью, а не всепоглощающая любовь к высокому и прекрасному образу. И Кристиан стал бояться за младшего брата, которому, похоже, неведомы были никакие страхи. Бесстрашно пускался тот в любые яркие приключения — судя по его бахвальству... И Кристиан рассказал Вильгельму о своих ужасных впечатлениях от личности больного Лотара Петерса.
— Смотри, Вилли, будь осторожен. Если не желаешь беречь себя ради чудесного счастья, то пусть хотя бы страх перед великим, отвратительным несчастьем останавливает тебя, — умоляюще заключил Кристиан.
— Ну, фрателло, сразу видно: плохо ты меня знаешь! — засмеялся Вильгельм. — Разве же привлекает меня что-то гнилое? Нет, только цветение и свежесть могут привлечь моё сердце. Думаешь, мне не достанет опыта отличить одно от другого? Ха! Это я сразу вижу, насквозь, будь уверен.
Но Кристиан после таких слов ещё больше кручинился:
— Вилли, неужели ты так беспощаден к цветущей чистоте? Неужели ты способен безжалостно причинять зло и разбивать жизни невинных созданий? Ты жалеешь даже уличных собак! И так равнодушен к человеческой участи?
— Мне, конечно, льстит твоё высокое мнение о моих успехах на этом поприще, — продолжал паясничать Вильгельм. — Но должен признаться: оно несколько преувеличено. Ни одно из этих чистых созданий не пострадало от меня так, чтобы его можно было уличить и обличить в безнравственности. А вот область сердца — это моя стихия. Я внедряюсь в неё и жгу сердца дотла. Без особой жалости. Это им наука на всю жизнь.
И Вилли отказывался слушать проповеди старшего брата, достучаться до него было немыслимо. Кроткий и неукротимый нравы сталкивались, как сирокко с бореем.
Итак, более всего удивляло Кристиана, что друзья не брезговали Лотаром Петерсом, не выталкивали его из своего кружка и относились к нему с почтительной жалостью. В то время как сам Кристиан, поддавшись первому неприятному впечатлению, узнав о причинах болезни Лотара, уже не пытался понять его и заглянуть поглубже в эту несчастную душу. Между тем, Лотар очень страдал, — это было видно без слов. Тень близкой смерти осенила его, день и ночь пугая его и превращая в ипохондрика и мизантропа. Кристиану казалось, что Лотар вращается в кругу неунывающих буршей лишь потому, что боится уединения, боится оставаться один на один с тяжёлыми мыслями и дурными предчувствиями. Кристиан видел, что умирающий юноша, как и все, обожает Еву смиренной, безнадёжной любовью, — ибо роковая болезнь и крыло смерти навеки лишили его всякой надежды. Значит, Лотар в глубине души не был ни циником, ни развратником, селадоном. Похоже, всё было наоборот: гордость и слишком ревностное стремление к высотам духа довели Лотара Петерса до сокрушительной катастрофы, до последствий низкого падения. Понимая это, Кристиан всё-таки сторонился его и не искал случая побеседовать с ним по-дружески наедине.

Глава 8,
в которой студенты противостоят профессору в споре о Западе и Востоке

Наблюдая за Евой, Кристиан начал понимать, какую школу самообладания и терпения прошла она за годы опекунства профессора Штубена. Он заметил, что каждый товарищ для Евы не был пустым местом, к каждому молодому человеку относилась она по-своему, однако, не приближая к себе никого. С особенной теплотой и доверчивостью относилась она к чистосердечному Каспару Коху, предполагая в нём нечто родственное себе самой, любознательного и глубокомысленного вечного ребёнка. Кристиан одно время чувствовал саднящее мучение ревности, которой он не дал ходу. И вскоре был вознаграждён покоем и дружеской любовью, когда поближе узнал Каспара. Барона фон Эспенхаузена Ева называла последним рыцарем, — Кристиан и сам видел, насколько она права, и оставался спокойным. С сестринской жалостью относилась Ева даже к угасающему под пятой фатума Лотару Петерсу, — настолько милосердно, что в ней не видно было и тени отвращения или осуждения.
Среди этой разнородной толпы Ева и Кристиан ни на миг не утрачивали внутренней сердечной связи, и даже не глядя друг на друга, видели друг друга и говорили как будто только между собой, хотя это и было сокрыто от всех присутствующих. Их невидимая и неосязаемая связь всё крепла.
За несколько месяцев у Кристиана почти не было случая поговорить с Евой наедине. Лишь раз в неделю Ева, в сопровождении сморщенного, прямого, как аршин, старика-слуги, являлась в книжную лавку Якоба Шписа. Лавка была не единственной книжной лавкой в Шрекенбурге, но Шпис гордился своими связями с книгоиздателями и нотоиздателями, со знаменитыми Котта, Артариа и Шлезингерами, и выбор книг у Шписа был самый богатый в городе. Здесь едва ли не каждую неделю появлялись новинки с пылу с жару — философские и естественнонаучные трактаты, иллюстрированные альбомы и ноты. Бурши и юные дамы, профессора и магистры появлялись здесь с размеренной регулярностью фаз Луны.
Полумрак дальних комнат лавки, пересечённых рядами высоких стеллажей, был единственным свидетелем заранее условленных, но как будто случайных встреч фройлен Вольфхарт с Кристианом Креспелем. В эти краткие минуты они могли шёпотом обменяться несколькими словами и длинными письмами, в которых можно было свободно излить всё, что они хотели бы сказать друг другу. Ева никогда не оставляла писем Кристиана без присмотра: она носила их с собой в специально вшитом в складки платья вместительном потайном кармане.
В начале июля Ева разыскала в лавке Шписа несколько нотных книг с квартетами Бетховена, чья безвременная смерть около двух лет назад стала потрясением для неё и её друзей. Ева купила в лавке Шписа три квартета, посвящённых Разумовскому, и три квартета, посвящённых Голицыну, и показала партитуры профессору, барону фон Эспенхаузену, Фрицу Крюгеру и Кристиану Креспелю. Те вчетвером принялись репетировать: Профессор Штубен был не очень хорошим скрипачом, но с альтом ладил вполне. Барон был первой скрипкой. Фихтеанец Фриц Крюгер отлично справлялся с партией секонды, а Кристиан принёс свою виолончель. Последние Бетховенские квартеты показались любителям слишком крепким орешком, они с трудом могли разобраться в партитуре, и лада между музыкантами не было. Но более ранние «квартеты Разумовского» были музыкой, привычной для слуха, и после двух репетиций квартет e-moll отважились исполнить в присутствии всех завсегдатаев вечеров у Штубена.
Различия в трактовке этого великого произведения послужили поводом к сильному разладу между профессором и многими его гостями. После исполнения всех четырёх частей, опустив смычки, музыканты вгляделись в лица слушателей. Обычно в этот заветный миг начиналось обсуждение исполнения и самого произведения. Но тут бурши сидели молча, не выражая никаких эмоций. Лишь Ева, по просьбе профессора Штубена, деликатно высказала за всех мнение об услышанном:
— Играли выше всяких похвал. Каждый из музыкантов проявил всё своё мастерство. И произведение не может не потрясать глубины духа. Но что-то сегодня не хватало в игре… должно быть, единения партий. Простите нас, но не было между вами химической реакции — вы играли ладно лишь внешне. Внутреннего же единства между инструментами не было — в самом понимании мыслей и фраз.
Студенты согласно закивали: Еве удалось выразить общее мнение.
— Вы совершенно правы, фройлен Вольфхарт, — согласился Карл Бартоломеус фон Эспенхаузен. — Ещё во время репетиций мы изводились, споря, как следует понимать ту или иную мысль Бетховена. Если обе скрипки и виолончель усматривали в партитуре серьёзность и вдохновение, альт настаивал на том, что великий гений не мог с любовью и всерьёз разрабатывать эту «русскую тему» в E-dur, которую ему «насильно навязал Разумовский».
— Извините, а с чего это почтенный альт взял, что русская тема была Бетховену навязана против его воли? — вскричал Каспар Кох. У него даже очки на носу запрыгали от возмущения. — Разве он мог что-нибудь творить против воли?..
Альт, то есть профессор Штубен, не ожидал от желторотых птенцов такого горячего возражения, и с привычным апломбом начал поучать студентов:
— Подумайте сами! Наш высокий германский гений не мог бы серьёзно отнестись к такого рода заданной теме. Коль скоро он вынужден был угодить вкусу заказчика и получить гонорар, — да, он согласился использовать навязанные ему варварские, дикарски несуразные «русские темы». Но разве не слышите вы в музыке гениальной убийственной иронии, насмешки, с которой Бетховен рвёт и мечет эту тему, буквально топчет её ногами, желая втоптать в землю, расправиться с ней?.. Высмеивает её? Уничижает на все лады?..
Кристиан во все глаза смотрел на Еву и качал головой. От сдерживаемого возмущения Ева была красной, как солнце на закате. Глаза её горели неприкрытым гневом, хотя она смотрела в окно, выходящее на слабо освещённую фонарями соборную площадь. Она не оглядывалась на своего опекуна, — она готова была провалиться от стыда за него, от долго сдерживаемой ярости. Студенты полностью разделяли её чувства. Только мизантропичный и ртутно-бледный Лотар Петерс молча кивал профессору. Фриц Крюгер сказал за всех:
— Нет, мы не уловили в музыке ни иронии, ни издевательства, ни презрения, ни слепой ненависти к русской теме.
Смелый однорукий герой Кох вновь ринулся в бой:
— Господин профессор, конечно, очень учёный господин. Но что такое он изволит говорить?.. Что он можете знать об этом? Нет такого порядка, чтоб музыку перетолковывать себе под стать… Музыка не политический памфлет, господин профессор. Да и слышали вы, как они поют?.. Вот я, к примеру, на биваках, бок о бок с ними, под Лейпцигом… да, я слышал, как они поют. И я вам скажу: Бетховен не погрешил в этом квартете против духа народа. Не умею я этого сказать, и в музыке я не учён… Но память моя и опыт не дадут мне соврать.
Штубен уже не вс силах был изображать из себя добродушного хозяина.
— Сами признаёте, Кох, что вам многого не хватает для вынесения собственного суждения! Вам бы следовало сначала пополнить своё образование, прежде чем возражать мне! — воскликнул профессор дрожащим от злости голосом. Он знал, как товарищи уважают этого героя войны и патриота, поэтому развивать уничижительные наставления не стал.
Но барон фон Эспенхаузен, далеко превосходящий профессора в области теории музыки, встал на сторону плебея Коха:
— Полифония, такая богатая и оригинальная, которую мы видим здесь, никак не может быть издевательством и принижением — якобы варварской темы! Такое мастерство, такая упоительная игра интеллекта совершенно исключают те недостойные художника чувства, кои вам, господин профессор, было угодно приписать гению Бетховена. Будучи в Вене, лет пять назад я имел честь видеться с мастером. В шумной кофейне, он, скупой на слова, громко и горячо говорил о подлинном Искусстве, о сущности музыки. Он называл её Божественным искусством, достойным самоотречённого служения Богу посредством музыки. Должно быть, профессор, вы Бетховена путаете с какими-нибудь легковесными вертопрахами от музыки…
Профессор стукнул альтом по пульту так, что несчастный инструмент издал болезненный возглас. Штубена начинало раздражать, что гости противоречат ему, что первым посмел возражать этот солдат, этот крестьянин, этот косноязычный плебей со своим нелепым выговором, а молодой аристократ встал на сторону «якобинца». Профессор, небрежно бросив несчастный альт на изящное венское фортепиано, оглянулся на прочих, ища поддержки. Но с неудовольствием понял, что эта братия, несомненно, поддерживает своего молодого героя. Даже Ева отвернулась к окну и не желала поддержать его, своего благодетеля. Он наставительно заговорил:
— Итак, в толковании музыки мы разошлись во мнениях, так-так, молодые люди… Вам бы, Кох, перестать грезить «духом народа» и романтической лирикой костров и биваков! Войны позади. А впереди что? А каково настоящее? Кошмар Священного союза… Дух Великой Германии подавлен уже не корсиканским самозванцем, не надменностью лягушатников, а самодержавным диктатом варварского императора, татарского царя. Вам это льстит? Мне — нет! Уверен, что и Бетховену, германскому гению, это льстить не могло. Он не мог испытывать к этому ничего, кроме омерзения.
— Квартет написан гораздо раньше возникновения Священного союза, господин профессор, — возразил Фриц Крюгер. — Ваш аргумент беспомощен с исторической точки зрения.
— Тут, видимо, собираются одни космополиты?.. Или поклонники скифов? — удивлённо спросил Штубен.
— Позвольте, господин профессор, что вы имеете против Востока как такового? — наигранно-вкрадчиво вопросил Матиас Штадеман. — Вы сами изволите заниматься эстетикой Византии, отдавая дань, я не скажу — моде, — но духу нашего времени.
— Именно — дань! Почти непосильную, — прошипел Штубен, но Матиас продолжал:
— Наши германские гении с упоением расшифровывают иероглифы египтян, выкапывают пирамиды, ищут Трою, переводят древние индийские тексты и персидских поэтов, а вы так уничижаете чужие культуры… В то время как немецкая мысль и культура обогащается этими влияниями, как живой водою. Даже наш Гёте, перед которым благоговеет вся нация, создал свой «Западно-восточный диван». А вы… Ай-яй-яй… Это, мягко говоря, не вяжется с вашими научными интересами?
Штубен не ожидал, что давление на него будет только нарастать и перейдёт в открытое издевательство. Штадеман продолжал:
— И Шиллер, и Гёте давно приметили, что такие учёные ради ежедневного хлеба с маслом готовы на что угодно.
— Как вы посмели, Штадеман? В моём доме! Вон отсюда! — гаркнул Штубен, после чего Штадеман изобразил витиеватый версальский реверанс, схватил свою бархатную буршевскую шапочку старонемецкого фасона, с нашитым золотистым жёлудем, — и скрылся, насвистывая «Оду к Радости».
— Друзья, счастливо оставаться! Не следуйте за мной!
Студенты решили перевести всё в шутку — ради Евы, и начали уже похихикивать над горячностью профессора, серьёзен был только синевато-ртутный Лотар Петерс. Неясно было, о чём думал этот уходящий дух, наблюдая земные временные дрязги.
— Кох, это вы затеяли! — нашёл профессор виноватого. — Вы погрешаете против духа буршества, разве нет? Куда испарился ваш патриотизм, из-за которого вы проливали свою кровь? Вы — клерикал! Богоискатель! А заступаетесь за варварское убожество.
— Потому и заступаюсь, что проливал, — просто отвечал Каспар Кох. — И они — эти «варвары» — тоже проливали кровь — и за своё, и за наше отечество! Уж если мы познаём культуры иноверных народов, то уж как не чтить народ христианский?
Вдруг из угла, где сидел Лотар Петерс, раздался его визгливый голос:
— Именно потому, что это — якобы христиане, они так и омерзительны. Хоть и христиане, но они не такие, как мы, нет, не такие! Я был ребенком, но я-то помню. У нас стояли казаки. Это же ужас что такое! Они нас не обдирали, как пруссаки, это точно, но они обгадили весь дом. Они еще и хуже варваров!
Студенты расхохотались, и тотчас посыпались возражения, состоящие из детских воспоминаний:
— Да что ты! А у нас стояли пруссаки, они нам ни одной двери не оставили, ни одного подоконника — всё сожгли по осени… Мы уж и не рады были, что они идут на запад…
— А у нас французы квартировали! Вот уж чума! Мы думали, умрём с голоду. Вынесли у нас всё, не только еду: ковры и картины, портьеры, зеркала. Ложки! Перины, подушки! О лошадях и телегах вообще молчу. Вот уж варвары-то…
Тогда Каспар Кох вновь взял слово, и все затихли.
— Я же, братия, когда вот с этим лежал на октябрьской земле, — он указал на свой левый пустой рукав, — от боли обмер и лишился чувств. Потом в себя прихожу, солнце уже к закату, — солдатик мне руку обнажает... Он в драгунской каске, но тёмно-зелёный мундир скинул и рубаху на себе рвёт полосами… Потом мне начал руку перетягивать. А у самого всё лицо посечено, только глаза такие ясные, голубые на меня глядят… Что-то говорит мне, ничего не понимаю… А речь такая — мягкая, как вода, заслушаешься. Потом и по-французски, — а я тогда и по-французски не понимал… Себе на грудь показывает: Александр! Я ему: Виват император Александр! Он головой замотал: мол, я, я тоже – Александр! Влил мне в рот что-то жгучее… Я снова куда-то провалился. Потом уже в себя пришёл в лазарете. Но никогда того не забуду: он ангелом был моим. Сейчас бы не было меня с вами. А так – только руку похоронил…
— Ну и что ты, Петерс, на это скажешь? Христиане, но не такие, как мы?.. Варвары? Дикари?.. — обратились все к ртутно-бледному единомышленнику профессора Штубена.
— Единственный частный случай не может быть основанием для обобщающих заключений, — пискнул Петерс.
Кристиан заметил, что Еву буквально передёрнуло от звука этого голоса. Но не только от звука! Профессор, чувствуя нежданную поддержку, тотчас вздёрнул нос, — и нос его от этого ещё больше стал напоминать поросячий пятачок. Гости переглянулись:
— Это почему же?... Единственный случай? Вот как?
— Слушаю я вас, и вот что вижу, — продолжил пищать Лотар, — этот агон против всех правил! Ваши эмпирические доводы не могут доказать ложность посылки профессора, о том, что Бетховен считал навязанную ему тему варварской и остроумно расправился с нею… Ибо профессор выводит свой тезис из партитуры квартета. Вы же не из музыки, а из своего детского опыта делаете вывод, что, якобы, эти славяне, эти скифы не такие уж и варвары.
Лотар Петерс был когда-то студентом-теологом. Но, заболев и пострадав больше от способов лечения, нежели от страшной болезни, он утратил последнюю надежду на счастливую долгую жизнь, разуверился вконец и перестал искать утешения в богословии. Он начал изучать медицину, — это была последняя надежда повернуть время вспять, получить здоровье, оттянуть встречу с могильным холодом.
Итак, после своего рационального вступления, Лотар вдруг разжёгся до предела и раскричался фальцетом, как сектантский проповедник на ярмарке:
— Когда-нибудь мы, прямые потомки Арминия , воздадим степным варварам за позор Священного союза! Великий меч Бальмунг скоро раскроит скуластый скифский череп! Огненное копьё Тора ещё попалит их тёмные города! Да, так будет, я знаю! И время это не за горами!
Товарищи кожей чувствовали, как веет от больного одновременно и чёрным адским огнём, и подземным холодом, лишённым света вечной жизни. Близко посаженные глазки его сверкали, как у загнанного зверька. Профессор торжествовал.

Глава 9,
в которой бурши выходят на улицу

В начале вспыхнувшего спора Кристиан не прислушивался к беседе друзей с профессором. Вдохновение и мощь музыки, которую только что исполняли, всё ещё не отпускала его, и виолончелист не вдумывался в то, что говорит Штубен, что ему отвечают гости. Он всё слышал и даже понимал, — но поначалу диспут казался ему обыкновенным и привычным. Ева, в отличие от него, тотчас ощутила неладное. Она знала, что впервые Штубен решился выказать перед молодёжью свою узколобость, ведь рано или поздно это должно было случиться. Шила в мешке не утаишь, и невозможно бесконечно изображать благородную совершенную человечность, которая тебе не свойственна!
Ева скрывала напряжение всех сил пристальным взглядом в окно. Вон старуха на Соборной площади лупит клюкой по заду вертлявого мальчишку, схватила орущего шалопая за шиворот и воспитывает его. Малыш извивается, как марионетка на верёвках… Сейчас будет какой-то взрыв… Отныне всё устремилось к катастрофе, которой неминуемо суждено когда-нибудь случиться. Ева следила за всеми гостями и видела, что в этой гостиной лишь несчастный мизантроп Петерс не просто согласен со Штубеном, но и превосходит его в желчной ненависти к восточным варварам. Остальные презрительно смеются над их низкой глупостью. А Ева думала только о Кристиане: хорошо, что он молчит… Боковым зрением она видела умиротворённое после игры, отсутствующее лицо Кристиана. Только бы он не ввязался в эту ссору!
Да. Квартет, посвящённый Разумовскому, усыпил в Кристиане бдительность и надолго взял его в плен. Но вот в пылу дискуссии Штубен стукнул старинным итальянским альтом по пульту… Вот он бросил его на крышку фортепиано. Вот он начал покрикивать и топать толстой ножкой. Вот Матиас Штадеман открыто высказал всё, что думает о научной двуличности профессора. Вот разъярённый хозяин изгнал Штадемана вон, — похоже, что навсегда. И, удаляясь, Штадеман бросил горящий взгляд в сторону испуганной Евы, словно прощаясь с ней и со своей недосягаемой мечтой. Как Ева была хороша, просто и гладко причёсанная, в сером полосатом платье. Она побледнела от сердечного переживания за своих друзей, — как выразительно она взглянула на уходящего правдолюбца Штадемана! Ещё бы, этот преданный кантианец чтит нравственный закон и всегда поступает согласно категорическому императиву. Он не станет заискивать и потакать бесчеловечной низости, даже если придётся отказаться от самого дорогого в жизни. Этот понимающий, выразительный взгляд Евы был для Матиаса Штадемана лучшей наградой.
Получив поддержку ртутно-землистого Лотара Петерса, профессор Штубен пожал ему влажно-холодную вялую руку, шаркнул ножкой и удалился в свой кабинет, дав понять, что вечер подошёл к концу. Кристиан взирал на Лотара с потусторонним ужасом. Но, удивительно, товарищи как будто не воспринимали ярость Петерса всерьёз! Они пока не ненавидели его. Кристиан видел, что они жалели его, и из жалости к этому несчастному свернули софистический агон, свели его на нет. ибо положение спасти не удалось. Бурши взялись за шляпы и шапки, раскланялись с фройлен Евой и высыпали на относительно свежий воздух Соборной площади. Кристиан, до глубины души потрясённый всем слышанным, с удивлением заметил, что в его неунывающей компании раздался здоровый, заразительный смех. Как обычно бывает, многие восприняли происшествие очень несерьёзно, как нелепый фарс. Но были и те, кто понял, что прежняя их жизнь и вечера в доме Штубена, в присутствии чудесной фройлен Евы, останутся в прошлом. Что ничего не будет как раньше. Что вскоре разразится настоящая гроза, ибо это было только её предвестие. Но, как бы ни относились бурши к происшествию, среди них не было ни одного, кто испытывал бы сочувствие к Лотару Петерсу. Все решили, что этому скользкому, серому червю больше нет места среди них. Направляясь в пивную Йозефы Хубер, юноши оглянулись на тощую тень Лотара, которая неслышно следовала за ними по тёмной улице, и запретили ей, почти в один голос:
— Эй, приятель! Иди-ка своей дорогой. Найди себе дела поважнее! Изыди, сатана!
Тень Лотара не стала упрямиться и исчезла в ближайшем переулке. Все вздохнули свободно, загалдели. В кабачке у Йозефы нашли грустного Матиаса Штадемана за большой кружкой пива и принялись рассказывать ему о выходке Лотара Петерса. Фриц Крюгер заметил:
— Помните, Гёте ещё в 1796 году написал ксению: «Нацией стать – понапрасну надеетесь, глупые немцы! Начали вы не с того, станьте сначала людьми!»
— Заметили? Этот сифилитик Петерс мнит себя богом! — отвечал барон фон Эспенхаузен. — Представляете, сколько таких богов ходит по улицам наших городов? Страшное дело. И эти боги рабски заискивают перед такими вот «просветителями», как тупой поросёнок Штубен. Достойные ученики!
— Да, ужасающее будущее! — в сердцах произнёс Каспар Кох. — Катастрофа, только катастрофа! Вот они, эти черви, мнящие себя совестью нации, гласом народа… Однокашник мой в Гёттингене, Эккерман, который называет меня своим другом… Он пишет мне из Веймара о Гёте… что наш гений почему-то вообще нелестно думает о немцах… Мол, Гёте с горечью предрекает, что мир ещё содрогнётся от ужаса, узнав о безднах варварства и зверства, до которых смогут докатиться немцы. И ведь он прав!
— Но мы им не позволим! — вскричал Матиас Штадеман.
— Каким образом — не позволим?..
— Когда это будет? — отвечали те, кто предпочитал смотреть на жизнь весело. — А пока будем радоваться всему прекрасному и приятному! Gaudeamus igitur! Prosit!
Когда чокнулись и хорошенько выпили, продолжили обсуждать, как быть дальше.
— Бойкотировать Штубена! Как он посмел так выступить, зная о происхождении своей воспитанницы?.. Зная, где родина её матери? Он нарочно хотел причинить боль. Бойкотировать его! Пускай читает лекции пустым скамьям!
— А как же наша прекрасная госпожа, наша благородная дева? Останется один на один с пленившим её чудовищем? У неё же нет выхода.
Кристиан слушал, как бурши решали узкий дипломатический вопрос о том, как в дальнейшем вести себя со Штубеном, но перешли к общеполитическим спорам. Среди этой компании были как радикалы, настоящие якобинцы, так и умеренные, рационалистичные молодые люди, которые убеждали:
— Устраивать такой взрыв протеста в одном-единственном кружке, вокруг одного профессора? Это вызовет ответную реакцию во всём университете и разделит общество на лагеря. Может быть, буза и приведёт к добрым изменениям, но это ещё не точно. Зато точно и ясно — что бедная девушка, заложница тупоголового Штубена, окажется в сложном положении. И ей, может быть, придется покинуть ужасный Шрекенбург.
 Даже радикалы соглашались с этим аргументом, но кричали:
— Вечно вы, пугливые любители золотой середины, действуете с оглядкой! Настоящие филистеры… Вот доселе у нас и щадят паразитов, аристократов. Простите, барон, к присутствующим это не относится. Даже вы, Кох! Живой представитель народа, никогда не закричите: «Аристократов на фонари!» — ведь вы пятнадцать лет обучаетесь благодаря неиссякающей графской субсидии.
— Да, — просто отвечал Кох. — Вы правы. Никогда не произнесу этой дикой кричалки, и именно поэтому… Ведь без такого же аристократа не было бы и Фихте. И не вырвался бы из бедствий мой друг Эккерман. Да и многих бы не было, составивших славу нации.
— Даже великого Бетховена, — вставил барон фон Эспенхаузен.
Но радикалы утверждали:
— Такое положение несуразно и будет изменено! Мы, образованное сословие, добьёмся привилегий и материального обеспечения — не меньшего, чем у аристократии, мы обойдём их и возьмём главенство в свои руки. Мы будем править ими, а не они нами. Философы и учёные будут менять облик Европы! Наука будет диктовать реальность!.. А не отжившие сословия... Теперь не князья и графы, а великие художественные гении станут кумирами толпы и будут диктовать ей свою философию. Вот увидите! Это уже очевидно.
— Всё понятно! Вот ради чего вы учитесь, — вздохнул Кох.
—Заниматься чистой академической наукой ради самой науки? Не приносить пользы отечеству и человечеству? Быть равнодушными к будущему? Это не достойно уважения и обличает узость сердца и ума, — отвечали юнцы доблестному однорукому Каспару.
Кристиан, слушая этот спор, размышлял: «Да… Будущее, которое прочат… нет, призывают наши образованные люди, намного страшнее прошлого и настоящего… Одни хотят забрать всю власть, все финансы и все идеи в свои руки. Другие хотели бы пожечь русские города и наказать русских… А ведь один лет семнадцать назад уже попытался, но чем для него это обернулось? Да… Катастрофа… Только катастрофа!»
В тот вечер вся компания из «Серого гуся» одновременно вывалилась на тёмную улицу. Кристиан следовал за друзьями до ближайшего переулка. Студенты хором орали модную студенческую песню:
Im tiefen Keller sitz ich hier
Bei einem Fass voll Reben.
Bin frohen Muts und lasse mir
Vom allerbesten geben .
Но в высоком ночном воздухе, куда улетали звуки пьяной песни, висело мрачное ожидание грозы, катастрофы, Кристиан ещё никогда не видел, не чувствовал своего города столь тревожным и чреватым опасностью. Кристиан уже успел повернуть в переулок, ведущий к родному дому, когда заметил в тусклом свете фонарей мелькание множества теней, окружавших его товарищей. Раздался резкий свист и вопли:
— Бей буршей! Бей бродяг! Бей паршивых псов!
Началась страшная суматоха и ответные крики:
— Филистеры! Тупые свиньи! Бей поросят! Бей бюргеров!
Кристиан повернул обратно: вся улица была полна дерущихся, сцепившихся, махающихся, пинающихся подвыпивших парней. Вскоре замолкли и подзадоривающие крики, слышалось лишь тяжёлое дыхание, стоны, хрипы, звуки тумаков и падений. Кристиан застыл, прижавшись к стене в дверной нише дома, и пока его не замечали. Среди противников буршей Кристиан различил в темноте родное лицо — то был Вильгельм. Сначала Вилли как будто не ожидал такого поворота событий. Но, поскольку бурши в пылу битвы начали задевать и его, Вильгельм поневоле втянулся в общее сумасшествие и едва ли не яростнее всех замахал кулаками во все стороны. Кристиан испугался за него и, не раздумывая, отделился от входной двери дома и сделал в сторону брата пару шагов. Какой-то бюргер заметил его, окинул безумным, блуждающим взглядом и крикнул:
— Кто таков? И ты из стаи бродячих собак?..
Со всей дури ударом в грудь он отбросил Кристиана к стене. Футляр с виолончелью, висевший за спиной Кристиана, глухо стукнулся о стену и треснул. Этот страшный звук привлёк внимание Вильгельма. Обидчик Кристиана тотчас сам получил по загривку от Вили, который бросился на выручку брату. Кристиан согнулся от боли и задохнулся, но успел услышать, как бюргер крикнул Вильгельму:
— Ты что, за буршей?.. За врагов нации? Этот был с ними!..
Вилли ещё раз наподдал забияке, но тот не успел отомстить: кто-то свистом предупредил о появлении конной охраны в конце улицы. Вильгельм схватил Кристиана за шиворот и силком потащил в переулок. Тяжёлый футляр с виолончелью мешал бежать быстрее, и Вильгельм на бегу выкрикивал: «Брось! Брось его!» Нет, Кристиан был не таков… Он верно донёс свою виолончель до дому.
Ирмгард отворила им дверь и чуть не выронила свечу: оба брата были в одинаково жалком виде, задыхающиеся, растрёпанные. Одежда их была в беспорядке, а у младшего ещё и лицо в ссадинах.
— На нас напали, — объяснил Кристиан. — Там большая драка со студентами… Не надо говорить родителям!
— Шляются по ночам, как коты, — ворчала Ирмгард себе под нос, забирая у братьев грязные сюртуки. — А Ирмгард всю ночь им платье чисти!
В комнате Кристиана братья отдышались. Вильгельм пробормотал, когда брат делал ему примочку на разбитой скуле:
— Надо же… Я думал, этот ваш синий сифилитик — просто так пошутил…
— Что ты имеешь в виду?
— Да я был «У чёрного хряка». Туда заявился и известный сифилитик… из твоих студентов.
— Боже! Вилли! Опять ты был «У чёрного хряка»?
— Ну да. В замок мне больше хода нет. Неважно, Кристель. Этот ваш…
— Лотар Петерс?
— Ну да, пришёл туда, выпил и давай визжать, что, де, бурши — враги немцев, агенты и шпионы. Что он точно знает. Развизжался, как резаная собака. Взял да всех и вытянул из погреба наверх: мол, пора им показать, кто здесь в городе главный. Я думал, всё это не всерьёз, какая-то игра. А они-то, эти пустые горшки с пропитыми мозгами, ему поверили. Так, получается!
Кристиан выглядел измученным и печальным. Эта новость удручила его.
— Вилли, зачем ходишь по таким местам? Зачем вступил в общение с опасными людьми?
— А ты? Зачем дружишь с такими, как этот подлый сифилитик? — запальчиво огрызнулся Вильгельм. — Хотя… ты прав. Мне они все, все осточертели! И те, в замке, и эти, внизу. Одинаковые ничтожества. Только отделаться от них теперь не так просто. Да и где здесь спрячешься? Сидеть в этом мрачном доме?..
— Вилли, будь осторожен… А я?.. Знаешь, бурши — перелётные птицы в Шрекенбурге. Среди них есть изумительные молодые люди, и их большинство! Однако сегодня и я разочаровался — в некоторых из них.

Глава 10,
в которой бурши отмечают праздник Сливового Пирога

Наутро выяснилось, что городская тюрьма за ночь переполнилась, по крайней мере на несколько суток. Среди новоприбывших были как бурши, так и бюргеры, причём большинство составляли всё-таки бюргеры. Студенты, хоть и были во хмелю, но не до такой степени, как «чёрные хряки». Посему, заметив конную стражу, многие бурши успели скрыться. Кристиан с радостью узнал, что его любимые друзья, фон Эспенхаузен и Кох, не попались в руки властей. Тень красноречивого зачинщика, Лотара Петерса, бесследно скрылась при первых ударах кулаков на тёмной улице. Однако бюргеры, как ни были пьяны, прекрасно помнили, что послужило причиной их нападения на буршей. Они поведали судье о пламенных речах Лотара, после коих погребок «Чёрного хряка» опустел раньше обычного. Лотар был вызван на допрос, во время которого он, едва открыв глаза, клонил голову на руки, как поникший цветок, задыхался и выглядел умирающим.
— Ваша честь… Ах, я так болен. Мне осталось недолго! Ну какой я подстрекатель? Едва таскаю ноги, — слабым высоким голоском убеждал Лотар. — Мои мысли уже не здесь. Даже если бы было иначе, — где мне взять телесную силу, силу убеждения и силу голоса, чтобы вдохновить полный кабак вдрызг пьяных, здоровых мужчин — устроить большое побоище среди ночи? Это абсурд.
При этом Лотар сделал вид — или на самом деле ощутил непреодолимую слабость в ногах, закатил глаза и неслышно осел на пол. Сострадательный амтман подал ему руку и был поражен мертвецким холодом его пальцев. Амтман испугался: не умер ли предполагаемый подстрекатель прямо во время дознания? Надо скорей отделаться от него, от греха подальше… Таким образом, Лотару удалось избежать обвинений и дальнейших вызовов по этому делу. Он продолжал посещать лекции, но, когда пытался в положенные дни попасть в дом профессора Штубена, старый слуга говорил, что профессор никого не принимает по нездоровью.
Каспар Кох и Карл фон Эспенхаузен перестали здороваться с Лотаром и уже не подавали ему руки. С едва заметным кивком проходили они мимо. Ведь Фриц Крюгер, Матиас Штадеман и прочие — всё еще сидели за решёткой по его вине. К счастью, дело о большой драке не получило политической окраски: это, мол, привычное пьяное побоище между детьми горожан и подгулявшими студентами. Через несколько дней все были на свободе и вернулись к своим занятиям.
А двери дома Штубена всё ещё были для студентов на замке. Фройлен Ева, как обычно, появлялась на рынке и в книжной лавке Шписа. То были условленные места, где они с Кристианом могли — у лотка зеленщицы, выбирая спаржу, или среди нотных стеллажей — незаметно обменяться письмами. Ева писала, что Штубен после рокового вечера стал мрачным и отрешённым, как царь Саул. Закрылся в своём кабинете, даже пищу принимает там же. Кажется, он сердится не только на своих гостей, но и на неё, Еву… Возможно, считает её виновницей завязавшегося диспута. «И ведь что за диспут? — писала Ева. — На первый взгляд, довольно привычное явление, но что-то в нём было фатальное, сулящее большие несчастья. Не правда ли, странный был вечер? — спрашивала Ева Кристиана. — Как будто всё происходящее относилось не только к нам лично и к нашему кружку, но и к судьбам целых городов… царств, народов!.. И вот Штубен сидит взаперти и дуется. Я только рада, что он не заставляет меня писать под диктовку свои сухие лекции, справляется без меня. Он оставил меня в полном покое, предоставил себе самой, освободил моё время! Это могло бы радовать меня, мой Кристиан, если бы это не было явлением временным. Мне всё кажется, что вскоре можно ожидать взрыва. Он молчит, но что-то готовит. Не забывайте меня!»
Но что мог сделать Кристиан? Чем помочь?.. Его радость взаимной любви превратилась теперь в глубокие страдания, когда, казалось, все внутренности истекают кровью, и не знаешь, как избавиться от болей. Казалось, восторг любви уже невозможен, не будет его никогда: лишь это — лишённое чувственности, напряжённое ожидание чего-то неясного, неведомого, не сулящего радости!
В компании друзей Кристиан порою заводил речь о разозлённом Штубене и сводил всё к положению Евы в его доме. Студенты искренне ломали голову, как и чем они смогут помочь бедной девушке, когда она окажется в беде. Однажды Кристиан узнал, что студенты всё-таки решили бойкотировать Штубена и пропустили следующую его лекцию о византийской музыке и первых органах. Впрочем, демонстрации не получилось: Штубен не явился в университет, сказавшись больным. Пленница вынуждена была сидеть взаперти, в душном доме своего опекуна, даже среди августовской жары. Её не отпустили на пикник.
Однажды студенты прихватили корзинки с провизией и вином и отправились за городские ворота, чтобы в какой-нибудь деревушке своими глазами увидеть праздник Сливового Пирога и поплясать с крестьянскими красавицами. Конечно, Кристиан тоже был приглашен: студенты считали его в доску своим.
Узнав о предстоящей приятной прогулке, Вильгельм стал напрашиваться в компанию Кристиана. Долго он ныл и канючил, как маленький, долго Кристель убеждал своего легкомысленного братца, что этот кружок может быть слишком скучным для него, что разговоры, которые ведут эти ребята, и сам Кристиан до сих пор до конца не понимает… можно сказать, и половины, и трети не понимает из того, о чём они толкуют за бутылкой вина. Но Вилли не отступался, и пришлось взять его с собой. Вильгельм постарался быть полезным новым приятелям: по обыкновению выкрал из родительского погреба пару бутылок, из чулана — голову сыра и изрядный пряный оковалок, и завязал всё это в свою голландскую наволочку, отороченную кружевом. Поэтому появление желторотого бюргера в толпе буршей было принято благосклонно. К тому же, то был брат доброго тихого малого, Креспеля.
Весело болтая и дурачась, молодые люди шли всё утро по шоссе, где груши и буки по сторонам дороги давали полосатую тень. Наконец, в полдень добрели до ничем не примечательной деревушки, с такою же серой церковью на возвышении, как и везде. Наверху было местечко под липами, в стороне от жилья, откуда видно было и деревню, и живописные окрестности. Здесь друзья расположились на отдых, разложили хлеб, сыр и мясо, выставили бутылки и общую чашу-братину, из которой пили по кругу. Подкрепляя силы, они подмечали, как в деревне крестьяне и их жёны готовятся к празднику Сливового Пирога в большом амбаре, неподалеку от места привала студентов: украшают амбар гирляндами цветов, расставляют столы со скамьями, приносят сливовые пироги, и тучи жадных ос, видимые даже издалека, звонко вьются над сладкими пирогами. Осы вились и над медно-рыжими блестящими кудрями Вильгельма. Он молчал и внимательно вглядывался в суету деревенских жителей, — ждал появления крестьянских дочек, не прислушиваясь к смешливой и заумной болтовне студентов.
— Креспель, смотрите: ваш братец — всё равно что сливовый пирог, — указал Фриц Крюгер на Вильгельма. — Осы атакуют его, как никого из нас.
Вилли порой выходил из себя, резко махал руками и вопил. Он внимательно оглядывал кружку с вином и каждый кусок, прежде чем поднести к губам, чтобы ненароком не прихватить осу.
— Ну, раз так захотелось пойти с нами, придётся терпеть, — ухмыльнулся старший брат. Ему было не до Вильгельма. Он внимательно прислушивался к назревавшему спору, в котором участвовал его любимец, Каспар Кох.
— Мы, конечно, не те бурши, что были десять лет назад, — сокрушённо говорили студенты. — Конец нашему свободному буршеству! Йена первая начала, первая и показывает пример нашему расточению…
— Свободное буршество, — с напором сказал однорукий Каспар. — Зачем же вам монархический принцип, или республиканские органы, или ложи? Вы свободны, и никто не помешает вам считать себя буршами. Тем более, не потребует истреблять ваши атрибуты или девиз: «Добродетель, Наука, Отечество». Эти три всегда с вами.
— Так-то так, — отвечал Коху Готфрид Руден, юрист, — только без организации трудно твёрдо придерживаться — этих трёх идеалов, этих путеводных звёзд. У нас ведь, как у молодых монахов, искушений на пути — хоть отбавляй. Где уж в одиночку справиться и остаться на высоте добродетели, верными единой науке и служителями единого Отечества? Только таким титанам, как вы, Кох, это под силу. Вы как будто всегда в стороне. И в то же время вы любите добродетель —причём не только на словах, как большинство из нас. Вы жаждете знания, больше многих из нас. А за Отечество пролили кровь и отдали часть себя!
Каспар взмахнул единственной рукой, чтобы пресечь льстивую школьную риторику юного юриста. Руден продолжал:
— Но!.. Но — как бы мы ни чтили вас, Кох, всё, что было сказано до этого «но», померкнет после этого «но». У нас остаётся горькое сожаление, что вы решили свои дарования и силу своей личности посвятить знанию увядшему, как осенние листья. Знанию теологическому, застрявшему в сумрачных Средних веках и в эпохе жестоких религиозных войн. Не раз мы с товарищами сокрушались, думая о вас. Мы даже опасаемся, что вы, Кох, как многие нынешние романтики, обратитесь к папизму и станете рьяным католиком, а то и иезуитом. Зачем не желаете вы идти в ногу с развитым и просвещённым веком? Зачем не приложите свой гений, например, к философии, которая у нас сейчас на вершине вершин, и которую ни один народ не сможет превзойти, я думаю, ещё много сотен лет?.. Это я вам не как философ, а как будущий доктор права говорю… Не думайте, что субъективно, из личной ревности…
Смуглый Каспар вспыхнул, сверкнул глазами:
— Чем же вам, Гетц Руден, богословие-то так мешает? В ногу с просвещённым веком, говорите? Сумрачные века, говорите?
— Ну да, не станете же вы отрицать, что в эпоху мракобесия гнали свет научного знания, основанного на опыте… даже лишали жизни по приговору за стремление к этому разумному свету.
— Дорого же мы поплатимся за эти мифы, — вздохнул Каспар Кох. — За эти трафаретные мнения, которые распространяют из лож их наделённые великим ведением магистры…
— Кто же это поплатится? — удивился Фриц Крюгер.
Кристиан во все глаза смотрел на Каспара Коха. Этот человек с простонародным лицом, с носом, похожим на утиный клюв, изъяснявшийся на неуклюжем диалекте, поражал его неподражаемой свободой и самостоятельностью своих выстраданных мыслей.
— Кто поплатится? — повторил Каспар. — Да весь наш христианский мир. Вся наша любимая Европа с Американскими Штатами в придачу. Ведь то, что было недавно, — все эти двадцать с лишним лет войны на континенте были только предостережением.
— Никак, это ваша теологическая интуиция подсказывает конец света? — ухмыльнулся Гетц Руден, которому белое вино уже мощно ударило в голову. — Но какие же наши «трафаретные мнения» так вас напугали?
— Да какое там напугали… — махнул рукой Каспар. — Заблуждениям века сего нет конца, разве что — конец веков. Вы же все, учёные, нынче за исторический подход? Однако ж трафаретные мнения вы повторяете и верите в них, — вот, например, что были тёмные века мракобесия, а нынче, мол, свет знания и науки. Это кто же вам так сказал? А жизни лишали, якобы за научные опыты… Э-эх, да ведь никто разве не рассказывал вам, что не было в те века никакой такой чистой экспериментальной науки! Любой такой любитель света знания не ради чистой науки искал его. Науки ещё не оторвались от оккультных упражнений, от того, что теперь вы именуете лженауками. Даже первый знаменитый немец в области философии, именуемый Альбертом Великим, не чужд был увлечения… причём не только Аристотелевой логикой и метафизикой, естественными науками о тварях — о животных, растениях и минералах, — но и алхимией! И это — главный немецкий доминиканец! Ведь на исходе так называемого Средневековья вся интеллектуальная деятельность неразлучно связалась с оккультизмом, с магией и с её экспериментами. Да, дружок, оккультизм и прочие мракобесные примеси! Интуиции современного научного знания рождались оттуда! А вы?!.. Жизни, мол, мракобесы лишали — за чистое научное знание?.. Э-эх. Вспомните-ка монаха Джордано. Да тут ещё вопрос, кто тогда был большим или меньшим мракобесом — учёные церковники или учёные мужи. Тут я однозначно рассудить не берусь.
— Ах вот как! — вскричал Руден. — Так это Джордано сжёг инквизиторов, или всё-таки инквизиторы сожгли Джордано? Батенька, вы что-то заговариваетесь.
— Может, и так. Но не о том я, — печально ответил Кох. — Свет Разума, чистейший Божественный свет, и я его люблю превыше всего… Но вот ваш прогресс?.. Ваше научное знание, отодвинувшее свет Божественного разума? Не стоит забывать, из какого мутного источника исходит этот ваш мерцающий свет. Потому что, не ровён час, лишать жизни в просвещённый век будут сторонники рацио, и уже — за веру. Таков клубок.
— Клерикал и мракобес, — пошутил фон Эспенхаузен, любовно похлопав Коха по плечу, — ты мне дороже ста тысяч физиков, медиков и юристов.
Барон был с Кохом на «ты», — он один пользовался у героя войны этой дружеской привилегией. Кристиан желал бы и себе такой привилегии. Он всё больше доверял Каспару. Но будущее, которое вновь предрёк этот по виду простой человек, не сулило никакой радости. Кристиан робко и тихо заметил.
— Мы, немцы, всегда видим впереди катастрофу! Конец времён, гибель богов. Какие-то мы отчаянные, мы стремимся к пропасти. При таком расположении избежать её невозможно.
— Кто из них видит впереди катастрофу? — воскликнул барон фон Эспенхаузен, указывая на крестьян в праздничных одеждах, собравшихся у амбара. Туда уже пришли и их крепкие, румяные дочки в пышных юбках, в высоких венках или в украшенных цветами шляпках. Однако барон продолжил свою горькую ироническую речь: — Или кто из тех, что ходят по улицам великолепного Шрекенбурга, думает о конце времён? Или те, что пьют у «Черного хряка»? Или те, что веселятся с картишками наверху, в княжеской резиденции?.. Вы, Креспель, мифологизируете наш немецкий характер. Наша романтическая любовь к самоуничтожению — такой же миф, как и наша немецкая верность и честность, вкупе с трудолюбием.
Кристиан пожал плечами: мол, жизнь покажет. Но Каспар вступился за него:
— Жизнь покажет… Что и то, и другое, и даже третье — всё правда, поэтому мы ещё живы. Так мы балансируем между раем и адом, между бытием и небытием. Но что будет дальше?..
Но тут уже деревенский скрипач запиликал у амбара песенку «Мой Кристиан», и чистый девичий голос запел, как милый Кристиан уехал от неё далеко-далеко, но всё напоминает о нём: заголосит ли петух, заревёт ли бык, заорёт ли осёл, — она принимает это за голос милого Кристиана… Раздавался оглушительный хохот. Бурши тоже захихикали, поглядывая на Кристиана Креспеля:
— Ну прямо про вас! Значит, пора присоединиться и нам к их празднеству.
Вилли схватил Кристиана за рукав и властно сдёрнул с травы, увлекая туда, где к простуженной, когда-то голосистой миттенвальдской скрипке уже присоединился флегматичный шалмай, похожий на гобой. Вскоре прибежали ещё два запоздавших скрипача и волынщик со своим старым дудельзаком. На лужайке, рядом с дубовыми столами, уже отплясывали несколько юных парочек. Бурши бросились в круг танцующих за братьями, и скоро перед амбаром всё закружилось в порхающих лендлерах.
Кристиан и Вильгельм с детства любили бывать на деревенских праздниках и плясать с крестьянами. Они знали все нехитрые фигуры танцев. Вот и сейчас братья переглядывались, как всегда удивляясь, какие же крепкие головы у крестьянских девиц. Как заводные куколки, девушки беспрерывно крутились вокруг своей оси в одном направлении, пока парни, сойдясь в кружок, подпрыгивали, задирали ноги, гулко стучали башмаками по примятой траве, звонко хлопали себя по ляжкам. Вилли и Кристель вошли в раж, так ладно у них получалось, — без помарок и одновременно со всеми. Красавицы, надувая юбки, всё вращались вокруг кружка юношей, не сбиваясь с ритма, но уже шеи свернули, любуясь на двух молодых гостей. Братья одеты были по-городскому и казались девушкам более гибкими, чем деревенские парни, чем пришлые бурши... Бурши вообще были какими-то замедленными, сонными и измождёнными, точно никогда не спали вдосталь!
Общая радость движения воодушевила Кристиана, — ему до слёз нравилась простодушная деревенская музыка, такая родная, отнюдь не неприятная для слуха. И весело было на лету вспоминать все фигуры лендлеров, не выпадать из ритма. Это было подобием счастливой детской игры, когда можно забыть о тревожных предчувствиях и тяжёлых размышлениях. И всё-таки заметно было, что этот благообразный горожанин остаётся себе на уме среди простого люда. Не то что его брат, который так искренне погружался в танец, что напоминал пчелу, собирающую нектар с каждого цветка, — пчелу, созданную только для этого. Здесь каждая крестьянская дочка, которая покружилась в паре с Вильгельмом, которая подержала его за руку, порхая вокруг него, ощутила себя таким медоносным цветком, посещённым трудолюбивой пчелой.
Да, так думал Кристиан, глядя на счастливого пляшущего Вилли, когда присел отдохнуть в тени у амбарной стены. Самому Вильгельму сравнение его с жадной пчелой показалось бы смехотворным. Хотя он и считал себя с некоторых пор поэтом, не пишущим стихов.
Рядом с Кристианом долговязый Фриц Крюгер, строя из себя знатока в агрономии, болтал с крестьянами о системе трёх полей, об озимых и яровых, о картошке, овощах и клевере, которым нужно меняться местами… Чтобы Кристиан не заскучал, высокая недокормленная девица в городском платье и в пёстром венке подала задумчивому юноше кипящий кофе в глиняной кружке и увесистый кусок сливового пирога. Есть после полуденного привала было ещё рано, но неудобно было отказывать гостеприимным крестьянам. А вот пить после танцев очень хотелось! И Кристиан начал жадно отхлёбывать обжигающий кофе. Вильгельм, наконец, плюхнулся рядом с ним вместе с какой-то аппетитной, розовощёкой Анхен.
— Не хотите ли и вы, сударь, кофейку с пирогом? — задыхаясь, спросила Анхен.
— Нет, дай пива, да похолоднее, — вальяжно приказал Вилли, и девицу как вихрем унесло — выполнять приказ господина.
— Знаешь, давно хотел тебе признаться, — сказал Вильгельм брату, — я ищу себе жену в деревне. Хочу уйти от родителей, от их майсенского фарфора и китайских ваз, от их постылой лавчонки — сюда, к свинарникам, коровам, амбарам, полям. К чистому воздуху, к просторному небу. Жить здесь со здоровой, мощной Брюнхильдой, нянчить кучу лохматых, чумазых карапузов…
— Ну можно ли быть таким ребёнком? — удивился Кристиан. Только что он слышал непонятный разговор Фрица Крюгера с мужиками о трёх полях: — Вилли, ты же ничего не знаешь, не понимаешь в крестьянском труде. Надо же с детства иметь связь со светилами, с матерью-землёй, надо понимать язык природы и намерения неба и земли. Надо любить трудиться физически, не только уметь! Надо вставать чем свет и забыть о праздности и развлечениях. Надо терпеливо тянуть лямку до конца. Надо иметь много сил и крепкое, выносливое тело.
— Ох, как ты научился изъясняться у своих дружков! — поддразнил брата Вильгельм.
— Нет, эта жизнь не для тебя, — вздохнул Кристель.
— А какая жизнь — для меня, Кристель? — грустно спросил Вильгельм. — Вот то-то и оно. Иначе я погибну. Всё остальное просто меня погубит. После того, как сдохла моя кобылка, я понял одну вещь. Лучше надорваться в непосильном труде, чем в игре, в пьянстве и волокитстве. Я не смогу быть филистером! Да, Кристель, я найду себе жену в деревне! Правда, хотелось бы не здесь, не так близко… Где-нибудь в дальней деревне, не в пешей доступности от этого жуткого Шрекенбурга… Поэтому я так мечтал о лошади! Но увы… Ах, что мы всё обо мне да обо мне? Давай же о тебе Кристель, о твоей мечте. Ты счастлив?
Кристиан стал ещё серьёзнее. Грустное выражение его приятного лица так не шло к этому буколическому пейзажу, к весёлым хмельным крикам, к нестройной деревенской музыке, к суете вокруг.
— Пока я очень страдаю, Вилли, и она тоже. — понизив голос, признался Кристиан. — Ведь у нас с ней нет надежды на прямую, благословенную дорогу. Как у всех — не получится. Ты знаешь. А как будет?.. — мы не представляем, заглядываем вперёд и не понимаем, как поступить. Мы боимся, — придётся принести в жертву любовь, разлучиться и забыть о счастье.
— Но надо всё-таки побороться, — покачал головой Вильгельм.
— Мы боремся.
— Как? Что-то я не замечаю.
— Пока наша борьба в том и состоит, чтобы никто не замечал, что мы с ней значим друг для друга. Пока наше спасение в этом и заключается. Но скоро всё изменится, тогда будем что-то делать. Но… я ещё одного боюсь, Вилли, — Кристиан заговорил ещё тише, склонившись к уху младшего брата, — никак не могу поверить, что Ева так любит меня… что готова на такие страдания, на изгнание или ещё на что-нибудь… Почему я? Ведь среди нас несравненно более умные, образованные, чистые сердцем и прекрасные собой… Они — и я?.. Даже не могу себя поставить рядом с ними.
— Видел я её, хотя и мельком, — заметил Вильгельм, — и вы с ней, знаешь, чем-то ужасно похожи, даже внешне. Она в тебе видит что-то своё, я так думаю. И любит тебя, как собственную душу, неотъемлемую долю. Ясно?
Кристиан посмотрел брату в глаза лучистым взглядом, схватил его за руку и повлёк обратно, мимо кружащихся девушек, в кружок прыгающих, топочущих, разом хлопающих в ладоши парней.
Августовское солнце ещё не клонилось к закату, когда из-за взгорья на долину навалились грозовые тучи, тучи принесли на себе пугающие порывы ветра и темноту. Весёлое сборище бросилось уносить пироги и кофейники, бочки и бутылки, краюхи хлеба и говяжьи оковалки в большой амбар, где уже лет полтораста праздновали в холода Рождество и другие деревенские праздники. Мужики утащили дубовые столы и скамьи под крышу, когда первые капли превратились в сплошную стену ливня. Дождь шумел по дощатой крыше так громко, что почти перекрывал пение трех скрипок, флейты, шалмая и дудельзака, — хотя все музыканты были уже изрядно под хмельком и состязались, кто сыграет громче и быстрее. И всё-таки пары, не имея места для размаха, перешли на более скупые в движениях вальсы, сталкивались спинами, хохотали. Подолы пышных юбок то и дело обмахивали скамьи, стены, бескрайние ворота амбара, задевали сидящих за столами. Но удары грома стали такими мощными, что земляной пол содрогался. Музыка и пляска сошли на нет. Шутки и хохот за столом затихли. Девицы испуганно скукожились и встали вдоль стен, зажмурившись и заткнув уши. Женщины взвизгивали от страха, даже сильные мужицкие плечи как-то сникали от ярких зарниц за окошками, при оглушительных звуках небес. Было страшновато и некоторым учёным молодым людям, этим гостям из города, студентам, которые знали всё об электричестве… И знание их не спасало от опасений. Ведь амбар стоял под высокими старыми липами! Что же говорить о деревенских девушках?..
Наконец, — и часа не прошло — дикая стихия удалилась и бушевала где-то за горной грядой, в соседней долине. В амбаре вновь стало светло, золотистое закатное солнце косыми лучами расписало дощатые стены. Люди высыпали наружу и ахнули: свинцовые тучи откатывались на восток, и тройная радуга, яркая и густая, была начертана на их грозной синеве. Долина озарялась таинственным светом вечернего солнца, на листьях сияли алмазные следы дождя. Туман, поднимающийся от земли, был проникнут лучами. Остывший воздух опьянял людей. Они поёживались от непривычной прохлады и восторженно молчали.
— Пора в город, — объявил рассудительный Фриц Крюгер своим мелодичным тенором. — Прощайтесь, друзья, с новыми приятелями и приятельницами.
Бурши собрались в обратный путь. Некоторые нежно и благодарно пожали мозолистые ладони румяных красавиц, не обещая, впрочем, новых встреч. Однако не всех буршей досчитались на обратном пути: кое-кто тайком убежал с праздника, прихваченный новой пассией. Пока, огибая лужи, брели по мокрой шоссейной дороге к Шрекенбургу, заметили, как всех окутала лирическая грусть.
— В этой деревне много красавиц, добрый и скромных, — заметил Матиас Штадеман. — Но как же не хватает нашей премудрой, чудесной Евы Вольфхарт… — Матиас судорожно вдохнул.
— Все мы соскучились по ней, — искренне отозвался Каспар Кох. — Но что поделаешь? Она — пленница… А что мы можем?
Студенческая братия принялась обсуждать, что можно сделать для несчастной сироты. И, как ни крути, пока она не полюбит кого-нибудь из них, они не могли спасти её от участи презренного изгоя.
— Ах, если бы она отдала мне своё сердце!.. — горячо сказал барон фон Эспенхаузен. — Она бы не знала горя. Она бы ни в чём не нуждалась. Ведь мне ещё прочат наследство от двоюродного деда из Франкфурта: его-то война не растрясла, как нас… Но увы, вижу, что для Евы Вольфхарт я — один из многих!
— А если бы мне Ева отдала своё сердце, — в тон другу заметил Каспар Кох, — мне нечего было бы предложить ей, кроме моей заботы и любви. Она была бы самой счастливой женой на свете! Но и я для неё ничего не значу.
— Мне тоже, кроме любви, нечего предложить фройлен Еве, — эхом вторил Фриц Крюгер, долговязый философ с шиллеровским носом, — но мы были бы самыми счастливыми, если бы она отдала мне своё сердце. Мы вместе служили бы музам… для чего она и создана
Таким образом, в пути Кристиан и Вилли как будто слушали старинную сказку, в которой каждый благородный рыцарь высказывался о своей несбыточной мечте. Молчал только скромный бюргер Кристиан Креспель: он видел, что каждый из спутников более достоин любви Евы, чем он сам, и сердце его болезненно горело. А беспутный братишка Вилли только ухмылялся и паясничал: он не знал фройлен Евы и забавлялся всеобщим поклонением её образу. После деревенского вина и объятий простых девиц эти бурши снова превратились в печальных рыцарей прекрасной дамы! Чудеса!
— Ну а вы что молчите, Креспель? — спросил Готфрид Руден. — Если бы фройлен Вольфхарт отдала вам своё сердце, что бы вы сделали для неё?
Кристиан отшатнулся от нежданного вторжения в сокровенные мысли, — точно его ударили.
— Я?.. Я ничего хорошего не смог бы сделать для неё. Мои родители всё решили за меня. И давно нашли мне невесту — по своему вкусу. Так принято у нас искони, — скованно и обстоятельно, слишком равнодушно ответил он.
«Какой же он всё-таки бесчувственный филистер, этот Креспель! — подумали бурши. — Похоже, его одного не трогают совершенства фройлен Вольфхарт... Трудно, ой как трудно растопить пиетистский ханжеский лёд в сердце бюргера!» Да, в тот вечер никому и в голову не могло прийти, что Ева уже давно отдала всё своё сердце и все свои надежды этому недалёкому бюргеру, каковым его считали, при всём расположении к нему за его нрав.

Глава 11,
в которой фройлен Ева лишается крова

В отличие от буршей, Ева не судила Кристиана по видимости. Хотя и облик его, такой открытый, кроткий и миловидный, с первого взгляда очень много значил для неё. В первый же вечер их знакомства, когда тихий юноша был представлен ей друзьями, когда он промолчал весь вечер и сдержанно, но сердечно попрощался с нею, — она вспоминала его чаще других, говорливых, искрящихся идеями, начитанных... Ей то и дело приходили на помять его внимательные, яркие, широко раскрытые глаза, которыми он смотрел на собеседников, — так, словно впитывал как губка всё, что слышал вокруг, запоминал и размышлял. Нет, он не был недалёким, хотя и не высказывал своего мнения, и уверял, что не знает ничего, кроме дебета и кредита, кроме курса гульдена к талеру, кроме посудных фабрик и сортов фарфора. А когда он признался, что любит свою виолончель, и когда начали играть квартеты Шуберта, — о, как задушевно звучала эта виолончель, точно искренний человеческий голос благородного тембра. Тогда Ева подумала: «Какая же тайна — человек!» Сокровенная тайна, невидимая сущность, вечная красота — вот что такое подлинный человек, благородная человечность. Не зря ещё до Сократа дельфийские любители мудрости предписывали: «Познай самого себя!» — этот прекрасный незримый образ, который, как чистейшая призма, делает видимыми отдалённейшие предметы и планеты.
В молчании возлюбила Ева эту непостижимую красоту. Красота открывалась без слов. То была не интуиция, а откровенное знание, несомненное видение глубины его сердца. Когда они признались друг другу, сердечная связь стала прочнее, — и не глядя друг на друга, они общались в обществе. И на расстоянии каждый чувствовал, каково сейчас другому. Начав обмен мыслями в тайной переписке, Ева поняла, что нисколько не ошиблась в Кристиане с самого начала. Его письма были точным словесным слепком его сердца, слог их обличал отнюдь не ограниченного невежду, но тончайшего, сердечного поэта с непорочными мыслями. В строках, начертанных его рукой, как высокое облако в лучах восхода, мерцала всё та же, знакомая уже, родная красота совершенной человечности.
Поначалу Еве легко было хранить свою тайну. Она не испытывала ни безумной эйфории любви, ни глубочайших страданий, — и то и другое обычно выдаёт влюблённого человека. Чистая, сокровенная радость, ровный свет, необъяснимое знание его сердца, — вот что вызывала в ней любовь к Кристиану. И это было просто скрыть от посторонних, строя планы ухода от опекуна.
Ева не мыслила, не желала, не представляла будущего без него. И оно представало пред нею не как розовая мечта, а как извещение обетования. Порой это будущее захватывало всё её сердце, её мысли, но представало оно отнюдь не безоблачным счастьем, а, скорее, радостью героического, мужественного преодоления. И образ полуночной дальней стороны вставал перед её духовным взором, когда она мыслила своё будущее — общее с Кристианом. Тёмный снежный день, низкое мрачное небо, бескрайние снега — доколе видит глаз. «Что же это? — думала Ева. — Откуда приходят мысли? Что сталося со мной? Где это?.. Ужели это Россия? Отечество маменьки! Но его я не видела никогда. Только слышала от неё, от моей голубушки… А оно всплывает как будто в воспоминаниях. О маменька! Отчего ты навеваешь такие мысли? Али неспроста? Пособи мне!» И Ева замечала, что мысленно беседует с маменькой по-русски, на языке, который почти не слышала со дня её смерти, уже несколько лет. Маменька говорила с Евой по-русски и научила немного писать. Сама госпожа Вольфхарт, урождённая графиня Вешкова, получила домашнее образование, но писать по-русски училась в самом начале своего обучения, в далёком детстве. Лишь русскую грамматику и русскую историю читала она по-русски. Книги, по которым училась маменька, в основном были французские или немецкие, и романы, которыми увлекалась маменька, были французские или английские, а стихи — в основном немецкие. У маменьки были только три русские книги, и она нежно и напевно читала Еве «Бедную Лизу», поэмы Жуковского и «Руслана и Людмилу» молодого русского поэта, которого мама считала гением. Или рассказывала дочке о русской зиме и о красном лете в «подмосковном». Или пела со старой нянюшкой Акулиной прекрасные минорные песни, от которых душа наполнялась утешительными слезами. Но вот уж сколько лет нет на земле доброй маменьки… Старая девица Акулина ненадолго пережила свою любимицу, но и она покинула этот мир. Остался только сундук её в соседней комнатушке, накрытый необычной домотканой дорожкой: тут нянюшка спала, когда опекун взял её в свой дом вместе с маленькой Евой.
Теперь часто Ева садилась на нянюшкин сундук и, глядя в темноту, певуче молила по-русски, уже с трудом подбирая слова:
— Маменька, нянюшка, где вы теперь? Слышите ли меня, сироту? Верю, вы живы у Бога, не можете вы меня позабыть. Пособите дитятку своему горемычному. Всякий может меня изобидеть!
И слёзы ручьём омывали её лицо, принося утешение, смелость и силы. А порою, оставаясь одна в своей вечерней комнате, Ева подходила к зеркалу, привлечённая сиянием собственных глаз, приятностью собственных черт, и глядя на своё благообразие при свете свечи, приводила себе на память его черты. Тогда два подобных ясных облика — и её, и его, — представали рядом в воображении Евы, вновь и вновь убеждая её, что рождены они были для этой любви. А если так, то зачем бояться грядущего? Да, по-человечески страшно бросаться в неизвестность, и хочется оттянуть её наступление. Лучше иметь запас времени, чтобы подготовиться. Но как?.. Ева на всякий случай вшила в обширные складки платья ещё один просторный внутренний карман и сложила в него драгоценности своей покойной матери, вывезенные из России в 1805 году, золотые отцовские часы с репетицией, медальон с маменькиным портретом и её же маленький образок Богородицы в старинном византийском стиле.

Все эти приготовления оказались не напрасными. Ибо, как ни старалась фройлен Ева выиграть время и подготовить пути отступления, решительный день всё-таки нагрянул — как будто нежданно.
В одно августовское утро, привычно туманное, Штубен решил нарушить своё раздражённое уединение. Он вышел к завтраку. Заявил, что к сентябрю должен набросать несколько лекций по эстетике, и ему нужна помощь. Сердце Евы загудело, как большой колокол: «Час настал!» Как осуждённая на казнь, вошла она в кабинет профессора. Всё утро под диктовку Штубена записывала она конспект его сухой лекции о Константинопольской Софии. Работа была закончена, профессор педантично проверил её и похвалил своего секретаря. Затем ввинтился в кресло обширным своим туловищем, устраиваясь поудобнее для важного разговора. Начал он с родственной фамильярностью:
— Ева, незаменимый мой помощник! Не представляю, как бы я обходился без тебя! И не представляю, как мне придётся без тебя. Фройлен, вам ведь пошёл двадцать второй годок. Вы достигли совершенных лет не только, так сказать, в физическом, но и, так сказать, в юридическом отношении. Вам пора, как умной и прилично образованной девице, серьёзно призадуматься о вашем будущем.
— Благодаря вам, господин профессор, я не останусь без куска хлеба, — с достоинством отвечала Ева, хотя внутри у неё всё сжалось. — В случае необходимости всегда найду себе место секретаря. По меньшей мере.
— Такой ли жалкой судьбы вы себе желаете? — продолжал он. — Помимо того, что вы секретарь, вы ещё и женщина. И должны исполнить долг, так сказать, пред природой, — сочетаться узами брака. Причём выбор ваш должен быть вполне разумен: он должен дать вам общественное положение, отвечающее вашим задаткам и дарованиям.
Ева всё больше замыкалась в себе и мрачнела, но Штубен ничего не хотел замечать и с важностью продолжал:
— Вы, конечно, помните, о моём предложении, над которым когда-то обещали подумать? Я терпеливо ожидал вашего взросления. Думаю, настало время дать мне прямой и честный ответ: не желаете ли вы стать спутницей жизни моей на законных, так сказать, основаниях?
Ева посмотрела на него горящими глазами. Этот человек, которого она когда-то чтила, теперь казался ей огромным, выхоленным до блеска, отвратительным поросёнком, и самая мысль о браке с ним вызывала омерзение. Она не смогла справиться с собой и, всегда такая сдержанная и благонравная, вскричала:
— Ни за что на свете! Ни за что на свете!
Для профессора это было полной неожиданностью. Он вжался в кресло и не сводил глаз с её пылающего лица.
— Возьмите себя в руки! — приказал он сухо. — Так, выпейте воды! Так, сядьте. Теперь говорите, чт; вызвало в вас эту вспышку!
Ева заплакала, надеясь тронуть девичьими слезами сердце Штубена.
— Господин профессор! Я уважаю вас! Я благодарна вам, — но только как отцу! Я не могу выйти за вас! Не могу на всю жизнь связать себя без любви.
— Так! Значит, вам это всего дороже! Значит, вы нахватались дурацких идей об идеальной любви от желторотых университетских пустомель!
— Вовсе нет! Они тут совершенно ни при чём!
— Ах вот как? И вы станете уверять меня, что один из них не похитил вашего сердца? Признавайтесь, в кого из школяров вы влюблены!
Ева молчала: она боялась, что тонкую ткань её сердца затопчут копыта грубого животного. Штубен бегал по кабинету, семеня толстыми ножками, и декламировал:
— А я-то видел в вас рассудительную девушку, дочь моего гениального друга, великого врача Карла Вольфхарта! Я ли не приобщал вас к сокровищнице эстетических и философских знаний? Я ли не расширял ваш кругозор? Я во всем угождал вам, стремясь добиться вашего сердечного расположения! И чем вы отплатили мне? Где благодарность? А я-то надеялся, что вы, глядя на этих глупых школяров, будете видеть достоинства моего интеллекта, моего жизненного опыта, моей научной славы, — одним словом, моё бесконечное превосходство над каждым из них!..
Ева посмотрела на него огромными глазами:
— И вы… вы в самом деле надеялись на это?! Вы так уверены в своем превосходстве над ними?
— А для вас, значит, это не очевидно? Наверняка вас прельстил какой-нибудь смазливый дурак! Вам придется признаться, кто он. Потому что от этого зависит, останетесь ли в моём доме или вылетите из него, как мусор!
Ева встала и гордо произнесла:
— Я вижу, что час настал. Отлично! Знаю теперь, к чему призывает меня Провидение. Я не останусь в вашем доме, господин профессор. Потому что мне не пристало слушать такие речи. И потому что я — невеста господина Кристиана Креспеля. Я уже дала ему слово. Я люблю его, поэтому мне противно продолжать этот разговор! Позвольте мне удалиться!
Но профессор схватил её за рукав: он ещё не верил, что для него всё потеряно.
— Ха! Так я и думал! Втрескалась, как кошка, в самого глупого и невежественного мальчишку! Счетовода! Который не сможет стать даже приличным купчишкой — настолько он ни на что не годен. Знай же, пустая девчонка: ты послушалась не света разума, а тьмы своей похотливой, гнусной плоти, плоти! Это плоть твоя толкает тебя на такое безумие! Знай же, что тебе в этом городе не на что надеяться. Твоё имя связано с моим во мнении общества, и тебе не вырваться из этого круга! А Креспелю ни за что не разрешат связать себя с бесприданницей со скверной репутацией! Так будь же благоразумна! Не губи себя!
Ева посмотрела на Штубена уничтожающим взглядом, вырвалась из его рук и бросилась вон из этого дома, точно он был объят огнем, — не захватив с собой ни единой вещицы.

Глава 12,
в которой совершаются матримониальные происки.

По крутым туманным улочкам, на глазах злорадных шрекенбюргеров, Ева со всех ног бежала туда, где, как она знала, располагалась контора торгового дома «Креспель и сыновья». Одежда её была в беспорядке, волосы развились: она не захватила даже шляпку, выскочив на улицу простоволосой. Она бежала и думала: «Omnia mea mecum porto!»  В одном её внутреннем кармане лежали связка писем Кристиана и иконка, в другом — увесистые русские драгоценности и карманные часы.
В конторе был глубокий полумрак. У маленького окошка на высоком табурете сидел над гроссбухами и счётами Кристиан. Он не работал, а рассеянно смотрел в окно. К счастью, здесь больше никого не случилось в этот час. Ева смело вошла в контору и, протягивая руки к Кристиану, прошептала:
— Настал час!
Кристиан налил ей воды, усадил на стул для посетителей: она задыхалась.
— Я больше не вернусь к нему, Кристиан, — сообщила она. — Мне невозможно там оставаться! Условия, которые он мне предлагает… Одним словом, мне больше некуда идти. Подруг, как ты понимаешь, я себе здесь не завела… Ни в одном семействе меня не принимали.
— Это хорошо, что всё разрешилось! — воскликнул Кристиан. — Ждать уже было невозможно. Сейчас мы пойдем к моему отцу.
— Будь осторожен, Кристиан! Постарайся хоть ты не губить себя. Ступай к нему один, а я подожду своей участи. Это не оттого, что я боюсь, но ради того, чтобы не навлекать ещё больший гнев на тебя.
— Отец, увидев тебя, смягчится, — неуверенно предположил Кристель.
— Не будем надеяться на это. Лучше ступай пока один.
— Если родители будут настроены против нас, я тоже уйду от них. Никто меня не заставит покинуть тебя в беде! Подожди меня здесь, во внутреннем дворике. Там есть беседка, где тебе никто не помешает.
Кристиан усадил Еву в старой, покосившейся беседке, стоявшей во дворе с незапамятных времен, даже отнёс туда поднос с чашкой кофе и корзинкой печенья. Оставив Еву в тишине и безопасности, он бросился домой, но родителей там не застал. Вилли лежал в гостиной на диване, и его не интересовало, где могли быть в этот неурочный час родители.
— Что ты такой взъерошенный? Увидел подземных кобольдов? — спросил он брата с привычной насмешкой.
— Можно сказать, да. Вилли, мне как никогда нужна твоя помощь…

Пока Ева ждала в беседке, а Кристель рассказывал младшему брату о своих намерениях, Себастиан Креспель и Анна Мария были в соседней улице, в доме Вернеров, у которых подросла и расцвела дочь Ида — единственная выжившая из восьми рождённых и угасших в младенчестве сыновей и дочерей.
Эта Ида родилась в один год с Вильгельмом. В детстве они играли вместе, а Кристиан, как старший, чуждался их общества… как, впрочем; и всякого общества сверстников. За Идой давали большое приданое, поэтому обе семьи прочили её в жены старшему — Кристиану. Вернеры не хотели видеть её невестой Вильгельма, столь несерьёзного, плохо воспитанного бездельника. Им по душе был Кристиан. Но Ида вздыхала именно по Вилли, а Кристель был холоден к ней…
Дом Вернеров снаружи был очень похож на дом Креспелей. Однако всюду здесь были цветы, клетки с канарейками, цветные обойчики, весёленькие драпировки. В Вернерах не было пиетистской сухости и жёсткости, ставшей наследственной чертой семейства Креспелей. Ида росла, как драгоценный цветок, как любимица, которую все баловали и пестовали. Она не знала холодных и расчётливых наказаний, не держала перед родителями отчёта. День напролёт она пела и порхала по дому. Старая бабушка её, чистенькая старушка в круглых очках и в белоснежном чепчике, обучила её рукоделиям и ведению хозяйства. Но и в этом доме ощущался дух предельной экономии. Белый хлеб, сливочное масло, десерты и мясо семья вкушала только по большим праздникам. В будни вся семья, даже хорошенькая Ида, ходила в такой поношенной одежде, что заплатка не попадала на заплатку. Для выхода же за пределы дома и пред гостями все домочадцы переодевались в новые, богатые, правда, скроенные по позапрошлогодней моде платья.
Так было и в тот знаменательный день, когда сваты нагрянули к Иде. Пока Ида меняла холстинковое платье с оборванным подолом на батистовое в мелкий голубой цветочек, пока укладывала косы на голове, — Вернеры и Креспели успели решить её дальнейшую судьбу. Когда она вышла к гостям при полном параде, в гостиной её уже считали невестой Кристиана. Оставалась маленькая формальность: спросить, согласна ли Ида. Фрау Креспель, а уж тем более её муж, ни минуты не сомневались, что Ида будет рада получить в мужья такого красавчика и тихоню, как их Кристель… Однако, едва Иде сообщили новость и для порядка спросили её мнение на этот счёт, неразумная девица побледнела и медленно осела на ковёр в глубоком обмороке. Её унесли из гостиной; фрау Вернер последовала за нею. Гостей попросили обождать. «У нашей девочки сейчас такие дни, что малейшее волнение выводит её из равновесия», — доверчиво объяснили сватам. Ждать пришлось больше часа. Гостям предложили кофе с чёрствыми пасхальными вафлями. Этот кофе имел прогорклый привкус, а вафли давно покрылись белым налётом. Однако Креспелям было не привыкать поглощать по будням постыдно залежавшийся товар, даже если к ним заглядывали гости. Они проглотили угощение без удовольствия и осудили в сердце скаредных хозяев, хотя и признали тотчас, что Вернеры — люди бережливые и благоразумные, — как и сами Креспели. Вот только эти канарейки и цветы, эти вышитые салфетки на комодах, эти штофные портьеры: зачем такие траты на чепуху?..
Креспели молчали, глядя на портрет Иды, написанный с неё ко дню шестнадцатилетия. Юная девушка была изображена в бархатном бальном туалете, который и по цвету, и по тяжёлой ткани, скорее, подошёл бы сорокалетней замужней даме.
Наконец, Вернеры вышли к сватам, ведя под руки свою дочь, бледную, как утопленница. Ида сделала книксен и едва слышно промолвила:
— Я согласна.
Она снова сделала книксен, и её увели.
Оставшись одна в спальне, Ида упала на колени перед кроватью, молитвенно сложила руки и стала умолять Бога пронести эту чашу мимо неё. Креспели, довольные заключенной сделкой, степенно направились домой.

А Кристиан, как мы помним, в тот же час поделился с братом своими планами. Вилли не ожидал от своего уравновешенного, покорного и правильного брата такой решительности и был тронут настолько, насколько могло вместить шаловливое сердце юного повесы.
— Конечно, если бы не положение, в котором оказалась Ева, — скромно подчеркнул Кристель, — я бы ни за что не решился идти наперекор родительской воле. Но мы связаны с Евой и словом, и действием… Которое совершила она ради меня, уйдя от чуждого ей и лицемерного опекуна. Ах, если бы ты знал, какое меня постигло разочарование в этом профессоре! Сначала я был о нём самого высокого мнения! Он казался таким бескорыстным, как настоящий добрый папенька дочки на выданье. Если бы не любовь Евы, не её смелая преданность, я бы так страдал из-за того, что…
— Этот жалкий философ оказался мелким негодяем? — усмехнулся Вильгельм. — Брось! Он обычный мужчина, не хуже и не лучше прочих. Настоящий негодяй был бы настойчивее. Радуйся, что все слухи о нём и о фройлен Еве оказались ложными.
— Спасибо тебе, брат! Ты умеешь поддержать в нужный момент, — уязвлённо отвечал Кристиан. — Но как, как сказать родителям?..
— Боюсь, что тут я тебе не помощник! Сам знаешь, в какой я сейчас опале. Они меня и слушать не станут! Моё заступничество только усугубит их гнев.
— Ах, ты опять начал играть!..
Действительно, несколько дней назад из кассы торгового дома «Креспель и сыновья» исчезла сумма в тридцать гульденов. Родители тотчас смекнули, что виновником пропажи и, говоря прямо, — вором сделался Вильгельм. Но он не признавал своей вины. Однако старшему брату открыл, что ему странным образом перестало везти на бильярде. Он в один вечер проиграл двадцать семь гульденов своему наставнику в игре. Долг чести потребовали отдать сразу.
Вилли решил, что деньги из кассы принадлежат в том числе и ему, ведь торговый дом именуется «Креспель и сыновья». Себастиан Креспель был иного мнения, поэтому сына перестали допускать в парадные комнаты, из столовой он был изгнан в кухню, где принимал пищу вместе с кухаркой и служанкой. Ирмгард досадовала, что изгнан не Кристиан, а Вилли, и подумывала, насколько вообще умела думать, как устроить такого же рода опалу для Кристиана, чтобы обедать и ужинать с ним за одним столом.
Поэтому теперь она стояла у дверей гостиной, с метёлкой для пыли — на всякий случай. Она вся обратилась в слух. И вот что она услышала, — хотя почти всё, что услышала, вылетело у неё из другого уха, и собрать всё это обратно ей не удалось:
— Думаю, Кристель, после такой новости тебе придётся искать место для ночлега. Если уж они за портрет, найденный под подушкой, хотели лишить тебя ужина, точно ты маленький мальчик… Теперь они не разрешат тебе ночевать в родном доме.
— А я даже рад, потому что ей тоже негде ночевать.
— Рад?! Если вам обоим негде ночевать, то придётся идти в городской сад на белую скамейку… Но это вас не спасёт: сторож выгонит вас в одиннадцать часов, запрёт ворота на ночь. И останется вам искать ночлега в жандармерии. Нет, дорогой. Я знаю одно местечко. Только вам надо будет подняться чуть выше — на Кройцберг. Там на хуторе живет старая вдова с четырьмя козами и парой коров. У неё в крестьянской хижине можно найти приют. Не бойся: место довольно чистое. Да, она принимает у себя контрабандистов. Один из этих гостей — её внук! Но сама она чиста, как слеза. Не побрезгуйте её кровом!
— Надеюсь, там не будет людей, которые не могут составить общества для молодой девушки? — с сомнением спросил Кристиан.
— Обещать не могу. Но гости к старушке жалуют нечасто. А вам сегодня выбирать не из чего.
— Не знаю… Если родители выгонят и меня, я могу там заночевать, но Еве там делать нечего, — заявил Кристиан.
— Ну смотри… На будущее я бы тебе советовал одно: уезжайте отсюда подальше! Во Франкфурт, Гамбург, Мюнхен, Париж, Санкт–Петербург, в Женеву, — куда угодно, но подальше от этого города ужасов.
Внизу послышался шум: это возвратились старшие Креспели. Кристиан невольно содрогнулся, — по очень старой привычке.

Глава 13,
в которой Шрекенбург изгоняет своих чад.

— Кристиан, ты почему не в конторе? — первым делом спросил Себастиан Креспель, хотя у него была для сына новость, прямо касавшаяся его дальнейшей жизни.
— Простите, отец! Я пришел сообщить вам одну важную вещь. Прошу вас выслушать меня.
— Штраф за самовольную отлучку в рабочее время, — сурово оборвал его отец. — Из жалованья твоего вычитаем семь гульденов. Анна, запиши в книгу.
— Хорошо, отец. Но послушайте…
— Нет, это ты послушай нас. Мы кое-что подыскали для тебя.
— Отец! Я пришел сказать вам, что женюсь.
— Вот как? Ты уже знаешь обо всём? Отлично! Мой старший сын всегда меня радовал! Он вырос единомышленником своих благоразумных родителей.
— Боюсь, что нет, отец… Боюсь, что вы с матушкой не одобрите мой выбор.
— Твой выбор?! Выбор? Как ты сказал?
Кристиан надеялся, что отец ещё ничего не знает о тяжёлой судьбе Евы Вольфхарт. Он думал выиграть время, чтобы успеть представить родителям Еву и смягчить их сердца, прежде чем они узнают об её общественном положении. Но Кристиан просчитался: в Шрекенбурге невозможно утаить даже иголки! Едва он заикнулся о своей тайной помолвке, о девушке, изображенной на известном портрете, едва он назвал её имя, — стало ясно, что отец уже знал об избраннице сына всё, и в мельчайших подробностях. Более того: родители по дороге от Вернеров успели услышать от соседей, что профессор Штубен выгнал из дому свою протеже «за её непростительное поведение»… Никто не знал в точности, в чём провинилась Ева перед своим патроном, но все были уверены, что вина её неслыханна и безобразна, коль скоро он выставил её на улицу простоволосой, в домашних туфлях. И это где? — У нас, в Шрекенбурге, где девушка из приличной семьи ни за что на свете не появится на улице одна, без сопровождающих! Одним словом, только что Ева успела совершенно потерять уважение Креспелей.

Не будем рисовать пред читателем долгой и шумной сцены, разыгравшейся в некогда тихой гостиной: пусть воображение его восстановит детали этой картины. Скажем только, что вскоре Вилли, попытавшийся вставить слово в защиту брата, был выставлен из гостиной, как нашкодивший кот. Добавим и то, что Анна Мария не произнесла почти ни слова, ибо привыкла общаться с сыновьями только через посредничество Себастиана. Она во всём была согласна со своим супругом и повелителем: её материнское сердце не было мягче и снисходительней сердца отцовского. Тронуть её было даже труднее, чем Себастиана, и на то были свои, очень давние причины!
Мы уже знаем, что мать Кристиана в своё время была девушкой выдающейся красоты, да ещё и с большим приданым. Но не только. Женившись на ней, Себастиан вскоре обнаружил, что, вдобавок ко всем своим достоинствам, она смышлёна и переимчива. В ней была и природная покорность — бессознательная покорность своему предназначению, как у служебной породистой собаки. После свадьбы Анна Мария тотчас покорилась своей судьбе — из безусловного подчинения воле родителей она, не размышляя, перешла в подчинение своему новому господину, как все её праматери сотни лет подряд. Быстро поняла она его нехитрые житейские требования, наладила его скупой, безрадостный домашний быт, установив в доме незыблемость прежних однообразных порядков. Справившись с этой первой задачей, юная Анна Мария принялась вникать и в торговые дела мужа. Постепенно, с азов вводил он её в курс коммерческих законов. До рождения первенца, не прожившего и двух дней, молодая хозяйка уже неплохо представляла себе рынок фарфора во всех немецких странах. С ней можно было и посовещаться о выгодности той или иной сделки.
С такой же сказочной быстротой сердце Анны Марии, как чистый лист бумаги, приняло и все нравственные правила супруга и повелителя. Попади такое прекрасное и обучаемое создание в руки человека мягкосердечного и просвещённого разумом, из этой молодой женщины могла бы вырасти многоплодная маслина милосердия, в чьей тени укрывались бы птицы. Она могла бы сиять мудростью и добродетелью и составить славу своего города. Но учитель ей попался жестокий, всю силу своего ума и наследственной страсти направивший на приумножение капитала. За отсутствием рассуждения, воображения и сопротивления воли, Анна Мария не просто переняла качества своего супруга, но и во многом превзошла своего учителя — во всём, что касается экономии средств и сердечных чувств. Этому очень способствовало и то, что один за другим у них умирали дети. Она родила более десятка сыновей и дочерей. Но выжили два сына — как было предначертано Провидением в роду Креспелей. Привыкая к утратам, Анна Мария научилась не иметь к своим отпрыскам никакой душевной или естественной привязанности. Если первенца она ещё горько оплакивала, горевала, была выбита его смертью из привычной колеи, — то каждая последующая детская смерть производила на неё всё меньшее впечатление и воспринималась как обыденный ход жизни. Значит, Богу не угоден лишний рот в этом доме, — думала она. Ведь Сам Господь печётся о приумножении их фамильного капитала, коим Он явно благословил их род! Он Сам же и помогает наращивать состояние.
Подрастающие сыновья с течением лет не вызвали в материнском сердце привязанности. В ее нраве было даже меньше слабостей и лазеек для смягчения, чем в нраве отцовском.
Ясное дело, Анна Мария была столь же непримирима к брачному выбору Кристиана, как и старший Креспель. К тому же её страшил стыд перед соседями, и страх усиливался от того, что уже состоялся сговор с родителями Иды Вернер.
Кристиан же был непреклонен, когда ему предлагали Иду вместо Евы. Сломить его волю не удалось: отступать ему было некуда. Сцена завершилась топотом, криками, изгнанием и полным разрывом между отцом и сыном. Отец, выгоняя Кристиана вон, пригрозил лишить его всех надежд на наследство, которое собирали расчётливые предки. Себастиан с раздражённым грохотом, слышным даже на соседних улицах, выбежал вон.
И в этот миг Анна Мария патетически и грозно промолвила — впервые за всё это время:
— Не для того я в муках произвела тебя на свет и вскормила! Ты разочаровал нас и лишил единственной надежды. Проклинаю тебя, непокорное и неблагодарное отродье! Прочь из этого дома!
Кристиан с мольбой упал к её ногам, но мать, не оглядываясь, покинула его.
Через несколько минут Кристиан, с саквояжем, где были его небольшие сбережения и только самое необходимое, покинул дом предков и направился к беседке, где поджидала его невеста. Там был и Вильгельм, уже успевший описать всё, что разыгралось в эти минуты в родительском доме. По совершенно убитому виду Кристиана оба поняли, что битва завершилось полным поражением. Кристиан обхватил голову руками и зарыдал, не стыдясь этого:
— Ева, Вилли, они выгнали меня прочь. А мать, — мать прокляла меня!
Ева тоже плакала. Плакал даже задиристый шутник Вилли. Наконец, он произнес:
— Она никогда нас как будто и не любила! Она никогда не оплакивала наших умерших братьев и сестёр! Бедная матушка! Душа её высохла, как чайный лист, не успев расцвести! Пожалей её, Кристель. Она больше, чем ты, нуждается в сожалении.
— Она никогда не была нежна с нами, — с горечью подхватил Кристиан. — Я старался быть послушным и кротким, чтобы заслужить её любовь. Но она одинаково не любила нас обоих.
— Да, — подтвердил Вилли. — Я это всегда чувствовал, потому и не ревновал их к тебе. Только это и сделало нас братьями, даже собратьями по несчастью.
— Сочувствие к тебе спасало меня от постоянного подхалимства, — продолжал Кристиан. — Я всегда понимал, почему ты постоянно паясничаешь и чудишь. Я никогда не злорадствовал, если они тебя наказывали. Я всегда хотел пробудить в них любовь к нам, но… я проиграл. Оставайся, Вилли: может быть, тебе удастся растопить их сердца?
— Ты смеёшься, брат? — уныло ответил Вильгельм. — После того, как они поступили с тобой, мне не нужна их любовь! Не нужны их деньги!
— Но что ты собираешься делать? Ты ещё так юн!
— Эх, братец, уж я-то придумаю что-нибудь, чтобы не умереть со скуки. Давай-ка лучше подумаем о вас. Отправляйтесь, пока не совсем стемнело, к той старухе на хутор. Пробудьте у неё несколько дней. А я тут подраздобуду вам деньжат на дорогу и сам заявлюсь к старой Эльзе на ночлег, чтобы быть вашим стражем в логове изгоев... Вы согласны, фройлен Ева, на эту вынужденную пастораль?
Ева кивнула. Они долго прощались и, уже уходя, Кристиан вновь зарыдал:
— Проклятие матери рвёт мне сердце!
Ева возразила:
— Думаю, она сама пожалеет о злых словах, сказанных в ослеплении гнева! Такие слова не имеют силы.
Не вдруг Кристиан ободрился, и тогда Ева оперлась на его руку, и они пошли под гору к городским воротам, стараясь не опускать глаз из-за мнимого стыда. К счастью, для большинства горожан было время ужина: на улицах почти никого не было, шрекенбюргеры в кругу своих многолюдных семей поглощали сыр и колбасы и готовились отойти ко сну, чтобы завтра в пять часов утра начать новый день, полный забот.

Глава 14,
в которой идеальная дружба начинает творить новый мир

Почти на самой окраине города, недалеко от ворот, за которыми маленькие домишки граничат с чётко нарезанными полями, Кристиан и Ева повстречали однорукого Каспара Коха. Он был точно ослеплён какими-то тяжёлыми мыслями. Увидев парочку, он едва не потерял равновесие и не рухнул на мостовую.
— Здравствуйте, Кох. Откуда бежите сломя голову? Как будто от профессора Штубена?
— Д-да, именно от него… Я бегал тут по природе, чтобы успокоиться… Ведь его соседи разнесли по городу, что он с шумом выгнал фройлен Еву. Мы все потрясены! Кинулись туда, но профессор отказал нам от дома! Мы не могли поверить… Но, кажется, это правда, — Каспар Кох низко поклонился Еве.
Ева была заплакана, но спокойна, голова её была покрыта тонким носовым платком с инициалами Кристиана. Её глаза с припухшими, покрасневшими веками, однако, светились тишиной и напоминали глаза с древних византийских икон. Кох взглянул на них, как на молнию, и тотчас отвел взор. Увидев Еву под руку с Кристианом, Кох начал догадываться о причине ярости Штубена.
— Это мой жених, известный вам Кристиан Креспель, — ответила Ева на поклон Коха.
Студент, в дополнение к прежним своим волнениям, был сражён новым известием. Впрочем, случилось именно то, чего постоянно ожидал и боялся каждый молодой гость профессора Штубена, и исключений среди них не было. Кристиан внимательно следил за выражением лица своего друга. Казалось, Каспар Кох, следуя природе, должен был воспылать лютой ненавистью к счастливому своему сопернику, ревность должна была вызвать в нём отторжение. Но это был идеалист до кончиков ногтей, столь же далёкий от натуры, сколь небо отстоит от земли. В нём вспыхнули совершенно противоположные чувства.
— Куда же вы в такой час? Уж скоро стемнеет. Есть ли вам, где укрыться?
— Нам некуда идти в Шрекенбурге. Идём искать себе ночлега за стенами ужасного города, — горько пошутил Кристиан.
— А, понимаю. Но что же будет потом? — Кох, провожая друзей, вместе с ними вышел за городские ворота.
— Потом, похоже, следует покинуть Шрекенбург навсегда.
Кох вдруг протянул руку Кристиану и воскликнул:
— Если вам понадобится шафер на свадьбе, я могу быть им! Но сейчас вы в большом затруднении. Думаю, вам и жить будет нечем. Но уже ничего не поделаешь…
Тут Коха словно осенило откровение:
— Знаете что! Поезжайте-ка в Веймар! Там, под сенью гения Гёте и герцогини Саксен-Веймарской, вы найдёте себе и пристанище, и дело. Знаете, там нет такого мракобесия и ханжества, как здесь… На всё там давно уже смотрят сквозь пальцы. И вам это только на руку.
Кристиан воскликнул:
— Неплохая идея…
— Я напишу Эккерману, — обрадовался Кох. — он поможет на первых порах. А фройлен Ева найдёт там многих соотечественников своей матери. Великая герцогиня — русская великая княжна. Недавно она выдала дочь за прусского короля. И думаю, из Веймара путь вам открывается и в Пруссию, и в Санкт-Петербург, — куда пожелаете. Если выберете последний, мы когда-нибудь с вами там встретимся.
— Что же вы будете там делать, Кох? — изумился Кристиан.
— Дело найдется. Мне рассказывали, что в Санкт-Петербурге немцы не то, что здесь. Здесь мы готовы съесть друг друга! А там наши соотечественники друг друга поддерживают. Они живут большей частью на каком-то острове, посвящённом святому Базилю. И там немцу не дадут пропасть только за то, что он немец. А я вам здесь, чем могу, помогу. Не хочу быть хуже русских немцев, протяну вам руку помощи.
Кристиан и Ева с изумлением смотрели на этого бесконечно доброго коренастого теолога в круглых очках. И думали: «Вот она, знаменитая немецкая священная дружба!» Распрощавшись с Кохом, Ева и Кристиан стали подниматься по крутой тропе на Кройцберг, а Каспар остался внизу. Козырьком ладони он защитил глаза от заходящего солнца и смотрел вслед этим прекрасным созданиям. «Только бы они успели до темноты!» —думал Кох, и сердце его билось до боли тяжело.
В ту минуту его нагнал барон фон Эспенхаузен:
— Ах вот ты где! Везде тебя ищу! Утешаешься, созерцая прекрасную природу. Немудрено. Новости ужасающие, хотя и ожидаемые. Бедная Ева! Да куда ты всё смотришь против солнца?
Каспар указал на пару, поднимавшуюся в гору. Карл Бартоломеус тотчас узнал фройлен Еву. Приглядевшись, узнал и Кристиана Креспеля.
— Видишь? — торжественно спросил Каспар. — Ева отдала своё сердце тому, кого сочла самым достойным из нас.
Барон тоже был ошеломлён и не сразу овладел с собой. То бледнел, то сгибался пополам, то выпрямлялся, — и так прошло с полминуты.
— Ну что ж… Такая, как она, не могла ошибиться. Куда они идут?
С вящей торжественностью Каспар ответил:
— Злобный Шрекенбург изверг их. Эти изгои бредут на ночлег в известное пристанище контрабандистов. К пресловутой старой Эльзе.
Барон глядел им вослед, меняясь в лице.
— Слушай, Кох, не место там такой барышне, как Ева! Пойдём-ка за ними, переночуем на сене у старой Эльзы. Будем оберегать их от любой неожиданности. А утром постараюсь устроить Еву к моей двоюродной тётке, надворной советнице фон Ц. Она ещё не успела пропитаться здешним злым духом. Хотя три года прошло… Овдовела и приехала в этот ад из Берлина — ради экономии средств. Кузин моих уже выдала замуж, девиц в доме не осталось, — так что нет у неё предлогов отказать Еве в пристанище. Да она и не ханжа.
Пока Карл Бартоломеус произносил свою тираду, оба друга следовали в гору, вслед за изгнанниками на расстоянии. Фигуры Евы и Кристиана маячившие впереди, вызывали в обоих какое-то кипящее сострадание. Друзья видели, что любовь этих молодых людей ещё не миновала стадии нежной дружбы, и даже не вступила в неё. В них заметна была взаимная робость. Время от времени Ева и Кристиан поддерживали друг друга под руку, помогая подниматься, и избегали смотреть друг на друга. Прежде им ещё не приходилось оставаться наедине так долго. Сейчас оба старались думать друг о друге одно и то же: «Он не оставит меня ни за что, он надёжный человек! Она сильная девушка, она поддержит меня во всём». Но даже со стороны было заметно, как невидимая сила судьбы давит им на плечи, затрудняя шаги, которые всё замедлялись. Кох и фон Эспенхаузен скоро почти нагнали их, хотя сначала значительно отставали. И тут Ева и Кристиан устало опустились на нагретые солнцем синеватые валуны на обочине. Оба изнемогли в своём пути наверх. Они начали взволнованную беседу, и друзья вынуждены были не просто попридержать шаг, но и остановиться, чтобы сохранить почтительное расстояние, не подслушать ненароком, о чём говорят влюблённые. Очевидно, Кристиан совсем обессилел от печали, и Ева нежно утешала и подбадривала его, застенчиво положив ему руку на плечо. А время шло.
— Солнце почти село! — беспокоился фон Эспенхаузен. — Им не следовало бы задерживаться долее.
— Тоже боюсь, что не успеем до полной темноты, — прошептал Кох. — Пойдём, напомним им о ближайшей цели!
Друзья из своего укрытия направились прямо к парочке. Кристиан с сомнением взглянул на барона. Но тот шёл на него с раскрытыми объятиями, и Кристиан радостно вскочил навстречу. Обняв Кристиана, Карл Бартоломеус провозгласил:
— Во имя священной дружбы, я тоже вступаю в число ваших вернейших помощников и защитников. Ночь мы проведём подле вас, чтобы никакие злые люди не могли причинить вам зла под чужим кровом.
— Как я рад видеть вас, барон! Вас обоих! — растроганно отвечал Кристиан. — Прошу вас, обращайтесь ко мне на «ты», во имя той священной дружбы, которую я чту не меньше вашего!
Дружеский союз был скреплён рукопожатиями, и они начали путь вчетвером. В пути Ева с Кристианом просили друзей помочь им смириться с жестокой судьбой. Эта просьба касалась главным образом Кристиана. Ева, сирота, давно привыкла к самым жестоким превратностям жизни, а Кристиан осиротел только что, в одночасье. Он рассказал друзьям о злобном проклятии матери, об изгнании из родительского дома, и признался:
— Я всегда, сколько хватало сил, старался быть смирным и покорным родителям. И до последней минуты надеялся, что всё обойдётся и образуется. Ведь я всегда хотел прямого, благословенного пути. Но что же получилось?.. Родители мои замыслили нехристианское дело, в коем я не могу участвовать. Ведь ради чего? Ради жертвы мамоне. Ради приумножения фамильного капитала. И я не могу им покориться! Они не просто запретили мне жениться на моей избраннице. Даже если бы Ева не избрала меня, даже если бы я не знал и не видел её, их жестокие планы были бы убийственны для всех. Ведь родители решили связать меня с несчастной девочкой, которая не просто не любит меня, но любит другого. Ради её приданого и наследства! Разве станет она счастливой со мной, видя ежедневно предмет своей страсти? Ведь это не лёгкая блажь, — с детства она всем сердцем привязана к моему брату. А такое ни искоренить, ни позабыть нельзя. Ну рассудите сами, можно ли покориться такому безбожному произволу? Они так грубо, так варварски распоряжаются судьбами и сердцами детей в угоду своим идолам!
Друзья согласились, что — да, конечно, в таком нехристианском деле участвовать не пристало. Барон ужаснулся:
— И это — тысяча восемьсот двадцать девятый год на исходе! А здесь, в Шрекенбурге, всё ещё царят средневековые нравы… Ну не хмурься, Кох, знаю, ты не считаешь умным, когда Средние века превращают в жупел. Но, согласись…
— Каспар, твоя мудрость сейчас мне очень нужна! — продолжал Кристиан. — В нашем роду принято изгонять одного из двух сыновей под любым предлогом, дабы не членить фамильного капитала. Не одну сотню лет все поколения Креспелей следуют этой замечательной традиции. Думаю, родители сначала избрали для этой цели Вильгельма, которого считали неисправимым лоботрясом и мотом, не умеющим ценить земное достояние. Но сегодня в их глазах моя вина против денег превзошла все вины Вильгельма.
Кристиан поведал о своём открытии, сделанном при чтении записей прапрадеда в семейной Библии.
— Было бы лучше всего разорвать этот порочный круг братской любовью и верностью… — Каспар Кох несмело начал высказывать мудрую мысль, о которой просил Кристиан. И в ту же минуту эта мысль нашла своё воплощение: снизу послышалась звонкая и радостная песня, которую повторяло многократное эхо. Юный голос точно забавлялся и играл с горным эхом, возглашая весёлые строфы: «Мой Кристиан…»
— Это голос Вилли! Лёгок на помине! — просиял Кристиан.
— Да, это его соломенная шляпа, — подтвердила Ева. — И смотри-ка, что у него за спиной!
Легко и скоро нагнал их юноша с корзинкой провизии и с футляром для виолончели.
— Ты забыл, братец, свою любимицу. Знаю, ты надеялся на меня и не ошибся! Так вот, сегодня мы с тобой и с виолончелью все вместе — не ночуем дома! Для меня это уже во второй раз!
— Не забыл я её, мою милую виолончельку, — возразил Кристиан. — Я знал, что ты непременно спасёшь её для меня!
Всем стало смешно и весело. Все шутили и смеялись, вынырнув из мрака размышлений о проклятиях и роке. Игрок и шалопай Вильгельм своим появлением разогнал тяжёлые тени над ними.

Глава 15,
в которой изгои принимают в гости изгоев

Так, подшучивая над оставленным позади городом ужасов, дурачась и напевая, добрались путники до хутора старой Эльзы. Его обитатели начали попадаться им заранее: чистые белые козы да пара тучных чёрно-белых коров. Подле коз друзья заметили и пастушку в белом чепце и бледно-розовом городском платье.
— С чего это старая щепка Эльза так раздобрела? — воскликнул Вилли.
Но через несколько шагов понял, что это не старая Эльза, а свежая молодка в интересном положении. Услыхав смех и молодые голоса, пастушка испуганно обернулась, и друзья увидели совсем юное простоватое личико с по-детски припухлыми щеками и с наивными фиалковыми глазами. Девушка подобрала юбки и, неуклюже ковыляя, помчалась к дому.
— Я узнал её! — продолжал Вилли. — Это же Мета, дочка часовщика Варкентина. Вот так да! Её родители разнесли по городу, что девочка уехала к тётке в Страсбург до самого Рождества. Вот так тётка! Не знал, что Эльза с ними в родстве. И вот так Страсбург! Но я не вижу собора! Кажется, я что-то смекаю…
Кристиан дёрнул брата за рукав, заметив, как опечалилась Ева, как отвернулись в сторону фон Эспенхаузен и Кох, делая вид, что рвут маки у обочины. В городе было известно, что старая Эльза зарабатывает ещё и тем, что на несколько месяцев принимает на постой оступившихся девушек. Что сюда присылают в нужный момент и повитуху Фридерику Шлосс, молчаливую суровую бабку, которая похоронила в себе много мрачных тайн Шрекенбурга, и даже пытки раскалёнными щипцами не смогли бы вырвать их из её уст.
Фридерика и Эльза были двоюродными сёстрами. Одна была в юности редкостным страшилищем, о котором слагали легенды, всё ещё ходившие в городе, — старой Фрици доселе пугали расшалившихся детей. Горбатая, с толстым бородавчатым носом, суровая старая девица до сих пор вызывала любопытство у мальчишек: они стайкой с подавленным смехом следовали за ней до дверей дома, где ожидалось пополнение, однако обзывать или обижать действием старую Фрици они остерегались. За уродливую повитуху некому было заступиться, но мальчишки испытывали перед ней необъяснимый, таинственный страх.
А вот благообразная и чистенькая старая Эльза, придя на городской рынок, нередко становилась жертвой шалостей уличных хулиганов. То булыжник шарахнет ей между лопаток, то вонючее яйцо разобьётся о висок. Эльза тихо плакала в ответ, утираясь платком, или бессильно грозила клюкой. Да, поделом ей было, поделом! Она давно не могла пользоваться у шрекенбюргеров тем же почтением, каким пользовалась её безобразная кузина Фридерика. А дело было в том, что в юности Эльза была нежной белокурой красавицей. Но грянул 1795 год, и за ним несчастья посыпались на бедную Эльзу. Нашествие французов лишило её и чести, и уважения в городе. Разъярённые сограждане изгнали вон юную Эльзу, милостиво разрешив ей поселиться на Кройцберге, в заброшенной хижине егермейстера. Французы ушли, оставив Эльзе кудрявую смуглую дочку с тонкими чертами лица. Сколько бед натерпелась Эльза! Совсем одна, с малышкой на руках, она не отчаялась, и вот к старости у неё было четыре козы и две коровы, добротный домик и просторная рига вместо заброшенной хижины. Во многом благодаря тому, что зажиточные родители приводили к ней её сестёр по несчастью, с просьбой позаботиться о дочках до разрешения их от бремени. А за хлопоты и за молчание платили Эльзе звонкой монетой. Кузина Фрици все эти годы не оставляла ни сестру, ни оступившихся шрекенбургских бедняжек, которые точно так же нуждались в услугах акушерки, как и почтенные матери семейств. Таким образом, в самые тяжёлые военные времена обе кузины не бедствовали: они оказались столь же нужными для горожан, как врачи и брадобреи.
Эльза вырастила свою крошку Михелину. И дочка что ни день напоминала ей живого и лёгкого, смуглого Жан-Мишеля, который когда-то осадой и штурмом завоевал непорочное сердце Эльзы. Тридцать шесть лет она не видела отца Михелины, но сердце её тосковало по нему, и с тех пор никто так и не смог растопить его. Беда обрушилась на Эльзу, когда её девочке сравнялось шестнадцать лет. Балованная, своевольная дикарка, выросшая на горе в полном уединении, видела и здоровую жизнь природы, и изнанку человеческих отношений. Но разобраться во всём этом пыталась, не прибегая к опыту матери.
Однажды она вернулась домой в буйном опьянении радости и заявила матери, что скоро станет королевой: молодой король страстно полюбил её, он женится на ней и увезёт в своё королевство. Она обещала тогда не забыть свою бедную мать, и размечталась, как вместе они будут жить во дворце и наряжаться по-королевски… Мать допытывалась подробностей, но Михелина молчала. Безумная радость её скоро сменилась жестоким и убийственным унынием. Она уже не пела, не ворковала, не бегала по горам, как молодая коза. Печаль давила эту смуглую дикарку к земле, так что вскоре она не могла ни выгнать коз, ни подоить корову, — только лежала, как раздавленная, и отмалчивалась. Даже слёз не было у неё. Эльза поняла, что и Михелина теперь нуждается в такой же заботе, как её гостьи — дочки шрекенбюргеров. В срок тётка Фрици приняла мальчика, и вроде всё сошло благополучно.
Но прошло три дня, и горячка забрала у Эльзы её сокровище, Михелину. Однако отчаиваться было некогда: внук был беспокойным и требовал своего. Две старые кузины выходили крошечного Михеля, поставили на ноги. Он рос таким же своевольным и необузданным, как Михелина, только ему недостаточно было дома и хутора, горы и пастбища, соседних деревушек, и даже Шрекенбурга. Душа Михеля рвалась далеко-далеко в широкий мир. В окрестностях этого черноглазого и юркого мальчика прозвали Мишелем-французом, или просто Французом. Здесь Михель считал себя чужаком и надеялся когда-нибудь найти своё место в бескрайнем мире. В пятнадцать лет он сошёлся с какими-то иностранцами, бежавшими из Польши и Италии, и в погребе старой Эльзы вместо съестных припасов появилось железо и свинец — стволы и патроны. А на чердаке под сеном — коричневые пахучие сигары и какие-то шкалики с крепкими напитками. Конечно, об этом никто не знал наверняка, но постоянно пускали слухи. Хутор Эльзы даже мысленно обходили стороной, понимая, что сюда может в любой момент нагрянуть на постой многоязычная рать во главе с юным Французом. Безвольная бабушка ничего не могла с этим поделать, только охать, плакать и ждать беды. В последние годы лишь самые смелые, точнее — безжалостные родители посылали на хутор Эльзы своих девушек, — родители, которым уже не дорога была оступившаяся дочь, у которых она вызывала брезгливость и желание отделаться от неё.
Вильгельм познакомился с Французом за биллиардом. Он столько интересного слышал о нём, так завидовал его вольной жизни, что решил приятельствовать с ним, сойтись поближе и своими глазами увидеть, что же происходит здесь, наверху. Как-то с видом заправского знатока впервые взял он из рук Михеля гаванскую сигару и закурил… но закашлялся так, что чуть не помер. Не получив никакого удовольствия, он всё же решился купить у Михеля подпольные дешёвые сигары, лишь бы проникнуть сюда, наверх. Познакомиться со старой Эльзой.
— Ну что же, — отвечал юный Француз. — моя бабка — чудеснейшая старуха! Она в сотни тысяч раз добрее и милее всех ваших шрекенбургских баб вместе взятых. Никогда и не перед кем она не гнула спину, не оглядывалась, кто что скажет о ней, не служила деньгам и не приносила им жертвы. Зато уж как она любит! Эх, Креспель, как она умеет любить! Она дышать на меня боится. Такого ты, я думаю, и в жизни не видал.
Вилли вздыхал и соглашался, что, да, мол, у них не принято любить до такой степени своих домашних.
— И вы-то считаете нас изгоями, — задиристо отвечал Француз.
Но Вильгельм заверял с жаркой искренностью, что он-то — не такой, как прочие шрекенбюргеры, что и сам он станет изгоем, это как пить дать. И что посему очень хочет заручиться дружбой изгоев, дабы не оказаться одному во вселенной, когда с ним или с его братом случится беда. Француз поверил ему — увидел, что этот одетый с иголочки бюргер не лукавит, и снизошёл до более близкого знакомства с ним, хотя «политических» тайн своих не выдавал. Эльза отнеслась к Вильгельму так же жалостливо, по-родственному, как к собственному своеобразному внуку, и обещала, если случится с ним или с его любимым братом какая невзгода, то она, Эльза, от них не отвернётся, что на неё можно рассчитывать. Всё это Вилли поведал Кристиану, Еве и рыцарям студентам по дороге на хутор.
Вот в какое место привёл их Вилли в тот вечер. Солнце уже зашло, и ночные тени легли на долину, в которой притихший Шрекенбург мерцал огоньками окон. Когда в сумерках напуганная Мета Варкентин влетела в дом и сбивчиво возвестила о пришельцах, Эльза как раз выходила поглядеть на коров. Старушка не выразила ни удивления, ни радости, ни огорчения. Стоически невозмутимо она кивнула и повела Еву в светёлку, уже занятую Метой. Кристиан остолбенел от такого поворота дел, на что Ева тихо спросила:
— Неужели это повлияет на мою нравственность? Или сделает меня хуже? Если буду так думать, — точно стану ниже всех на свете.
Молодым людям Эльза отвела ночлег на невысоком чердаке, куда как раз они с Метой целый день носили подсушенное сено. Обе женщины выглядели утомлёнными после дневных трудов. Гостей посадили за просторный стол, налили им парного молока. Вильгельм вынул из своей корзинки краюху тёплого шрекенбургского хлеба и бутылку сухого белого вина. За ужином рассказывали Эльзе о произошедшем сегодня с Евой и Кристианом событии — уже без горечи и злости, возмущения и ужаса. Они высмеивали поросёнка-профессора, который самоуверенно вздумал соперничать за сердце Евы с молодыми людьми, легко шутили о чёрствых родителях, проклинающих и изгоняющих своих сыновей, чтобы не членить состояние. Даже Кристиан забыл о своей печали — настолько ему было покойно, отрадно здесь, в бедном домике, рядом с возлюбленной, с братом и любимыми друзьями, в присутствии сдержанной Эльзы. Она была немногословна, казалась суровой, но в то же время такой вежливой и обходительной, точно всю жизнь была фрейлиной королевы. Прелестная Мета, застенчиво опустив фиалковые глаза, молча прислуживала гостям и внимательно прислушивалась к разговору. Ужинать отказалась и вина не пила. Она села у холодной печи и, отвернувшись, то и дело вытирала глаза краем фартука. Мета прятала лицо за оборками чепца, но Эльза поняла, что девочка снова плачет.
— Метеляйнхен, устала, бедняжка! Возьми хлеба с молоком в светёлку и ступай отдыхать, — мягко приказала Эльза, подавая своей протеже кружку с молоком. Мета присела и удалилась. Эльза вздохнула: — Так и рвётся работать, удержу не знает. Весь день принимала у меня сено наверху. Еле сняла её с чердака. Так боюсь, что оступится на лестнице! А ведь была белоручкой. Говорит: нельзя мне теперь сидеть без дела, иначе беда со мной будет… Скорей умру от тоски, чем от своего несчастного положения. Ах, беда, и родители к ней немилосердны…
После ужина Ева тоже почувствовала здоровую усталость и сонливость. Теперь она испытывала покой и солнечную радость, как будто все страхи перед неизвестным будущим остались позади, и она оказалась в руках Небесного Отца. Откланявшись, она поцеловала Кристиана в щёку — при всех, и удалилась отдыхать вслед за Метой.
Мета ещё не спала и тихо плакала. Она молча смотрела, как при тусклом свете свечки Ева снимает своё дорогое шёлковое платье, вешает его на спинку дубовой кровати, складывает привязные внутренние карманы под подушку, распускает и расчёсывает роскошные каштановые волосы и заплетает их в длинную косу. Когда Ева, наконец, улеглась рядом, Мета приподнялась на локте и, глядя на неё блестящими от слёз глазами, сказала:
— Ева, я знаю твою историю. Я так хочу, чтобы ты была моим другом! Ты не оттолкнёшь меня?
— Конечно, нет!
— О, тогда выслушай и мою историю. Иначе она разорвёт мне сердце. Только погаси свечку, иначе я не смогу…
В полной темноте Мета начала рассказывать обычную историю, сотни раз описанную поэтами. То была история Маргариты, чистой голубки, которую выследил коварный Фауст и следовал за ней повсюду со своими льстивыми речами — и на рынок, и в церковь, и на пикники. До тех пор, пока она не лишилась собственной воли, пока не забыла все свои крепкие принципы и страхи перед страхом потерять его навсегда. Фауст Меты был не маститым учёным, а молодым студентом-медиком. Ах, как он любил её! Никто никого так не любил, как Зимон Кранц любил Мету Варкентин. До той минуты, пока она не призналась, что с ней что-то не то происходит… В ту же минуту Зимон Кранц стал суровым и чёрствым. Он сказал, что у него есть такой рецепт, — он может дать ей такое подпольное «лекарство», после которого у неё всё пройдёт…
— Ну что ты, Зимонхен, а если я попадусь за детоубийство, — не миновать мне тюрьмы и сумы, — испугалась Мета.
— Не бойся! Обещаю: если всё раскроется, я возьму всю вину на себя, — заверил Зимон Кранц.
Но Мета уже не верила Зимону Кранцу.
— Нет, Зимонхен, Господь-то всё видит! Его-то я не смогу обвести вокруг пальца. Он взыщет с меня за такой грех. Нет, и так я грешна, не буду добавлять к своей вине ещё более страшную вину.
Мета заплакала, а Зимон Кранц принялся раздражённо насмехаться над её темнотой и мракобесием, богохульствовать. Тогда у Меты открылись глаза на то, что она — одна в целом свете, что нельзя было верить льстивым речам Зимона Кранца. В исступлении Мета бросилась домой и призналась матери, как её обманули. Мать избила её от души. Отец задерживался до ночи: налаживал механизм курантов на башне ратуши и вернулся домой ближе к полуночи, сердитый и голодный. Узнав о горе своей дочери, часовщик Варкентин рвал и метал, но злился он не на свою девочку, а на подлого Зимона Кранца.
— Я призову его к ответу! — рычал часовщик. — Он женится на тебе, или… или… о, что я с ним сделаю! Кровяная колбаса! Скотина! Щенок!
Но Мета уже не хотела идти за Зимона Кранца — она уже разглядела всё его лукавство, всю подлую мизерность его души. Он готов был своими руками истребить собственное чадо, а отвечать за это предстояло одной Мете!.. Нет, на всю жизнь намертво связаться с таким безбожником Мета уже боялась. Однако Варкентин наутро потащил несчастную, совершенно убитую дочь на квартиру к Зимону Кранцу — в мансарду, куда тот приводил обольщённую девушку, сломив её страх и сопротивление бесконечным обманом. Хозяйка, у которой квартировал Кранц, внимательно взглянула на Мету, на часовщика и понимающе ухмыльнулась:
— Опоздали, папаша. Кранц сейчас уехал. Собрал вещички, расплатился — и поминай как звали.
— Что? Как? Когда успел? Полшестого утра!
 — Так на почтовом дилижансе в пять уже отправился… от «Золотого яблока». Хотите — догоняйте. Но вряд ли он вернётся. Нашли дурака.
— Ах, проклятый бастард! Лис! Подлец! — ругался Варкентин по дороге домой. — Ничего, дочка, мы найдём отца твоему ребёнку. Надо искать вдового с кучей ребятишек, такой не откажется. Ты же у меня умница, золотые руки, да и из себя — свежая розочка. Спелое яблочко.
Слушая такие речи, Мета была ни жива ни мертва. Выйти замуж за чужого человека, которого ещё не полюбила, она боялась хуже смерти. Уже узнав, что такое любовь, она не могла согласиться на такой шаг. Дома она бросилась отцу в ноги:
— Отец, не отдавайте меня за незнакомца, за старика! Если вы с матушкой любите меня хоть самую малость, пощадите! Оставьте у себя! Я буду вам прислугой, рабой, только не гоните меня в чужой дом.
Но горькие слёзы Меты, хоть и тронули отцовское сердце, не могли изменить его решения:
— Э, дочка, при чём тут «любите — не любите»? О чём это ты? Оставить тебя при себе с твоим ублюдком? Нет, дочка, так не делается.
Мета стала чахнуть и ежедневно молить Творца избавить её от замужества с нелюбимым. На её счастье, квартирная хозяйка Зимона Кранца в тот же день разнесла по городу, как студент водил к себе дочку часовщика да внезапно умчался прочь, и в тот же час заявился часовщик с дочерью, разыскивая его.
— Видать, теперь Варкентин будет искать другого дурака, чтобы подсунуть ему готового наследничка! Ха-ха! — так заключала свои речи болтливая баба. И шрекенбюргеры кивали в знак согласия.
Поэтому не было ни одного вдовца и старца в Шрекенбурге и в окрестностях, кто бы обрадовался такому свату, как Варкентин. Бедняжке Мете проходу не давали, осыпая её насмешками и бранью. Даже дверь вымазали дёгтем. Ничего не оставалось часовщику, как отправить дочку «к тётушке в Страсбург». Кем на самом деле была эта «тётушка», наши друзья увидели… Но для Меты жить у старой Эльзы оказалось нечаянным счастьем. Эта сдержанная, немногословная старуха была неподдельно сострадательна к Мете; не было в её сердце и тени той надменности безупречных праведников, которой шрекенбюргеры унижали несчастную девушку, совершившую ошибку по неопытности и незнанию жизни. Как могла, Мета трудилась и служила Эльзе — из благодарности за её доброту, и чтобы забыть своё горе и страх перед будущим.
Ева внимательно слушала свою первую в жизни подругу
— Вот так и живу я тут, на горе, — вздохнула Мета, обвивая белой рукой шею Евы. — А плачу я оттого, что отнимут у меня моего ребёночка и отошлют в сиротский приют, если не смогут меня «пристроить» к какому-нибудь старику… Вот и думаю о горькой доле, на которую отдадут мою кровиночку… сиротинушку… так и тоскую, и реву каждый день.
Ева невольно заплакала сама, так разболелась у неё душа от жалости к Мете. Та вытирала слёзы простынёй и приговаривала:
— Уж лучше навсегда остаться с маленьким у старухи Эльзы и быть ей служанкой! Пастушкой! Как думаешь, Ева, можно так? Ведь Эльза так мной довольна! Говорит, что одно ей во мне не нравится: никак не может заставить меня отдыхать…
— Родители властны над детьми, особенно здесь, в Шрекенбурге, — задумчиво отвечала Ева. — Но, может быть, правда: если Эльза наймёт тебя, то есть даст место под видом прислуги?.. Надо спросить у наших друзей, студентов, которые изучают право. Тогда уж, наверно, никто не посмеет распоряжаться судьбой твоей и судьбой малютки.
Как же обрадовалась Мета! Оказывается, всё просто!
— О! Эльзе стало трудно без помощницы! Она, говорит, старая стала. Подумай, ведь ей, страшно сказать, уже больше полувека! Она меня оставит, оставит у себя!
Как сумасшедшая, Мета целовала Еву. Обнимала и целовала свою подушку, набитую сеном и источающую мятный дух, пищала от восторга, хихикала и не могла успокоиться. Словно гранитная скала сорвалась с её души и загремела в адскую бездну. Впервые за долгие месяцы Мета засыпала счастливой и беззаботной, как в детстве. А Ева не могла заснуть — тоже от радости и сияющей надежды. Она слушала, как гудели голоса юношей в большой горнице: друзья ещё сидели за столом. Порой и Эльза подавала краткую реплику. Но потом всё стихло, а Ева всё не спала, слушая дыхание Меты и звон кузнечиков за окошком.

Глава 16,
в которой друзья размышляют под звёздным небом

Пока новоявленные подруги секретничали, молодые люди продолжали трапезу за дубовым столом. На столе всё ещё стояла корзина с запасами и большая бутыль белого. Эльза подоила коз, принесла гостям ещё тёплого молока в крынке и голову козьего сыра из чулана, — «если молодые господа студенты благоизволят отведать и это скромное угощение». Друзья кромсали куски от сырной головы огромным кухонным ножом, запивали тонкие твёрдые ломтики вином и нахваливали. Да, они благоволили к угощению, к этому бедному, но уютному домику, к обходительной старухе Эльзе. При ней они говорили о простых вещах: о нравах её родного города, о профессоре Штубене, о студенческой братии, — в массе своей хорошей и верной друг другу, чаще всего готовой душу свою положить за други своя. Говоря между собою, друзья невольно адресовались к чистенькой старушке, сидевшей в сторонке, за вязаньем тёплого покрывала из козьей шерсти. Эльза заметила, что Кристиан среди этих четверых — как будто именинник, в честь которого всё и происходит, вокруг которого всё и вертится.
— Сколько надо, молодые люди, столько и живите, — говорила она, глядя на Кристиана. — Мой Михель вас не побеспокоит. Не знаю уж, где его нынче носит… Давно пора бы ему чему-то научиться, ведь ему уже скоро восемнадцать, а он ещё ни ремесла себе не выбрал, ни мастера. А его карбонарии и поляки нечасто сюда жалуют… Живите, голубчики, живите, я дорого не возьму со студентов — ничего не возьму!
— Я не студент, — отвечал Кристиан смущённо. — Да, при всём моём желании, не студент.
— Вот как… — вздохнула Эльза, качнув крыльями чепца, как грустная белая птица.
— Да, и никогда-то надежды не было, а теперь и вовсе не осталось. Да и поздно уже, — отвечал Кристиан.
Друзья в последний раз чокнулись глиняными кружками с вином и закусили твердым козьим сыром. Они видели, что старуха утомилась за день, и только врождённая тактичность и вежливость заставляет её сидеть с ними, утруждая слипающиеся глаза. Вот уже и седые кудряшки выбились из-под крахмальной оборки, точно просились скорее на волю — отдыхать. Пожелав Эльзе покойной ночи, друзья вышли на вольный воздух.
Кристиан подумал, что никогда не бывал ночью за городскими стенами. Сейчас выпитое вино, шумевшее в голове, участливость старушки и тёплая дружба товарищей, а также мысль о том, что та, которая так долго была недосягаемой мечтой, спит сейчас совсем рядом, в этой звенящей тишине… и находится теперь в его руках, в его власти, и зависит только от его благородства… Всё это согревало душу разумной радостью. Взяв лампу, друзья пошли к лестнице на чердак. «Только погасите лампу на пороге! — велела Эльза. — Сено найдёте и без лампы, там всё им завалено».
Лесенка, ведущая на крышу, имела всего несколько ступенек — с этой стороны сплошная стена дома упиралась в склон горы. Друзья погасили свет, нырнули в сено, но им не спалось.
— Чуете, какое странное сено? Что за запах? Точно это сухая конопля, — удивился Вильгельм.
— Э, нет, — заявил бывший пастух Каспар Кох. — К аромату сена тут примешивается вонь весьма крепкого кубинского табаку. Должно быть, карбонарии под застрехами прячут всяческую контрабанду.
— Надеюсь, мы не взлетим на воздух?..
Да, не спалось. Друзья вышли под открытое небо и уселись на пороге чердачной двери. Над ними, словно опираясь на низкие горные гряды, нависал бездонный звёздный свод. Казалось, звон кузнечиков, доносился не только из благовонных трав, но и от дальних созвездий. Вот по головокружительному куполу пролетела мерцающая звезда: дело было к осени.
— «Звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас» , — фон Эспенхаузен мечтательно проводил падающую звезду цитатой из Канта — всем известной цитатой. Её не знал только Вильгельм. Заразительно зевнув, он пробурчал:
— Ну всё, начинается… Кто бы мог подумать! Моя первая ночь вне дома прошла рядом с грязной старухой, торговкой хворостом. И вторая тоже — не с нежной красоткой, а с возвышенными философами.
— Надеюсь, эти часы изменят твои давнишние намерения, — особенно история несчастной Меты! — воскликнул Кристиан. — Жертвами легкомыслия становятся глупые, доверчивые девочки.
Вильгельм перестал зевать и воодушевился:
— А что, господа философы, теологи?.. Кто из вас готов жениться на ней и спасти её от ада на земле, который устроят бедняжке наши шрекенбюргеры? У вас был бы и ребёночек готовый…
Фон Эспенхаузен сначала скривился: этот молокосос, дурно воспитанный или нарочно изображающий из себя циника, неприятно поразил его чувства. Но Вилли был родным братом такого светлого человека, как Кристиан Креспель. И, чтобы не огорчить Кристиана, фон Эспенхаузен решил ответить искренне и рассудительно:
— Ваша идея кажется милосердной, но только на первый взгляд. Лично я не могу жениться на ней. Я не получил бы на это разрешения, а родные мои лишили бы меня всего. Тогда Мету с ребёнком ждала бы нищета в обществе нелюбимого человека.
Каспар Кох отозвался:
— Правильно, Карл. Тем более, ты не любишь её, и ещё неизвестно, сможешь ли полюбить со временем. Я, например, поставил крест на своём личном счастье. Сегодня окончательно понял, что Бог требует от меня принесения Ему всей моей жизни, без остатка. Прежде я об этом только догадывался, и, наконец, уверился. Поэтому сегодня я весел, как ребёнок. И да, Карл Бартоломеус, я уверен: когда нет надежды соединить свою судьбу с той, которую ты чтишь и любишь всей душой, — жениться на другой — безумно. И бессердечно. Это несчастье для всех.
Кристиан молчал, понимая, что ради него друзья отказались от борьбы за сердце Евы. А Вильгельм запальчиво заявил:
— Вот я, любезные друзья мои, готов предложить прелестной Мете свою руку, и даже своё сердце! Всё равно окажусь где-нибудь на чердаке или «сдохну под забором», как пророчил наш добрейший дедушка. Который, кстати, держал нас впроголодь. Да, всё равно не быть мне добрым шрекенбюргером, а быть мне бестолковым поэтом, не пишущим стихов, как называет меня мой любимый братец. Уж лучше завести себе хорошенькую жёнушку, да и дитёнка в придачу, убить двух зайцев. И ради неё стать батраком, не дожидаясь, пока уснёшь в подворотне и не проснёшься… Уйти из этого города, ну его совсем… с его бильярдами и покерами, с его кислыми рожами и торговцами-фарисеями.
— Опять ты об этом, Вилли, — кротко заметил Кристиан.
— Да, Кристель. Ужели ты думал, я останусь у маменьки с папенькой без тебя? И стану паинькой, чтобы получить твоё наследство? Разве ты меня не знаешь? Я тоже не вернусь под родительский кров. Пусть сами ищут, кому отдать свой фарфор и лавку, свой дом и свои тысячи, будь оно всё неладно… А Мета мне очень по сердцу. Век бы на неё любовался.
— И в вас совсем нет филистерского предубеждения против неё? — с уважением спросил фон Эспенхаузен.
— Нет! Я знаю наших городских девочек, а вы нет, барон. Представляете, как их воспитывают? Как сказочных феечек, — так, чтобы они ничего не знали о жизни. Это для того, чтобы поменьше думали о любви и побольше — о долге. А потом родители отдают такую наивную фею по своему усмотрению — грубому животному на растерзание. Всё ради «состояния», ради идола мамоны! А коли такая бедняжка будет обманута по неведению — издеваются над ней, точно она уже и не дочь им, и не человек… Посему вина Меты гораздо меньше моей вины, и я ей не судья.
Кристиан в темноте нашёл руку брата и крепко сжал её в знак братской любви. Неужели меньшой брат сегодня тоже принял решение? Не впервой он говорит о бегстве в деревню. Неужели этот шутник на сей раз серьёзен?..
Вновь воцарилась звенящая тишина, и только бездонный кладезь звёздного неба громко, неотступно возвещал друзьям всё о том же «нравственном законе внутри нас». Дыхание вечности, помимо воли, проникало в сердца.
— Подумать только, прежде я думал, что не смогу пережить этого дня, — сказал Каспар Кох. — Мне всё казалось: в тот день, когда пойму, что вся моя жизнь посвящена только Богу, сердце во мне разорвётся от боли. А всё оказалось иначе. Теперь понимаю, что значат слова из Евангелия о друге жениха. Помните? Имеющий невесту есть жених, а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха. Сия-то радость моя исполнилась . Кристиан! Получается, я тебе — истинный и искренний друг. Даже не ожидал от себя! Это вечное утешение, дар тихой, совершенной радости был знаком мне только в детстве. С тех пор я искал и искал её всюду. И в военных подвигах, и в знаниях, и в теологии, и у мудрецов века сего. И вот — вдруг обрёл!.. Чудеса…
— Радость, пламя неземное,
Райский дух, слетевший к нам!
Опьянённые тобою,
Вы вошли в твой светлый храм.
Ты сближаешь без усилья
Всех разрозненных враждой,
Там, где ты раскинешь крылья,
Люди — братья меж собой!  — фон Эспенхаузен начал с воодушевлением декламировать «Оду к Радости». Кристиан теперь помнил её наизусть, и подхватил. Потом барон продолжил мысль Коха:
— Но более удивительно, Кох, что и со мной произошло то же самое. Я думал, навсегда стану Рыцарем Печального образа. Но нет, так отрадно мне не было никогда. И после этого, если кто будет мне толковать, что моя идеалистическая философия — заблуждение, ошибка разума, о, я отвечу им, что у меня есть опытные доказательства! Которые для них — ничто, но для меня — всё! Точно так же, как ты, Кох, наконец, встретил живого Бога в сердце своём, Бога Авраама…
— Совершенного Бога и совершенного Человека, Иисуса Христа, — уточнил Кох.
— …Так и я для себя нашёл — продолжал Карл Бартоломеус, — подтверждение тому, что только добродетель делает человека совершенно счастливым и приближает к трансцендентному Абсолюту.
Вильгельм дружелюбно паясничал:
— Итак, в сей знаменательный день каждый получает по сердцу своему. Теолог — своего живого Бога, философ — абсолютное Божество, возвышенный Тамино — свою Памину, а глупый болтун Папагено — свою Папагену и детишек!
— Я получил то, чего не смел и добиваться… на что не смел и надеяться, — сказал Кристиан. — Не оставляет меня чувство, что я — самый недостойный из всех нас…
— Именно за эту мысль Любовь стала твоей наградой, — заверил Кох. — Да! Гордым Бог противится, а смиренным даёт благодать .
— Господин профессор, — иронично обратился Вильгельм к Каспару Коху, — скажите, если всё совершается по незыблемому, справедливому закону мироздания… есть ли и у меня надежда получить любовь моей Дульсинеи?
— Молод ещё, — с сомнением ответил Кох, скосив глаза на Вилли.
— Мне через четыре дня восемнадцать! — хвастливо объявил тот. — А до восемнадцати — ни-ни! Это я обещаю. Думаю, папаша Варкентин будет безумно рад такому зятю! Всё лучше, чем вообще ничего. Однако меня другое волнует: успеет ли Мета меня полюбить и пойти под венец без принуждения?..
Мальчик очень смешил двух друзей-студентов, они неприкрыто хихикали над его бравадой. Кристиан вступился за брата:
— Ну что поделаешь, друзья, таков он, наш Керубино! Зато хотя бы не графоман. Наоборот — поэт, который не настолько владеет немецким, чтобы начать писать стихи. Но пытается писать их методом жизнетворчества.
— Будем к нему снисходительны! — призвал Каспар Кох. — Дерзай, поэт! Воюй за сердце своей дамы. Однако не мне тебя учить…
— Дамы! Дамы! — засмеялся Вилли. — Была бы она дамой, я бы за это не взялся. А что скажете вы, барон?
— Думаю, кратчайший путь к сердцу девушки — это делать ей как можно больше добра и молчать о своей любви.
— А что скажет мой братец?
— Я согласен с бароном, — ответил Кристиан. — Но тебе для этого понадобится время. Пусть же отныне время работает на тебя! Пользуйся им.
— Мне спешить как будто некуда, — зевнул Вильгельм.
Кристиан дважды ткнул его локтем в бок. Этот жест у них с детства означал предупреждение: не считай себя пупом земли, не перетягивай всё внимание на себя!
— Какие-то вы все… на удивление трезвые! Умеете пить, — хихикнул Вилли и демонстративно умолк.
— Уж и до рассвета недалеко, — заметил фон Эспенхаузен. — И мальчик хочет спать. Пойдёмте.

Глава 17,
в которой проступают горизонты будущего

На чердаке душно пахло сеном и звёздного свода не было видно. В тот самый тихий час ночи и кузнечики прекращают свою бесконечную песнь. Друзьям всё не спалось: многое ещё требовалось обсудить. Фон Эспенхаузен сказал:
— Итак, надо действовать. Если моя тётка примет Еву под своё крыло, нам удастся оформить её отъезд в Веймар. Но надо продумать, как устроить поездку в Саксонию для Кристиана.
Вильгельм отозвался тотчас:
— Слушайте, а помните, у Гёте мой тёзка Мейстер отправился в путешествие — выбивать деньги из должников своего отца-купца ? Да так и пропал с концами! Так вот, у меня весь день зреет идея. Буду убеждать отца отделаться от Кристиана, выслав его куда подальше отсюда, подальше от «искусительницы». Для этого надо будет выправить документы. Уверен, он пойдёт на это, у нас принято — одного из двух сыновей высылать подальше. Думаю, отец не захочет, чтобы изгнанник болтался тут у всех на виду… Завтра же… точнее, уже сегодня — начну уговаривать отца. А сам возьму — и в благодарность у них не останусь! Пойду в батраки. Пусть ломают голову, кому достанутся их подушки, перины, супницы, ножи и вилки, скатерти, простыни, вазы, сундуки, шкафы, золото, банкноты, стены, крыша, двери, замки…
Зевая, Вилли перечислял всё, что всплывало у него в памяти. Тут вино начало действовать на него, на самого юного. И, уютно развалившись на сене, Вильгельм погрузился в глубокий сон. Перед этим он представил испуганное лицо Меты Варкентин, когда она впервые обернулась к пришельцам — широко распахнутые яркие глаза, приоткрытые губки… И во сне ему снилось это милое лицо, этот ротик, который тянулся к нему… «Мета, Мета, я буду тебе верным мужем!» — заверял Вильгельм и улыбался. Его улыбки никто не видел — было темно.
— Какой забавный Керубино! — воскликнул фон Эспенхаузен. — Но кто же тогда останется в Шрекенбурге после отъезда фройлен Евы? Ты, дорогой Кох, очевидно, заглядываешь за горизонт и ищешь себе другого пристанища.
— Да, надеюсь, отправлюсь с Кристианом повидать своего товарища Эккермана. Посмотреть, чем дышит Веймар, пока ещё жив великий Гёте, и что из себя нынче представляет Йена… Теперь, когда там нет ни Шиллера, ни Фихте, ни Гегеля, ни Шеллинга, ни Гумбольдта, ни Шлегелей, ни Новалиса, ни Тика, ни Ваккенродера, ни Шлейермахера… (Друзья уж было думали, что и Каспар погружается в сон, как Вильгельм, но он продолжил:) уф… Никого! И надо бы узнать, что там теперь с буршами…
— Да, Гёте оказался мощным магнитом, — вздохнул фон Эспенхаузен. — Но он ведь уже стар. Говорят, к нему теперь невозможно пробиться. Значит, ты надеешься на своего Эккермана… Может быть, даже увидишь кого-нибудь из придворных.
— У меня нет такой цели, хотя… мне обязательно надо увидеться с кем-нибудь из русских и всерьёз заняться языком. Это нужно для моей веры.
— Ясно! Тебе уже недостаточно греческого! Я давно подозревал, что ты подумываешь сменить веру, — вздохнул Эспенхаузен. — То я опасался, что ты станешь гернгутером . Потом ты говорил, что очень могло бы порадовать фройлен Еву, если бы ты принял веру её матери. Но теперь?..
Кристиан доселе скромно хранил молчание и слушал рассеянно, но тут он весь превратился в слух.
— Нет, Карл, ради одной только Евы не стал бы я менять веру, за кого ты меня принимаешь? Это слишком серьёзный шаг. Но рассуди сам, рассмотри мои соображения. В восточной Церкви доселе есть монахи, которые изучают не схоластику, а деятельный путь живого Богообщения…
— Зачем тебе монахи, милый Кох? Сколько сотен лет мы прекрасно обходились без монахов, без дармоедов — как принято мыслить у нас.
— Тебе всё шуточки! — проворчал Кох. — Я не говорю, что у них там все монахи знают путь к живому Богу. Но ходят слухи… и я знаю точно, что есть такие, которые обрели у Него благодать. Совершенно так, как Ной или Давид, — как сказано о них в Писании… то есть Бог и тогда, и теперь — Тот же ! Да, Карл Бартоломеус, Бог во все времена один и Тот же. Мы перестали это понимать! Нам, в наше рационалистическое время, в это трудно поверить… Почему-то мы разучились совмещать знание и веру и сталкиваем их не на жизнь, а на смерть. Но, о чудо! — даже теперь есть люди, подобные пророкам или древним отшельникам. Да, Карл, я слышал: там, в России, такие люди есть, пусть их и немного. И я должен увидеть хоть одного такого свидетеля! Я точно знаю, что найду его, и буду искать его, сколько будет сил.
Кристиан воскликнул:
— Каспар, значит, ты когда-нибудь отправишься в Россию? Ты чувствуешь, что тебя судьба ведёт именно туда, на родину Евиной матери?
— С Востока свет, друзья мои! — заключил барон фон Эспенхаузен. — Чувствую, наш Кох замыслил сделаться греческим или русским монахом! Вот неожиданный поворот событий. А если уж наш герой что считает своим призванием, — ничто его не остановит. Естественно, в Шрекенбурге и я не останусь: без нашего Коха всё здесь померкнет, утратит для меня смысл. Но мне-то, с моей философией, никуда дороги нет. Кому я могу пригодиться, кроме родненьких немцев? Даже тем русским немцам, что на острове святого Базиля, я нужен, как прошлогодний снег. Правда, Кох? Однако, давайте спать: Guter Rat kommt ;ber Nacht, утро вечера мудренее.

Наутро Вильгельм проснулся раньше всех: ведь он и заснул гораздо раньше товарищей. Сквозь сладкий сон он уловил стук вёдер, мычанье коровы, приветственное козье блеяние, серебристый голос Меты, понукавший скотину. Едва рассвело, солнце ещё не встало. Бодро вскочив, юноша стряхнул с рыжих кудрей, с одежды приставшее сено и бросился вниз. Перед ним была такая милая пастораль, что он не сразу поверил собственным глазам. Всё в том же платье цвета увядшей розы, в белом чепце с розовой лентой, Мета вела коров со двора. Туман ещё не рассеялся и густыми растянутыми клочьями лежал на долине, ожидавшей восхода светила. Пастушка от утренней прохлады куталась в серую шаль из козьей шерсти. Вильгельм увязался за Метой на расстоянии. По пути он рвал ещё не раскрывшиеся, спящие цветочки, и когда нагнал пастушку с её маленьким стадом, у него было, что вручить ей. Но он не сразу проявил себя: он наблюдал за девушкой. В тот волшебный миг из-за гряды низких гор выкатывалось алое солнце, и Мета, подняв ладони к глазам, любовалась им. Сзади её фигурка казалась по-девичьи изящной и без слов выражала благоговение и священный восторг. Мета даже простёрла руки к взлетевшему солнцу, и так замерла на несколько мгновений.
Вилли не мог отвести взгляд от её силуэта, от солнца, от долины, окутанной простынёй белого тумана, который начал расточаться под розовыми лучами. И тут Вильгельм решился. Неслышно подкравшись, он сунул девушке жалкий букетик из спящих цветов. Мета вскрикнула, но тотчас усмехнулась:
— А, это ты, главный сердцеед детских балов Шрекенбурга?
— Ах вот какого ты мнения обо мне, Мета Варкентин? Ну, сам виноват, — смиренно начал Вильгельм. — Но у меня к тебе серьёзный разговор. Один добрый человек посоветовал мне: чтобы завоевать твоё сердце, я должен делать тебе как можно больше добра, но молчать о своей любви. Я решил так и поступать. Но у меня нет времени! У нас с тобой нет времени! Поэтому я решил начать с другого конца…
— Завоевать моё сердце? — искренне удивилась Мета. — Зачем это?
— Потому что я влюбился в тебя без памяти, как только увидел.
— Как только увидел? Что-то ни на ёлках, ни на других детских праздниках ты никогда этого не показывал. И явно не отдавал мне предпочтения.
— Не отдавал, потому что жалел тебя, не хотел беспокоить раньше времени. Хотя считал тебя самой хорошенькой девочкой в городе ужасов. И влюбился по уши, когда увидел тебя именно здесь. Именно такой, какой ты стала.
У Меты глаза покраснели:
— Дрянной, злой мальчишка, всё бы тебе насмехаться. Ни у кого из вас совести нет… Я уже поняла!
— Мета, любимая! Я не шучу. И никогда ещё не был так серьёзен, — энергически убеждал Вильгельм, но Мета не верила: крупные слёзы выкатились у неё из глаз, и она громко, по-детски заревела. Она вытирала лицо то шалью, то фартуком и прятала глаза. Ей казалось, этот Креспель снова паясничает, как всегда и везде, — другим она его и не знала, — и пытается унизить её, пристыдить, ранить её душу. Вильгельм упал перед ней на колени и умолял:
— Ну сначала выслушай меня, а потом плачь и ругайся на здоровье, глупенькая Мета! Пойдём, упадём в ноги твоему отцу, пусть он мне отдаст тебя в жёны. Если только ты хоть чуть-чуть любишь меня или надеешься полюбить… А сами останемся здесь, у Эльзы, будем работать, растить малыша. Иначе что с ним будет? Что будет с тобой?
Тут Мета перестала реветь и вся обратилась в слух. Этот негодник, должно быть, подслушал её неотступные мысли о несчастной судьбе её сиротки, страхи оказаться женой какого-нибудь чужого, злого старика.
— Ах, Вилли Креспель, Вилли Креспель… Ну почему ты раньше не говорил со мной?.. — Мета не смогла закончить.
— Я дурья башка, осёл! — искренне ответил тот. — Если б заранее знал, какая беда тебе грозит… Я, конечно, не идеал… — заверял Вильгельм. — Оболтус известный! И сердцеед, это да. Но не распутник, клянусь, пока я больше болтал, чем грешил! Не успел. Ты мне не веришь… Ну что ж… Я не отступлюсь и буду делать тебе добро, пока ты не убедишься, что я не вру.
Мета уже улыбалась. Слёзы ещё не высохли и сверкали в солнечных лучах, но смех уже овладел ею. Она не могла остановиться: этот мальчишка, которого Мета всегда остерегалась за его острый язык и вечную иронию, стоящий перед ней на коленях, оказался совсем не таким, каким представлялся прежде. Она вдруг увидела за напускной бравадой что-то ранимое, простодушное и поэтичное. Она вырвала из его рук подол своего платья, который он покрывал поцелуями, подняла его с колен за рыжие волосы и примирительно сказала:
— Так и быть, Креспель. Давай, начинай творить добро. Нам с Эльзой оно ой как не помешает. Поди, набери воды, потом давай доить коз. А там видно будет. И больше ни слова насчёт всей этой чепухи, слышишь? Иначе я тебя не знаю и знать не желаю.
Вилли помчался за вёдрами, потом, гремя ими, пронёсся к ручью мимо Эльзы, которая доила уже вторую корову. Эльза покачала головой, зацыкала языком: что за прыть у шалопая? Серебристый смех Меты, которого Эльза до сих пор и не слыхивала, многое объяснил ей. Когда Мета, широко улыбаясь, шла в дом, чтобы сварить кофе для городских гостей, Эльза проворчала:
— Постой-ка, девочка моя. Пора бы набраться благоразумия. Ради будущего дитяти сойди, наконец, с дорожки, на которую встала…
Мета напустила на себя суровый вид, передразнивая хмурую Эльзу, и, как старуха, заковыляла к крылечку. Она не обиделась, зная, что Эльза плохого не посоветует. Но уж очень забавным стал казаться ей этот весёлый Вилли Креспель: так она ему сейчас и сказала, когда встретила его с вёдрами у ручья.
К завтраку собрались все. Красавица Ева, умывшись студёной водой, была свежей, как никогда, Кристиан и студенты на воздухе тоже отлично отдохнули. За столом Вилли продолжил паясничать, обжигаясь кипящим кофе и горячей лепёшкой:
— Райская пища из рук невесты! Братец Кристель! Друзья! Можете поздравить нас: мы с Метой с этой минуты помолвлены.
Мета как раз вытирала со стола пролитый кофе и молоко. Она охнула и в негодовании хлестнула Вильгельма тряпкой. Закрыв голову руками, тот продолжал:
— Не верьте ей! Она просто стесняется. На самом деле она согласна! И даже рада!
— Хватит дурить, мальчишка! — Мета упала в кресло у очага, отвернулась и надула губы. Но, как ни крепилась она, — не могла скрыть, что возмущение её было притворным. Почему-то ей было радостно и приятно. Смех властно рвался наружу, пока она хмурила брови. Когда заливистый смех победил её сопротивление, это уже заметили все и начали поздравлять жениха и невесту. Студенты чокались кофейными кружками с Эльзой — в честь Кристиана и Евы Вольфхарт, и в честь Вильгельма и Меты Варкентин. Однорукий Каспар Кох с важным видом, как проповедник на кафедре, сочувственно заметил:
— Вильгельм, тут уж не до шуток. Ибо сказано: кто примет одно такое дитя во имя Моё, тот Меня принимает .
Эльза всё ещё не верила в серьёзность происходящего и отвечала на проявления восторга осторожно, холодно: за свою жизнь слишком много видела она обмана и разочарований, и слишком мало — искренней любви и верности.

Глава 18,
в которой находится надёжное пристанище для Евы

Полчаса, проведённые молодой компанией за дубовым столом, за сытным деревенским завтраком, показались райскими минутами, совершенным счастьем. Даже Мета, уже несколько месяцев погруженная в меланхолию, оттаяла и ожила в тёплом дружеском кругу. Рыжий мальчик с необыкновенно светящимися глазами, с живым, изменчивым лицом, казался ей ясным солнцем. И неожиданно, против воли, её измученное сердце потянулось к нему. А ведь прежде она его терпеть не могла! Подумать только, он ей нравился меньше всех. Вспоминая об этом, Мета хмурилась и старалась быть надменной и неприступной. Но, забывая прежние впечатления, вновь радовалась и поддавалась общему воодушевлению.
Ах, как не хотелось расходиться по суетным делам! Век бы так сидеть и болтать о самых добрых и приятных вещах, греться тем духом, который веселил сердца присутствующих! Казалось, время остановилось. Но, увы, оно летело, летело вместе с Землёй, со всей Солнечной системой. Солнце поднималось всё выше над горбом Шрекенбурга, лежащего внизу, в долине. Оба студента поднялись из-за стола: пора идти в город, садиться на студенческую скамью.
А Вильгельм решил тотчас бежать к часовщику Варкентину и обиняками узнать, не согласен ли он приобрести такого зятя, как Вилли Креспель. Если что — отказаться от всякого приданого, превращающего живых людей в чудовищ-филистеров.
Барон фон Эспенхаузен собирался вернуться сюда вечером, после визита к тётке, надворной советнице баронессе фон Ц., от решения которой теперь во многом зависела участь Евы. По крайней мере, так считал фон Эспенхаузен.
После занятий в университете он не пошёл в кабачок Йозефы Хубер, а направился к ратуше, напротив которой, через обширную площадь, стоял нарядный дом баронессы фон Ц. Она могла себе позволить жить в аристократическом районе Шрекенбурга, в одном из самых красивых домов, хотя и уехала сюда из Берлина, едва овдовев, ради экономии средств, оставшихся от покойного надворного советника фон Ц. В Берлине ей с дочерьми пришлось бы ютиться в небольшой квартире, в каком-нибудь скучном купеческом районе. А здесь!.. Здесь она была недоступна для бюргеров. Её не могло достигнуть ни их шипение, ни их злые зоркие глазки, которые всё подмечали. Баронесса была слишком высоко, чтобы о ней смели судачить жёны купцов, приказчики или конторщики. Великолепный дом, выезд, неприступный штат вышколенной прусской прислуги, привезённой из Берлина, сделали надворную советницу неуловимой невидимкой Шрекенбурга, неуязвимой для обывательской молвы. Две дочери её росли здесь, как за покрывалом олимпийских облаков. Они общались с людьми университетскими, учёными. Узколобая толпа торгашеского сословия видела девушек лишь издалека. И толпа сочла, что обе эти «сушёные рыбы» удачно вышли замуж. Одна была выдана за молодого банкира и сенатора вольного города Франкфурта, другая — за берлинского профессора медицины.
После отъезда обеих юных нимф нарядный дом на ратушной площади не совсем опустел. Сюда по-прежнему сворачивали по пути те, чьи имена печатались в альманахах и на обложках научных трактатов, профессора и поэты, археологи и переводчики западной и восточной словесности… Однако шрекенбюргеры не знали этих громких и бессмертных имён, гости надворной советницы оставались для них просто «важными господами» или «чудаками».
Одно время тут частенько бывал и молодой двоюродный племянник надворной советницы, Карл Бартоломеус фон Эспенхаузен. Однако кузины его разъехались, и он стал надолго пропадать, ссылаясь на необходимость писать научные работы. На самом деле студенческое общество и притягательный дом профессора Штубена полностью увлекли его, оторвали от прежних знакомств, ослабили родственные связи молодого барона. Сегодня он решил явиться к тётке с повинной, для чего и купил у цветочницы араукарию в горшке, для украшения гостиной надворной советницы. В предвечерний час он сидел напротив тётушки в её голубой гостиной с видом на собор и ратушу.
Баронессе фон Ц. далеко ещё было до пятидесяти. Лицо её было чистым, сытым, моложавым. Открытый взгляд светло-голубых, прозрачных глаз выдавал в ней личность спокойную, умеренную, выдержанную, на которую время оказывает наименьшее разрушительное действие и, подобно морозу, годами сохраняет свежесть облика в неприкосновенности. Лишённая уловок стареющих кокеток, госпожа надворная советница одета была скромно и элегантно, в шёлковом платье цвета горячего шоколада, с большим кружевным воротником, закрывающим покатые плечи и всё ещё стройный стан. Баронесса отбросила книгу, которую читала, — имя автора можно было разглядеть: де Сталь, — легко, подобно перепёлке, вспорхнула навстречу племяннику, протягивая обе руки:
— Ах, милый мальчик, наконец-то вспомнил свою старую тётю. Но грех тебе: совсем, совсем пропал! Я понимаю: без Лулу и Каролины тебе тут нечего делать. Но, поверь, это не так! Сегодня я одна, гостей у меня нет, а вот вчера здесь был… кто бы ты думал?.. Молодой Август фон Гёте! Чрезвычайно любезный молодой человек. Он едет куда-то по поручению своего отца, чтобы представлять его самого. И, по просьбе господина тайного советника не преминул завернуть в этот несчастный Шрекенбург, чтобы навестить меня, передать мне поклон от Гёте и целую корзину его целебной воды… Вода не помню, откуда… Из Мариенбада? Карлсбада?.. Висбадена?.. Ну неважно. Его превосходительство очень любезен. Сейчас налью тебе в богемский бокал этого волшебного Тетрафармакона . Я пью, и с каждым часом молодею! Да, жаль, ты не заглянул ко мне вчера...
— Да, тётя Мелина, ужасно досадно, что я разминулся с молодым Гёте. Теперь буду жалеть об этом до конца своих дней. Знаете, а ведь всё неслучайно. Это судьба. Я вынужден буду просить вас написать в Веймар вашему старинному доброму другу, госпоже Шопенгауэр, об одном деле… Прежде господин Гёте, я знаю, бывал у неё. Наверно, она сможет помочь моим друзьям, попавшим в большую беду.
Любопытная, как все дамы, баронесса фон Ц. превратилась в слух. Глаза её загорелись, когда она выслушивала мастерски изложенную историю прекрасной фройлен Евы и достойнейшего юноши Кристиана Креспеля. Она, как и её старинная подруга Иоганна Шопенгауэр , каждый день писала толстые, длинные романы, поэтому её жадно интересовали истории о современных нравах, особенно о делах сердечных. И племянник, ради поставленной им цели, рад был стараться. Для начала Карл Бартоломеус саркастически и безжалостно обрисовал портрет профессора Штубена, затем перешёл к контрастному изображению — возвышенному образу мудрой и прекрасной девушки, круглой сироты, которая по-детски была привязана к профессору, считая его заботу отеческой и поистине доброй. И как жестоко она разочаровалась в своём опекуне! И так же разочаровались в нём все его поклонники — студенты и гости его дома. Которые были, все без исключения, бескорыстно и непорочно влюблены в воспитанницу профессора, гадая лишь, на кого из них падёт её свободный сердечный выбор. Среди них она углядела самого кроткого и смиренного, новичка в их компании, не из числа студентов, а из здешних горожан. Однако родители его, узнав о выборе сына, прогнали его из дому и лишили всех прав. Ведь они поверили наветам филистеров, порочивших имя девушки.
— Ах, какие ретрограды и фарисеи, — вздыхала тётушка, прослезившись. — Даже не верится, что всё это происходит здесь в наши дни, а не триста лет назад… Конечно, ни в Берлине, ни даже в Веймаре ничего подобного быть не может! А если бы и случилось, то весь город встал бы на защиту притесняемых! Это несомненно. А здесь все гонят, все унижают?.. Немыслимо! Как стая диких собак. Где же она, ваша Диотима, ваша новая Гипатия? О, я уже люблю её и хочу скорей увидеть её!
Карл Бартоломеус рассказал тётке, какое сомнительное пристанище нашёл для парочки изгоев будущий деверь фройлен Евы. И все понимают, что она нуждается в более надёжном покровительстве. Ибо, буде профессор прознает о месте её нахождения, может начать какое-нибудь преследование и козни. Того же можно ждать и от прочих бюргеров, лишённых чести и моральных устоев.
— Так что же ты тут сидишь, милый Карл? Скорее приведи её сюда. У меня она будет в полной безопасности. Конечно, её чудесного жениха я приютить не смогу… ну, ты понимаешь. А насчёт неё он может быть покоен. Поговорив с ней, думаю, я тотчас напишу в Веймар Иоганне (Шопенгауэр), что из себя представляет эта учёная девушка. И заинтригую весь тамошний литературный кружок. Пусть кусают локти и стремятся скорей увидеть такое сокровище… Ну что же ты сидишь, Карл Бартоломеус? Быстро, быстро! Возвести! Начинаем действовать.
Тётушка надворная советница воодушевилась несказанно. Она повела Карла Бартоломеуса в покинутые комнаты Каролины и Людовики, чтобы показать ему будущее пристанище Евы.
— Ну, какая комната ей больше подойдёт? Обе выходят в сад, только одна в розовых тонах — ну разве я могла противиться Лулу?.. А эта — в зеленоватых. Думаю, вкус вашей Евы больше совпадает с вкусом нашей серьёзной тихони Каролинхен. Итак, за Евой эта комната. Завтра ждём здесь гостью! Ступай же!
Как на крыльях полетел фон Эспенхаузен — сначала к Коху. Тот был дома: в такие дни он не мог прожигать часы в кабачке у Йозефы. Барон застал друга в глубокой молитве, что не было неожиданностью. Опустившись на колени перед кроватью, уронив голову на единственную руку, Кох так ушёл в себя, что не сразу заметил присутствие барона.
— Ваше преподобие! — окликнул Карл Бартоломеус. Кох встрепенулся, и оба друга помчались в отдалённое пристанище Евы и Кристиана, чтобы скорее донести до них добрую весть. Те, однако, за минувший день настолько успели сдружиться и свыкнуться друг с другом, помогая Эльзе по хозяйству, что предстоящая разлука обрадовала их гораздо меньше, чем ожидал Карл Бартоломеус. Друзья застали их за большим дубовым столом, когда они, сидя рядышком, лущили большую гору зелёного горошка. Друзья не сразу узнали фройлен Еву. Обычно одетая по последней моде, теперь она была в добротном крестьянском платье с бархатным синим корсажем. Это не было пустым маскарадом. Ева объяснила, что сегодня смогла выстирать своё шёлковое платье, потому что Эльза вытащила для неё из сундука свой собственный воскресный наряд, который ещё мать её в юности шила для себя.
— А что, это прекрасно! — заметил Каспар Кох. — Вот так и отправляйтесь завтра к госпоже надворной советнице.
— Это её очарует! — согласился Эспенхаузен. — Тётя ждёт вас с нетерпением. И даже выбрала для вас комнату своей младшей дочери.
Ева и Кристиан молча переглянулись, но не нашлись, что ответить, кроме вежливых изъявлений благодарности. Барон и Каспар Кох, отличавшиеся тонкостью чувств, всё поняли. Каспар стал убеждать:
— Конечно, когда настоящее обрело полноту жизни, будущее кажется не столь важным… Но краткая разлука — лишь вынужденная, неминуемая ступень к счастливому будущему, к неразрывному союзу.
— Тем более, покорясь необходимости, всё-таки вы сможете видеться у тётушки хоть каждый день, — подтвердил фон Эспенхаузен.
Эти двое молча смотрели друг другу в глаза, Кристиан положил ладонь на руку Евы, и рука её дрогнула.
— Снова в город! — прошептала Ева. — В город ужасов! Счастливый ты, Кристель, что остаёшься здесь.
— Нет, Ева! Я буду с тобой каждый день, пока не определится наша судьба. А в городе не бойся: тебя никто и не узнает в таком образе. Когда пойдёшь к баронессе, наклони голову, скрой лицо оборками чепца, — и все решат, что ты молочница или служанка, и спешишь по срочному поручению.
Ева весело рассмеялась, представив себе эту картину: а ведь сам господин фон Гёте в юности не прочь был разыграть подобным маскарадом своих друзей… и даже подруг. Да, сегодня на вольном воздухе, среди простых занятий и работ рядом с любимым, Ева вновь начала смеяться, как в детстве, когда утраты не привнесли в её душу столько печали и серьёзности.
В тот вечер вновь сидели за деревенским ужином две девушки, два бурша и два брата-бюргера вместе со старой Эльзой. Предприимчивый Вильгельм опять притащил из города корзинку с провизией и пивом. Говорили о будущем, — с практической точки зрения, не ударяясь в отвлечённые разговоры, как обычно. И вновь, сидя плечом к плечу или друг против друга, все ощутили, как огненная радость нисходит откуда-то свыше и окрыляет их, лишённых всего, что было у каждого в недавнем прошлом. В этом свете ум начинает видеть незримое, чем и сердце утешается. Эти слова Евы, сказанные за столом после нескольких мгновений какого-то чудесного молчания, вспоминали четверо друзей, когда вторую ночь подряд пытались заснуть на чердаке, под надзвёздный стрекот кузнечиков и пение звёзд.
Наутро Ева, в сопровождении Кристиана и обоих друзей, отправилась в своё новое пристанище.

Глава 19,
в которой перед Евой открываются высокие двери

Как и советовал Кристиан, Ева шла по улицам Шрекенбурга, до самой ратушной площади, низко наклонив голову, спрятав лицо под оборками крахмального чепца. В руках у неё был узелок с тем самым шёлковым платьем, в котором она выбежала из дома своего опекуна. Кристиан и верные друзья следовали за Евой на отдалении, чтобы не привлекать ядовитых взглядов шрекенбюргеров к той, которую надо было хранить как зеницу ока. Друзья остановились посреди площади, якобы для того, чтобы покормить голубей, тучей слетевшихся к их ногам.
Подойдя к высоким дверям надворной советницы фон Ц., Ева оглянулась, горящим взглядом прощаясь с Кристианом и товарищами, взялась за блестящее, как солнце, бронзовое кольцо и постучала. Ей казалось: здесь и сейчас она входит в другой мир, уготованный ей судьбой. Прежде чем швейцар в берлинской ливрее отворил дверь, Ева успела заметить, как в окне бельэтажа качнулась кисейная занавеска. Когда Ева переступила порог, чувства её были напряжены до предела и, примечая всякие мелочи, она как будто не видела ни мягких ковров, делающих шаги беззвучными, ни картин, ни великолепной лестницы, увенчанной высокими зеркалами. Зато приметила бюсты Сократа и Платона, мимо которых проходила, а на лестнице — головы Афины Паллады и Аполлона, словно в учебной мастерской художников. В мыслях у Евы пронеслось: «Так-так, к счастью, тут не видно предметов, модных ныне по понятным причинам: ни щита Арминия, ни меча Зигфрида, ни копья Тора. Здесь живёт та, которая предпочитает минувший век нынешнему. Та, которая поэтизирует античность и старается не замечать имморализма древних, в сравнении с Евангельским светом. Ну что ж, эта склонность делает честь не столько античности, сколько хозяйке дома. Попытаемся найти и у древних что-нибудь нам подходящее». И Ева уже знала, о чём с ней будет говорить хозяйка, и как ей следует отвечать.
Гостиная, по сравнению с парадной лестницей, оказалась на удивление небольшой и уютной. Литературная дама сидела у окна в круглых очках, с томиком диалогов Платона — обложка книги была повёрнута в сторону дверей, чтобы входящим всё стало ясно. Баронесса вскочила и взяла Еву за обе руки, окидывая её цепким взором с ног до головы.
— О… Красавица поселянка! Не ожидала увидеть вас в образе дочери народа, моя долгожданная!
— Это — защитное оперение, если использовать метафору из натуры, — смеясь, пояснила Ева. — Мой жених и друзья советовали мне не появляться в Шрекенбурге «собственной персоной», без маскарада. А вот это — моё, всё, что ношу с собой, — Ева приподняла свой узелок с платьем и реликвиями.
— Молодые люди совершенно правы! — кивнула баронесса. — Они знают здешние порядки… Я, моя девочка, настолько поражена вашей историей! И такое разыгрывается в наши дни… когда, казалось бы, гуманизм и законность должны господствовать во всех немецких землях. Мне показалось, я слышу сюжет какой-нибудь ранней драмы Шиллера. Невероятно! Мать проклинает сына, отец его изгоняет, опекун посягает на свою протеже и лишает её всего!.. Время здесь спит и не продвигается. А я жила в этом доме, как в высокой башне, и не замечала, что творится под боком, в тихих улочках-переулочках, за стенами безмолвных домов.
Баронесса усадила Еву пред собою и сама налила ей кофе.
— А вы, госпожа надворная советница, всё ещё верите в движение вперед? В прогресс нравственности? В совершенствование человеческой натуры? В просвещение народа…
— Знаю, я наивна, как вечное дитя, — вздохнула литературная дама, — и не желаю отказаться от идеалов прошлого века. Ведь это моя юность, мои надежды. Я знаю, что нынешнее поколение уже ни во что это веровать не желает, но жаждет какого-то взрыва, какой-то катастрофы. Считая, что вслед за ней воцарится нечто лучшее и справедливейшее. Но я в этом участвовать не желаю! Думаю, что случится только первое, а на таком фундаменте второе не возникнет.
— Я согласна с вами, — искренне поддержала Ева.
— Поэтому, дитя моё, что мне ещё остаётся?.. Для будущего я родила и вырастила двух честных, добрых дочерей, у меня уже двое внучат. И я делаю что могу, что в моих силах. Мне дан словесный дар, вот на этом поприще и подвизаюсь. Дар мой мне не покоряется. Начинаю писать небольшую новеллу — а выходит большущий, толстый роман. Их может читать только моя подруга Иоганна Шопенгауэр, писательница. Вы слышали? Это моя старинная подруга, удивительный человек, пользующийся дружеским расположением господина фон Гёте. Вот, у меня всегда с собой её письма, в которых она непременно передаёт мне поклоны от нашего великого гения. А третьего дня у меня проездом был его сын и оставил мне несколько бутылочек целебной воды от господина Гёте. Я так польщена, что хвастаюсь этим всем и каждому. А знаете, милочка, почему господин Гёте оказывает мне такое внимание? Как-то я послала Иоганне в Веймар свои поэтические переводы, песни балканских славян. Я делаю их по подстрочнику. Иоганна познакомила Гёте с моими скромными трудами, и он проявил к ним интерес. Да что там! Он был просто очарован этими славянскими песнями!.. Благословил меня продолжать мои труды и стал неизменно передавать мне приветы при любой оказии.
В баронессе чувствовалось по-детски непосредственное и нескрываемое самодовольство.
— Вы станете моим посланцем, моим ангелом, я пошлю вас в Веймар к Иоганне. Может быть, издалека увидите и его превосходительство, фон Гёте. Да, увы, он отдалился от светской жизни. Спешит завершить незавершённое. «Фауста», например. А нынче я, по его совету, делаю переводы поэмы Парменида. Опять же, по подстрочнику. Но пока не заслужила от мастера такой же похвалы. Напротив, он считает, что мне Парменидом занимать рановато. Но, учитывая мои преклонные лета, я могу и вовсе не дожить до того срока, вот и продолжаю продвигать начатое по чайной ложечке… Ах, да как мне не совестно!.. Всё о себе да о себе. Дружочек, моя солипсическая болтовня вам наскучила. Поделитесь же со мной мыслями о вашем положении, чтобы я могла вам помочь всем, всем, что будет в моей власти.
Ева, бесконечно доверяя барону фон Эспенхаузену, простодушно поведала его тётушке о своих утратах и невзгодах, среди которых нелепое брачное предложение, дважды сделанное ей опекуном, оказалось едва ли не самым горьким разочарованием.
— Теперь хочу познакомиться и с вашим Ромео, с вашим избранником, — властно сказала господа фон Ц. То была власть любящей благодетельницы, вошедшей в свою роль. — Я восхищаюсь вами обоими, ведь вы тут не «восстали против традиционной высокой морали». Нет, вы — правда против лицемерия и принуждения к беззаконию. Так я это вижу, так и напишу в Веймар. Там удивятся, что такое ещё случается. Да, хотя у меня всё в прошлом, но я могу быть полезна вам, дети. Однако напомните, расскажите же мне, влюблённое дитя, что такое происходит с вами? Что вы чувствуете? Помните, перед вами — поэтесса.
Ева не успела даже смутиться, как на память ей пришла одна идея, она вспомнила о бюстах Сократа и Платона в холле и начала рассказывать:
— Что я чувствую? И чему это можно уподобить? Мой возничий управляет двумя конями. Один из них хорош, другой – ужасен. Один – прекрасный, стройный и белый, любит честь, воздержан и совестлив, он — друг прекрасных мнений, им надо управлять только словом, а не бичом. Другой конь — перекошен, тучен, дурён и чёрен, нагл и хвастлив, при этом глух и не повинуется даже бичу. Первый конь бережёт любимого и слушается возницу, придерживаясь стыдливости. Другой же, непокорный возничему, сопротивляется и готов погубить возлюбленного беззаконием. И тянет, тянет своей необузданной мощью белого коня и возничего в беду. Возничий же вспоминает высшую красоту, высшее благо и с помощью доброго коня удерживает тёмного… И так каждый день, каждый час, с тех пор как знаю своего возлюбленного .
Баронесса фон Ц. подняла руку и воскликнула:
— Возничий — это ваш высокий разум, привыкший созерцать высшее благо и красоту! Ваш разум упражнением привык одолевать тёмного необузданного коня, тем более, есть у него такой союзник — конь светлый, белоснежной чистоты.
Надворная советница даже светилась от радости.
— Ах, до чего всё-таки странно слышать такие речи из уст девушки, одетой в платье простолюдинки… Знаете, мы с вами — цветы с одного поля! Созерцание прекрасной души, поиски гармонии чувства и долга, — это то, что теперь не в моде! Ваши ровесники придумали себе иных союзников. Заигрывают с тёмными, мрачными, иррациональными силами, придумали себе такую свободу, которая хуже рабства.
— Ах, госпожа фон Ц,, так было всегда, — улыбнулась Ева. — Молодое поколение таково во все времена. Вспомните. разве юный Вертер был чем-то лучше?..
— Юный Вертер повзрослел, а нынешние хотят лучше погибнуть, чем повзрослеть и вырасти из своих подростковых болезней, — вздохнула баронесса.
— Юный Вертер погиб… — робко возразила Ева.
— Но вы понимаете, какого из Вертеров я имею в виду! — доброжелательно отвечала собеседница. — Не того, который погиб, но который спас себя для исполнения своего предназначения, для высшей доли.
Да, она имела в виду олимпийца, мифологического героя, воцарившегося в Веймаре и оттуда посылающего свои лучи всему миру, несмотря на преклонный возраст. А нынешние вертеры породят национальную катастрофу. Госпожа надворная советница в этом уверена!
— Все сейчас говорят о катастрофе, — заметила Ева, — и, может быть, каждый под этим понимает что-то своё. Хотя, казалось бы, такая духота и застой, как перед грозой. И куда начнут бить молнии, пока никто не может предугадать.
— Точно, моё сокровище. Настоящее сокровище! Ах, мне уже не хочется отпускать вас, Ева. Видите, я совсем одна, вдовствую давно. Девочки покинули гнездо. У меня нет даже компаньонки. Впрочем, я не так богата, чтобы платить жалованье компаньонке. Приходится развлекать себя самостоятельно. И я никогда не скучаю! Но истинного друга, с которым мы говорили бы на одном языке, — естественно, не достаёт. Однако хватит жаловаться! Мы с вами должны думать только о том, как соединить ваши судьбы — вашу и вашего избранника. Я готова оторвать вас от себя, едва успев к вам привязаться. Итак, кто же он сейчас, кем он мог бы стать и что у него за образование?
— Он ходил в школу, — улыбнулась Ева. — Но вот что я скажу: среди наших многознающих студентов я нашла много ищущих истину… Но не нашла того, о ком говорил Сократ, помните — там же… о людях древних времён. Они были не так умны, как вы теперь, говорит Сократ у Платона: довольно было, по их простоте, слушать дуб или скалу, лишь бы те говорили правду. А для нынешних важнее, — кто говорит и откуда он, они не смотрят на то, так ли всё на самом деле или иначе. Мне кажется, Кристиан учится — точно вспоминает, учится каждую секунду у всего, что ему дано, что нас окружает. Это его способ найти и удержать истину, он смотрит не на лица, он видит глубины. Не могу сейчас сказать, в чём его предназначение на общественном поприще. Но я храню его письма, в которых каждое слово — совершенно и исполнено силы. Поэтому, думаю, со временем он будет писать… Потому что ему будет дано.
Баронесса даже вскочила, ужаленная любопытством:
— О Ева! У нас в свете, как и среди поэтов и философов, принято читать вслух чужие письма и оценивать их, всё равно как стихи. У нас даже и письма пишут виртуозно, с расчетом на чтение вслух в дружественном обществе. Я не намекаю, я прямо прошу вас поделиться хотя бы отрывками из писем Кристиана к вам. Отрывками, которые можно показать хоть всему миру.
Ева смутилась, даже испугалась:
— О нет! Я не готова… В другой раз. Без его разрешения не посмею. Да и надо заранее выбрать места, которые могут быть предназначены для посторонних.
— Если нельзя письма, то покажите мне его самого. Пусть он приходит навестить вас.
После этого баронесса повела Еву в отведённую ей комнату Каролины, ту самую, отделанную со вкусом в зеленоватых тонах. Открыла замаскированный обоями платяной шкаф, в котором Каролина оставила свои девичьи платья.
— Примерьте, Ева, думаю, вам они придутся впору. Моя Каролина с вами одного роста, и сложена примерно… да, так же. Может быть, вам придётся это по вкусу. А вот моя Лулу — маленькая, как королева эльфов…
К обеду Ева вышла в муслиновом белом платье в мелкую клетку. Обедала баронесса не одна: проездом в Шрекенбурге был молодой геолог Шрифтштеллер с молчаливой новобрачной супругой. Они возвращались в Кёльн из альпийского путешествия и везли с собой непомерно тяжёлый багаж, наполненный булыжниками, образцами пород. Шрифтштеллер хотел по пути заехать в Веймар и передать образцы в коллекцию минералов Гёте. За обедом он только об этом и говорил, мечтая о возможной встрече. Госпожа надворная советница воскликнула:
— Как всё удачно складывается! С вами я передам письмо Иоганне Шопенгауэр о наших здешних делах. Это будет и вашей рекомендацией. Надеюсь, вы доставите письмо быстрее, чем почта! И надеюсь, что ваша коллекция камней послужит вам пропуском к господину тайному советнику: да, без этого попасть к нему теперь немыслимо. Но страсть к коллекционированию и к пополнению коллекций заставит его открыть вам двери, дорогой Шрифтштеллер.
После обеда госпожа фон Ц. удалилась писать обещанное письмо, а Ева успела покороче сойтись с молодым исследователем природы и с его женой. Та в присутствии Евы уже ничем себя не стесняла и оказалась не молчуньей, а страстной спорщицей. Ева спросила, например:
— Вы как учёный цените познания Гёте в области минералогии. А что вы думаете о его теории цвета, о которой то и дело вспыхивают споры?
— Всё-таки Гёте – в первую очередь поэт, — отвечал Шрифтштеллер. — И этим всё сказано. Его поэтическая антиципация проникает в глубины природы и искусства, в природу души и мышления. Однако, должен заметить, на нынешний день наука не подтверждает его теорию цвета…
— Вот именно, Франц, на сегодняшний день! — вдруг горячо вмешалась его жена, точно молчание взорвало её изнутри. — Гёте — гений, видящий гораздо дальше всего человечества. Что такое нынешняя наука? Сейчас нам кажутся забавными научные познания древних. Что будут говорить о нас через сто, через двести лет?.. Может быть, тогдашние люди будут смеяться над нами.
— Нынешние естественные науки, Анна, основываются на опыте, а не на философских и мифологических фантазиях, — спокойно, едва сдерживая себя, отвечал Шрифтштеллер. Ева поняла, что спор этот между молодожёнами длится бесконечно, затухая и вспыхивая. Анна не сдавалась:
— Может быть, лет через сто, заглянув в природу ещё глубже, обнаружат такие области, где не действуют ни законы механики, ни законы геометрии! Может быть, пройдёт сто лет, и люди увидят, что в природе сокрыт иной мир, где материя ведёт себя совершенно не так, как мы можем видеть сейчас! И тогда, вот тогда теория цвета Гёте окажется верной, а Ньютон будет посрамлен…
На это Шрифтштеллер только махнул рукой (о, женщины и поэты!..) и демонстративно промолчал. Анна призвала Еву в союзницы, та улыбнулась и кивнула:
— Я тоже считаю, что мы сейчас «не знаем, что мы ничего не знаем». Мы ослеплены, как дети, которые открыли для себя — самостоятельно — что-то общеизвестное, и мнят, что никто, кроме них, этого не видит и не понимает. Мы надмеваемся над древними и считаем их познания скудными и искажёнными, мы принижаем их способности мышления. Но мы знаем гораздо меньше их, утратив целостную картину мира. Поэтому я тоже допускаю, что теория цвета Гёте, с течением десятилетий или столетий, может показаться не столь абсурдной, какой она кажется сегодня.
Шрифтштеллер вновь зажёгся:
— Вы ускользаете, с вашим постоянным воздержанием от суждения, отравленные скептицизмом, в который переродилась Академия Платона. Для исследования природы это не годится, тут обязателен позитивный, твердый взгляд на сущее....
— А вот и ваше рекомендательное письмо, и мои пересуды с Иоганной Шопенгауэр! Которые, может быть, пригодятся ей для идеи романа, — прервала гносеологический спор баронесса фон Ц,, выйдя из своего кабинета в гостиную, помахивая над головой запечатанным облаткой письмом

Глава 20,
в которой Вильгельм прядёт нити судьбы

Тем временем тот, о ком неотступно думала Ева, брёл по городу, размышляя, куда ему деться, пока у друзей-студентов не закончатся занятия в университете. Это был час затишья, когда и бюргеры, и школьники, и студенты, и профессора поголовно заняты своими делами. Только остроглазые хозяйки, экономки и кухарки с корзинами снуют по улицам, спеша на рынок и обратно. Кристиан заметил, что все эти женщины оборачиваются ему вслед или показывают на него пальцем, сопровождая свои взгляды шипением. «Все уже знают, что отец выгнал меня, всем известна наша с Евой история», — понял Кристиан.
— Бездельник! Сластолюбец! Горе родителей… — услышал он ворчание старухи, тащившей с рынка живого петуха.
Кристиан поспешил поскорее укрыться под мирные своды кабачка Йозефы Хубер. В одном из безлюдных переулков навстречу ему, среди пьяных бюргеров, двигалась вытянутая фигура, нетвёрдо стоящая на ногах. Из-под чёрной шапочки в древнегерманском стиле болезненно горели тёмные глаза, окружённые тенями. Не сразу Кристиан узнал Лотара Петерса, которого не видел уже несколько недель, с того памятного вечера, когда у Штубена играли квартет Бетховена. Лотар был бледен как никогда и напоминал выходца с того света из английских готических романов. В тёплый августовский полдень Лотар плотно кутался в плащ, его бил озноб, даже челюсть заметно дрожала. «Он скоро умрёт! Очевидна печать смерти и обречённости», — подумал Кристиан, как только увидел Петерса. Тот, однако, выглядел смущённым совсем не из-за своего внешнего вида: ему не понравилось, что его застали в компании посетителей «Чёрного хряка».
— А, Креспель… Сейчас вы разнесёте всем, что прежний бурш связался с тупыми, скучными филистерами. Но знайте, мне всё равно: мне уже недолго осталось обременять эту несчастную землю. Впрочем… да, вам же теперь безразлично всё это! Слышал, слышал о вашей странной истории с Евой Вольфхарт! Неожиданные новости для меня. Я был о ней другого мнения. Странный выбор. Впрочем, нет. Азиатское презрение к разуму рано или поздно прорвалось бы…
— Что вы хотите сказать? — холодно и с угрозой в голосе спросил Кристиан.
— А вы не понимаете? Потом вы меня поймёте. Знаете, прежде я и сам желал себе такого счастья. Но теперь — нет, нет и нет. Ни за что! Татарская графиня! Экзотика! Поверьте, Креспель, вы пожалеете. Когда увидите собственных скуластых детей с раскосыми глазами. Если они пойдут не в вас, а в своих далёких пращуров!
У Кристиана гневно вспыхнули глаза, заиграли желваки. Как он ни сдерживался, — не удалось ему совладать со своей яростью. Он схватил Лотара за галстук и резко притянул к себе. Лотар спокойно и отчаянно смотрел в глаза счастливому сопернику.
— Молчи, животное, молчи! — сдавленным голосом приказал Кристиан.
— А то что? Изобьёте меня или, может, вызовете на дуэль? Ну что ж, валяйте, если у вас поднимется рука — бить умирающего.
Кристиан брезгливо оттолкнул от себя это скользкое, холодное существо и воскликнул:
— Откуда такая ненависть? Такая нечеловеческая, даже и не животная ненависть? Вы — просто чёрт!
Лотар Петерс визгливо захихикал:
— А что, думаешь, один я тут такой? Ошибаешься. Я умею убеждать. Я умею разжигать. «У чёрного хряка» все ненавидят вас и вашу дикую грязную Азию! Хи-хи. И нас будет всё больше и больше! Здешний народец весьма переимчивый и внушаемый! Так что вам тут придётся ой как несладко, Креспель!
Смех его становился всё заливистее и громче, он так и пошёл прочь, оглашая переулок истерическим смехом.
К вечеру этого дня пришла весть о том, что Лотар Петерс повесился у себя на чердаке, не оставив записки. Однако Кристиан не мог этого предвидеть, даже если бы не был так поглощён собственными чувствами. Условности снова разлучили его с Евой, опять он не мог глядеть на неё вдоволь и в любое время, дышать с нею одним воздухом, слышать её голос, утешаться беседой… Между тем, не было у него сейчас и полезного занятия, которое помогло бы пережить дни неопределённости. Кристиан брёл по крутой улочке, и вздохи тяжело сотрясали его угнетённое тело. К счастью, следующий, кого он встретил, был родной братец. Вильгельм мчался ему наперерез, уткнув нос в булыжники мостовой, утонув в собственных мыслях. Кристиан окликнул его. Вилли просиял, схватил брата под руку и согласился пойти к Йозефе, чтобы «У серого гуся» рассказать о новостях, которые он создаёт сам все эти дни.
В кабачке было почти безлюдно. Йозефа Хубер сама приготовила и подала братьям кофе с горячим хлебом. Она уже знала обо всём. Студенты, конечно, в первые же минуты довели до её сведения историю шрекенбургских изгоев.
Забившись в угол, подальше от всех, Вилли начал:
— Слушай, Кристель, два дня занимаюсь устройством нашей с тобой судьбы. Продвигаю дело и твоё, и своё. Правда, извини, начал я со своего…. Вчера перво-наперво помчался к Варкентину. Дождался, пока из часовой мастерской не вышел Велькер со стенными часами подмышкой. Забегаю — у Варкентина никого нет, запираю дверь на задвижку, переворачиваю табличку: «Закрыто». «Это как понимать?..» — часовщик ошеломлён. — Доброе утро, папаша! — «Какой я тебе папаша, Креспель?» — рычит тот. — Ну как же, дедушка моего сына или дочки! И мой, стало быть, папаша. Тесть… «Что за новости!» — он открывает рот и замолкает: не знает, обличить ли меня во лжи — молчать ли, чтобы не бросить тени на Мету. «И что наша Мета нашла в таком юнце?...» — Мы с детства любили друг друга, говорю. «Хм… Хитрая же она лисица!..» По-моему, он размышлял: «Если юнец не притворяется, я думал о своей девочке вдвое лучше, чем есть она на самом деле…» Других вариантов его ум не увидел. В общем, шах и мат. Говорю: я узнал, что Мета носит моего ребёнка. — «Твоего?!» — Да чьим же ещё он может быть?.. Я же вам сказал: только моим! Ведь Мета любит меня, а я — её. Посему нужно срочно решать вопрос и узаконить сложившиеся обстоятельства. Извольте, папаша, отдать мне руку вашей дочери.
Любой отец отметелил бы и разукрасил такого, как я, а Варкентин смотрит на меня озадаченно, решает: взаправду ли я верю, что только я могу быть отцом его внука (ну, или внучки). Что это с моей стороны — чистейшая ложь во спасение, ему и в голову не приходит. Ведь я — юный наследник, теперь единственный, после твоего изгнания из дому. Зачем мне Мета? Ради приданого можно найти девушку без истории… Эх, похоже, и он так же думает о своей любимице, как все шрекенбюргеры… А ведь он — не самый злой из шрекенбюргеров, в нём есть и отцовская привязанность… Знаешь, кто-кто, но даже старая Эльза вчера сказала мне: «Неужели ты, такой юный, всерьёз надумал взять Мету с ребёнком? Ты, конечно, парень крепкий, умный, найдёшь, как их прокормить. Но я не об этом! Не зря ведь говорят, что те, кто женится на таких, берут змею за пазуху. Такие ведь чаще всего верности не хранят. Делают мужей несчастными. Если уж встала на дурную дорожку, трудно с неё свернуть!» Я так удивился! Эльза, сама такая, столь далёкая от филистерства, героически противостояла общественному мнению, и вдруг… Я ей сказал: «Эльза, я вас так уважаю… Не могу поверить, что слышу это от вас. Я знаю вашу строгую, самоотверженную жизнь!» — «Исключения бывают слишком редко!» — ответила она. Представляешь?
Кристиан смущённо отозвался:
— Признаться, я боялся с тобой об этом говорить, но… я согласен с Эльзой. Хотя, конечно, она придерживается мнения филистеров. Но оно основано на большом жизненном опыте.
— А вот и нет! — прервал его Вильгельм. — Эльза мне тотчас призналась, что Мету она полюбила, как свою покойную Михелину, и не хочет её отпускать «в мир». Потому так о ней и говорит, чтоб меня от неё отвадить. Но, когда я сказал, что тоже не хочу возвращаться «в мир» и тянуть туда Мету, — тогда Эльза заверила, что Мета — простая душа. Греховная грязь если и коснулась её, то со слезами и с болью сердца давно покинула её. То есть Мета — и есть исключение, как сама Эльза. О, материнство Меты — для меня святыня. Как можно забрасывать её камнями?
— Вот поэтому я и не стал тебе говорить о своих сомнениях, — кивнул Кристиан. — Мета мне тоже кажется необыкновенной девушкой. И я желаю вам счастья! Так чем же с Варкентином-то дело кончилось?
— О, я его совершенно окрутил! Так, что папаша Варкентин считает, что это он надул и окрутил меня! Но какого он мнения о своей дочке, однако… Не знает он её совсем. Одни трафареты в голове! Он обнял меня и сказал, что рад назвать меня зятем и даже обещал хорошее приданое. Если надует — мне всё равно!.. Я, однако, сказал, что пусть пока молчит и с нашими родителями не делится… учитывая распущенные по городу слухи насчет беглого медика Зимона Кранца. Папаша-часовщик так и онемел: оказывается, я и о Зимоне Кранце знаю… Оценил, какое счастье им привалило. Ещё бы, родного внука не придётся отдавать в воспитательный дом, и дочь не останется при них. Мы с Варкентином ударили по рукам.
— Как же я рад! — Кристиан обнял брата.
— Радоваться пока рано. Ведь я следом помчался к нашим родителям. Там меня ждал куда более прохладный приём. Их волновало одно: «Где тебя носит, дурья башка? Уже две ночи дома не ночуешь! Пора к делу приучаться!» Я пока молчу насчет Меты. Ведь «единственный наследник»! Говорю: «О да, отец, виноват. Расстроился, что тут братец по городу шныряет, бросает на нас тень. Не нравится мне это. Удалить бы его отсюда, чтобы разговоров было поменьше». Отец говорит: «Да, это было бы лучше всего. Только вот куда его?.. Времена такие, что просто так никуда не вышлешь». Я и говорю: «Отец, а вы ему придумайте важное дело, поручите что-нибудь, да подальше, ну хоть в Саксен-Веймар-Эйзенахе. Пусть отправляется, да там его и держите». «Да как же его отправить?» — он махнул рукой. «Давайте поглядим, много ли саксонские купцы вам должны с тех времён, как сняли континентальную блокаду?» — говорю. Отец просиял: «Как же мне это раньше в голову не пришло? Пусть езжает и вытрясет из них всё, что они нам должны! А то, видите ли, у них плохи дела с тех пор, как блокаду сняли. Дескать, англичане их задушили Лет пятнадцать уже не платят, а самому ехать всё недосуг». Я подумал, что ради тебя могу и в дело включиться, потребовал у отца его гроссбухи, углубился, начал во всё это вникать до полусмерти, нашёл кучу должников, к которым ты должен будешь ехать и дубиной вышибать долги… Ну, смотря по настроению.
— Посмотрим, — засмеялся Кристиан. — До того ли мне будет.
— Так вот, потом наш папаша обнял меня и сказал: «Я всегда знал, что ты не дурья башка, что ты гораздо способней этого сони Кристеля. Не зря ты стал нашим наследником…» Прости, Кристель, но так он и заявил. Ну, я ему покажу, какой я купец!.. какой я шрекенбюргер! Он у меня попляшет. Ведь он искренне считает, что я — рад твоему изгнанию! Что я доволен, оставшись наследником! Украв право первородства! И здесь все-все достойнейшие шрекенбюргеры с ним согласны. Я ещё три дня назад был пустотой, дураком и бездельником, а теперь — один из них!
— Ты расшумелся, прямо как романтический поэт-бунтарь, — улыбнулся Кристиан.
— Нет, ты представляешь, как всё это выглядит? — продолжал шуметь Вилли. — Хотят усыпить меня на облачных перинах своей филистерской лести!
Вилли замолчал и жадно выпил свой почти остывший кофе.
— Вилли, Вилли, что же ты затеял? Если ты станешь батраком, не будет у тебя денежек, которые ты так любишь, как сам ты говоришь. А будет только тяжёлый труд в поте лица.
— Зато, наконец, рядом будут те, кто любит меня больше всего на свете. Если, конечно, сумею заслужить это, самое желанное, самое драгоценное.
Братья замолчали.
— А как маменька? — спросил Кристиан. Долго не решался. В голосе его слышалась боль безответной любви.
— Да что маменька… Не стоит и говорить. Всё в том же виде. Состояние сухой яблони — ни туда и ни сюда. Как будто ничего не происходит!
Кристель понимающе кивнул, но на ресницах заблестели капли. Неужели он умер для матери?
— Заживо погребённый! — с горечью произнёс он.
— Наплевать! — властно отозвался Вильгельм. — Найдём предначертанный нам путь. Путь высокого разума и горячего сердца, а не бесплодных смоковниц. Будь стойким воином правды и человечности. Надо как можно скорее искать выходы отсюда, и для тебя, и для меня.
Кристиану нравилось, что последние дни превратили братишку в деятельного и властного проповедника, а не в суеслова.

Глава 21,
в которой чердак Шрекенбурга становится приютом для Кристиана

Тем временем, вокруг становилось слишком шумно, пивная мамзель Йозефы наполнялась, к обеду здесь собирались студенты. Вот заглянули Матиас Штадеман и Фриц Крюгер. Ещё с порога заметив братьев Креспелей, они поспешили к ним. Кристиан сначала и от них ожидал подспудной неприязни проигравших соперников. Но нет. И эти товарищи бросились к нему с искренними объятиями, что снова немало удивило его. Если самоотверженную дружескую любовь Каспара Коха и фон Эспенхаузена можно было объяснить их личными особенностями, то теперь становилось понятно, что какие-то древние, мощные корни законов рыцарского братства переплелись с сердцами буршей и были гораздо сильнее несчастной любви. Первым делом студенты принялись выяснять, где Кристиан ночует и как его получше устроить. Узнав, что две ночи он провёл с Вилли и с друзьями на сеновале у Эльзы, Матиас Штадеман покачал головой:
— Так не годится! Ночи становятся холодными. По всем приметам, эта ночь будет ещё холодней! Нам не хватало, чтобы жених до свадьбы схватил катар!
— Креспель, сегодня пойдёмте к нам, на чердак, к старой Пфердихе, — властно подхватил Фриц Крюгер. — Уступлю свою кровать. Лягу на полу…
— Нет, я на полу! — перебил Матиас.
—…Правда, в целях экономии у нас вместо ужина — то, чем мы сыты, — шумный философский спор о кантианстве, за сим — бомбометание подушками и комнатными туфлями…
— Но не чернильницами ! — вставил Матиас.
— Ни в коем случае! — подтвердил Фриц. — За сим, в час ночи, снизу — злобный стук в пол, копытом вдовицы Пферд . Потом — дискуссия шёпотом, и уж только тогда — крепкий здоровый сон. Если вас, Креспель, устраивает такой вечер, милости просим! На нашем чердаке всё-таки потеплее, чем на сеновале у Эльзы.
— Ступай с ними, брат! — снисходительно отпустил Кристиана юный Вильгельм. — Мне сейчас нужна полная свобода. А твой взгляд будет связывать мне руки и язык… при штурме крепости .
— При штурме крепости, мальчик? Что за крепость такая? — Фриц Крюгер, уже осушивший бутылку вина, схватил Вильгельма за ухо. Вилли пискнул и зарычал:
— Ай, ай! Мальчик?! Я этого не потерплю, Крюгер! Мне завтра будет восемнадцать!
Крюгер отпустил мальчика на волю, присутствующие громко рассмеялись.
— Завтра мы это отметим! Приношу свои извинения! — мягко отшутился Фриц. — По вам, сударь, и не скажешь. Уж очень молодо выглядите.
Красный Вильгельм надулся, потирая ухо и сверкая глазами на Крюгера. Мягкий и тихий Кристиан вступился за брата в своей манере:
— Друзья, оставьте моего брата в покое. У него серьёзные намерения, надо бы пожелать ему успеха.
Ну, раз сам Кристиан Креспель уверен в благонравии этого мальца, значит, так и есть.
— Прости, Вилли, — Фриц Крюгер протянул через стол длинную руку. — Я, грешным делом, подумал о самом худшем.
— Не судите по себе! — буркнул Вильгельм, однако ответил на рукопожатие. Распрощавшись со студентами, которые обидели его со слепой спесью взрослых, он поспешил за городские ворота, туда, где оставалось его сердце. А друзья увели покорного Кристиана в своё жилище под самой крышей у фрау Пферд. Ради гостя студенты унесли из трактира сыр и кровяную колбасу, завёрнутые в полотняное полотенце, — в качестве закуски к содержимому бутылки, которую не преминули откупорить. Кристиана уложили отдохнуть на кровати Крюгера под косым чердачным окошком. Матиас растянулся на другой кровати, у дальней стены. А Фриц ещё долго сидел за столом, на котором книги и листы бумаги были сдвинуты в сторону, зато в центре красовалась зелёная бутыль, стаканы, краюха хлеба и вышеупомянутая закуска.
Совестливый Кристиан стеснялся пить и есть в гостях у бедных студентов. Целый день он вынужденно бездельничал и считал себя недостойным пищи в тот вечер. Друзья же с удовольствием оттачивали ножички своих острых языков, забавляясь его бюргерской щепетильностью и церемонностью.
— Стали бы вы буршем, Креспель, — вмиг избавились бы от своих предрассудков, — убеждал Матиас Штадеман. — Если бы мы, студенты, придавали такое значение собственности и материальным благам, мы бы не пережили и одного года учения! Встретили бы голодную смерть.
— Да! — подтвердил Фриц Крюгер. — Посему мы привыкли делиться всем, что у нас есть. Поверьте, Креспель, всё и всегда возвращается сторицей! Этот закон удивляет даже самых закоренелых наших материалистов. А уж не накормить жениха, коему впереди предстоит столько трудов для прокормления семейства, — куда это годится? Так что уважьте, умножьте нам на будущее мёд и елей.
И Кристиан старался есть, чтобы не обидеть хозяев. В родном доме он привык питаться скудно, гораздо скромнее, чем кормила щедрая Эльза там, наверху. Но, вновь оказавшись в Шрекенбурге, слоняясь по его улицам без занятий, Кристиан ощутил голод и истощение сил, поэтому угощался с аппетитом. Он ждал обещанного философского спора, однако друзья всё оттягивали умные разговоры, не желая становиться докучными, поглощёнными отвлечёнными мыслями. Крюгер снял со стены гитару, ловко настроил её и тихо запел своим волшебным тенором «Лесного царя», потом «Гретхен за прялкой» недавно почившего молодого Шуберта, — и голос его то грозно креп и разворачивался, то вновь становился чистым и нежным, точно голос девушки. У Креспеля даже слёзы подступили: любовь и ужас отца, погибший сын! Одержимость и смятение Гретхен! Стук конских копыт и вращение веретена совпали с биением его сердца — в этих грубых дощатых стенах, у добрых друзей. Холод продирал по коже, когда слушал он проникновенное пение Фридриха. Вот певец остановился, и Кристиан осмелился сам начать парящий над обыденностью разговор:
— Настоящее искусство вызывает мурашки, веяние тихого ветра , что-то необъяснимое, — и это ощущается всем существом. Так объясните мне, учёные друзья, ваша философия — это наука или всё-таки искусство?
— Конечно, наука! — безапелляционно заявил Крюгер. — Это же строгая система, здание на твердом фундаменте, выстроенное с математической логикой. Более того, в своём совершенствовании и развитии философия призвана достичь апогея и сделаться наукой всех наук…
Однако резкий окрик Штадемана оборвал реплику Крюгера:
— Брось, дурак! Не успеет философия достичь этого апогея, как сорвётся в сумерки иррационализма! (Это не мои интуитивные домыслы, всё, всё уже говорит об этом). И твоё наукоучение получит мощных соперников. Поклонник Шеллинга и Фихте! Ты выбрал себе современных кумиров, но забыл о Сократе и Платоне. И даже об Аристотеле! И о тех звёздах ума, что сияли до них! Вспомни, из какой поэзии, даже из музыки всё это зачиналось, рождалось и расцветало! Что тогда была за наука?..
— Нет, это ты брось сочинять, безмозглый фантазёр! Какая поэзия?.. Да твой Сократ… или Платон, — или оба сразу, — терпеть не могли поэзию и поэтов, считали область поэзии иррациональной одержимостью демоническим вдохновением. И противопоставляли поэзии философское мышление с необходимостью доказательств и обоснований. Ух, как они презрительно относились к твоей поэзии! Вспомни, даже Гомера не жаловали.
Матиас Штадеман не сдавался:
— Не преувеличивай, Фриц! Это странное и штампованное мнение. Как же Сократ и Платон не жаловали поэтов, коли в «Апологии Сократа» после вынесения смертного приговора Сократ произносит перед ареопагом: «А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером? Да я готов умирать много раз, если всё это правда, — для кого другого, а для меня было бы восхитительно вести там беседы, если бы я там встретился с таковыми».
— О, как любишь ты старика Платона, выучил его наизусть!
— Ах, Крюгер, раз ты напомнил о Гомере, то вспомни тогда и о музыке. Ведь тут ты не отделишь одно от другого. А Платон и платоновский Сократ продлили пифагорейскую ветвь развития мысли, которая настраивала дух при помощи музыкальных ладов. Соразмерности гармонии должны были отразиться в движении к умопостигаемым высотам.
— Но эта пифагорейская музыка не была искусством! — рассмеялся Фриц Крюгер. — Искусно играли флейтисты и рапсоды на флейте или кифаре. А вот лады исследовали подлинные математики и… протомузыковеды. Поэтому не может быть философия сродни искусству.
Вино, выпитое в течение дня, всегда лишало друзей тишины внутренней и внешней. Оба уже кричали, как на рынке. до тех пор, пока среди перепалки снизу не раздался мощный, оглушительный стук: даже доски пола задрожали.
— Это Пфердиха бьёт копытом, — успокоили друзья изумлённого Кристиана. — Мы нарушаем её ночной покой. Разбудили!
Тихий и мягкий Кристиан прижал палец к губам. Сегодня, в его присутствии, всё-таки не дошло до потасовки.
— Итак, Креспель, что думаете вы теперь, выслушав обе стороны? — вполголоса спросил Штадеман.
— Я думаю теперь, что оба вы правы, — почти шёпотом отвечал Кристиан. — Философия — и то, и другое. И наука, и искусство, как медицина, например. Философия для движения мысли нуждается в системном изучении предшественников, иначе это было бы доморощенным умствованием. Но вот без гениальной «одержимости», свойственной гениям искусства, тут тоже не обойтись. Для меня также очевидна теснейшая связь философии с музыкой. Да, даже не с поэзией.
— Обоснуйте!
— Играя или слушая музыку разных времён, — хотя знания мои и тут очень скудны, — в способе создания музыки я вижу не зависимую, а… какую-то неуловимую для меня связь с философией того же времени. Точно мысль в музыке и философии живёт по одному и тому же закону. Эти два способа мышления связаны гораздо теснее между собой, чем… — Кристиан мучительно подбирал слова, не имея привычки оформлять свои мысли и делиться ими. Как хотелось ему сказать, что литература и изобразительные искусства, на его взгляд, по отношению к музыке и философии, — более далёкие родственники. Их образы зримы, а образы музыки и философии — совершенно отвлечённы и умозрительны.
Пока Кристиан раздумывал, в какие слова облечь свои мысли, оба приятеля заснули. Один — на своей кровати, второй — по долгу гостеприимства — прямо на досках пола, бросив на них тюфяк. Начался беспрерывный молодецкий храп. А Кристиан долго-долго не мог заснуть, размышляя об изгибах своей судьбы, вспоминая свою жизнь с самого детства. Незнакомый запах комнаты под крышей, шуршание мышей, храп — всё отгоняло сон. Балки, за день нагретые солнцем, начали потрескивать: похоже, на улице холодало. В косом окошке прямо над изголовьем Кристиана виден был всё тот же звёздный свод со звездопадом, приглушённый, однако, свечением тусклых уличных фонарей. Кристиан, глядя в глубину неба, размышлял, видит ли сейчас Ева эти звёзды, думает ли о нём? Или под кровом у добрых людей она сладко спит в тишине, под белым пологом, на шёлковой постели? При этом чудесном видении сжималось сердце. Ведь, свяжи Ева свою жизнь с Кристианом, — им будут грозить лишения и невзгоды. И тогда ей эта разлука покажется раем! Но так ли это?..
Совсем рядом зашелестело по черепице неровное дыхание холодного ветра. Звёзды плотно заволокло, хлынул ливень, и до утра Кристиан слушал, как прямо над ним бушевала буря. К рассвету всё стихло, на востоке из-за крыш выкатилось омытое ливнем, играющее солнце, осияло мокрые садики и островерхие крыши.
Долгие часы без сна Кристиан думал об этом городе, который надо было покинуть. О шрекенбюргерах, людях добропорядочных и честных, но таких странных и непонятных, что разгадать их Кристиан уже отчаялся. Ведь прежде они любезно раскланивались, улыбались ему при встрече, — так же, как и его уважаемым родителям. Теперь же все делают вид, что не знают Кристиана Креспеля, отворачиваются и проходят мимо. Женщины шипят вослед ядовитые, осуждающие эпитеты, мужчины переходят на другую сторону улицы. Кристиан вспомнил, как встретил днём своего портного Классена. Того самого, что обшивал всех Креспелей мужского пола и с детства шил Кристиану курточки, жилеты, сюртуки и панталоны. Классен знал на память все его мерки. Но сегодня, встретив Кристиана на улице, не узнал его, резко свернул в переулок, не поздоровался, как прежде. Хорошо, что не прошипел какую-нибудь гадость, как баба. Когда Кристиан шёл по одной их безлюдных улиц, в одном из окон первого этажа раздался яростный стук в стекло, — как ругательство, чтобы нигде он не чувствовал себя в спокойном уединении.
Придя в город впервые после изгнания, Кристиан ощутил себя покинувшим свою улочку бедным шрекенбургским евреем, лишённым уважения сограждан. Да, исключение тут составляли лишь очень богатые сыны Авраама. «Зная, как относятся наши шрекенбюргеры к ним, могу ли я ожидать доброго к себе отношения? Презирающие кого-то вовсе не добры. Они злы и дурны, коли способны на надменное презрение к человеку, ничего худого им не сделавшему. Они только кажутся благочестивыми!.. Но полны лукавства и мертвечины. Они готовы на любые преступления. Это же прописная истина. Почему я об этом всерьёз не задумывался?»
Кристиану пришли на память кликушеские вопли Лотара Петерса — сильнейшее впечатление минувшего дня. Безумие этого больного человека было не простым безумием, а очень заразным, как моровое поветрие. Так думал Кристиан во время ночной бури, когда ещё не знал, что тело Лотара уже болтается на стропиле его чердака, что поздним утром его обнаружит хозяйка и с воплем ужаса бросится вниз, пошлёт прислугу в жандармерию и разнесёт по всему кварталу о случившемся с её молодым жильцом. И весть о небывалом событии до вечера будет будоражить шрекенбюргеров. Завсегдатаи «Чёрного хряка» крепко напьются в память о безвременно усопшем и пойдут выискивать буршей, чтобы избить их. Этого им покажется мало, и они пойдут в еврейскую улочку бить уличные фонари, крушить витрины лавок и тащить оттуда всё, что им понравится. С горя и в честь «безвременно усопшего».
 После этого обстановка на улицах города станет тревожной. Всем будет казаться, что теперь у стен и домов, у стволов деревьев, у рыночных лотков и трактирных стоек есть глаза и уши. Что нужно молчать и не высказывать своего мнения о произошедшем — ни положительного, ни отрицательного… Пока власти сообщали в Кассель, разыскивая родственников самоубийцы, его не решались хоронить в неосвящённой земле. По городу разнёсся слух, что Лотар Петерс завещал своё поражённое недугами тело науке. Его отдали в анатомический театр медицинского факультета. Посетители «Чёрного хряка», где последнее время этот безвременно усопший приобрёл магический авторитет, возмутились такими известиями и бросились к зданию медицинского факультета, требуя отдать им Петерса и не глумиться над его останками. В городе вновь было шумно, произошли беспорядки и безобразия: эти господа отчего-то имели неукротимую тягу бить всё стеклянное, что попадалось им на глаза. Вновь жандармерия была переполнена нарушителями тишины и порядка…
Но всего этого Кристиан предвидеть не мог.

Глава 21,
в которой Провидение заботится о странниках

Утром вдова Пферд принесла в мансарду кипящий кофейник с крепким бодрящим напитком. Крюгер кинул на Кристиана свой пыльный тюфяк, чтобы хозяйка не набросилась на них за то, что здесь переночевал ещё один гость. Он был тих и деликатен, и присутствие его ни разу не привлекло внимания старухи. Напившись кофе, друзья отправились в университет. Они хотели оставить Кристиана в комнате, предлагали ему потратить время на изучение книг по философии, а не слоняться по городу ужасов. Кристиан не сомкнул глаз во всю ночь, и это предложение было как нельзя более кстати. Однако беспокойный дух гнал его прочь, на открытый воздух. Поближе к тому дому, где жила теперь его возлюбленная.
Он шёл в сторону ратушной площади, и напротив ограды городского сада вновь столкнулся с тем, кто не прошел мимо, а заключил его в братские объятия: навстречу ему нёсся младший брат.
— Слушай, Кристель, что за ночка была! Ты правильно сделал, что остался в городе! Надеюсь, тут тебе было и тепло, и тихо. А вот я нынче попал в переплёт из-за моей милашки. Но пойдём присядем, и я тебе такое расскажу!..
Вильгельм потянул Кристиана в городской сад, на белую скамью в самой гуще высоких жасминов. В это время дня сад был почти безлюден, только за зарослями жасмина раздавался звонкий детский голосок, женское воркование и вскрики: какая-то смуглая, миниатюрная, как фарфоровая статуэтка, мать играла на лужайке с черноглазой крошкой. В своем коричневом выцветшем платье мать быстро-быстро кружилась, как юла, падала на землю, протягивая маленькие ножки в кукольных туфельках. И её дочка, звеня колокольчиком, стремительно падала и вскакивала вслед за нею.
 Вильгельм удивился:
— Вот — ещё одна праздная душа нашлась в Шрекенбурге. В такой час она не за делами. Поэтическое безделье! Ведь игра с дочкой — это не дело для замужней дамы.
— Может, она гувернантка этой крошки? — возразил Кристиан.
— В Шрекенбурге гувернантка не имеет права носить такое поношенное платье, — покачал головой Вильгельм. — Нет, она приезжая. И она, похоже, мать малышки. Глаза у них совершенно одинаковые.
Зрелище на лужайке братья сочли очаровательным и поэтическим, однако тратить на него время было некогда. Вилли вдруг начал стряхивать пыль с сюртука, с волос Кристиана:
— Что это ты какой-то пыльный?.. И как будто не спал? Впрочем, я тоже. Вот тебе обещанная история. Я, как ты знаешь, заснул себе спокойно на сеновале под крышей у Эльзы. Вдруг просыпаюсь: что-то как-то прохладно? Громы, молнии, ливень, во все щели дует. Я раздумываю, не пойти ли мне в дом, на лавку. Вдруг на чердак кто-то лезет. Зашли трое с одним тусклым фонарем. При вспышках молний я видел, что один из них был Француз. Они двигали какие-то доски, гремели железками, что-то искали. Потом Француз ушёл, и остались двое. Они всё глотали из бутылочки, чтобы согреться, и болтали на очень странном языке, фыркали и шипели, как кошки…
— Ну, наверняка это не карбонарии, — вставил Кристиан, хотя пока имел довольно поверхностные знания об иностранных языках.
— Я так понял, это знаменитые Французовы поляки, изгнанники и повстанцы, с которыми шалопай связался. Меня они так и не заметили за кучей сена, в моём углу! Проснулся я, как всегда, когда Мета пошла на пастбище с козами. Слезаю с чердака, и что же вижу? Один из повстанцев увивается за моей Метой и всё шипит и лепечет: «Ладна пани! Ах, урода!» Я подошёл к нему и вежливо пригласил пройти к завтраку, а жену мою оставить в покое. Поляк спесиво глянул на меня и передразнил немецкую речь: «Ого! Немецкая овчарка тявкать умеет!» Я пока счёл, что оскорбление относилось не к нашему языку, не к Мете, а ко мне лично: я решил стерпеть его. Взял поляка за рукав и потащил в дом, усадил за стол. Там уже сидели Михель-Француз и второй поляк, постарше и посерьёзней. Но этот козлёнок есть не стал, и опять во двор. Смотрю: Мета вернулась доить коров, а этот нахал снова к ней: «Слодка пани!», и руки распускает! Моя Мета не промах, хвать его по темени пустым ведром! Он как заорёт: «Курва!» Даже эхо по горам покатилось. Этих оскорблений я уже не вынес, схватил кочергу и выскочил во двор: «Не смей лезть к моей жене!» Иду с кочергой на этого патриота. А он Мету сцапал, прикрылся ею, выхватил из-за пазухи немецкий пистолет и наставил прямо на меня! Француз и второй поляк подбежали с обеих сторон, повисли у него на руках. Мета бросилась в дом ни жива ни мертва. Выстрел угодил в землю, бандита повалили ничком. Как же Мета и Эльза завизжали в доме! Мета выбежала опять, повисла на мне, крепко обняла. Я видел, она от страха не понимает, что творит. Всё разглядывала меня, ощупывала, гладила по лицу: проверяла, не ранен ли я. А я всё: «Как ты, голубка моя? Как ребёночек?» В это время Михель Француз и второй приятель обезоружили нахального негодяя, — оказалось, он вооружён до зубов. При нём было ещё два пистолета и нож. Эльза от испуга разрыдалась. Михель, конечно, целиком взял сторону Меты и — мою. По требованию своей бабки увёл этих дружков-патриотов с Эльзина хутора. А мы с Метой объятий разомкнуть не могли, так друг за дружку перепугались. Я ещё подумал: хорошо, что фройлен Ева и вы все ночевали в городе! Представляю, какого шуму наделал бы этот бандит, как напугал бы мою будущую сестричку.
Кристиан слушал молча и поражался, что его братец как будто уже привык иметь дело с событиями опасными, настолько далёкими от бюргерской добропорядочности. Какие-то Шиллеровы разбойники!.. На это Вильгельм только рукой махнул:
— Ну, зато теперь я знаю, что моя Мета ко мне весьма неравнодушна. Я видел её душу в непосредственных проявлениях, в минуты опасности. А если бы я завоёвывал её в городе? Под надзором наших папаш и мамаш?.. Как бы я её понял, разглядел? Она стала бы опять, как деревянная. Мне же всегда хотелось превратить наших механических кукол в живых, трепетных женщин!.. И некоторых — удалось.
Снова Кристиан нахмурился и отвернулся.
— Да поверь же, ни одной из них я жизни не сломал! — убеждал Вилли. — Так, разве что сердечки покусал, чтобы до конца дней своих не окаменели, как наша матушка. Если Мета пойдёт за меня, — а она пока молчит, хотя я ей передал согласие Варкентина! — я не дам ей засохнуть и очерстветь, как наша матушка очерствела. Я постараюсь быть добрым и ласковым.
— Сам не зачерствей! — ухмыльнулся Кристиан. Ему очень не нравилось, когда младший брат надевал маску прожжённого негодяя. — Следи сначала за собой! Над этим ведь надо трудиться, а мы с тобой этого не любим.
— Вот и ты трудись, береги Еву! — перебил Вилли. — Чтобы она не чувствовала себя несчастной. Знаешь, Мета от неё без ума. Успела полюбить её, как сестру. Я уже объяснил ей, что это — судьба. Они должны стать почти сёстрами, чувствуют будущее свойство. Ну, а теперь отпусти меня, я бегу к отцу, по твоим делам. Нам же надо устраивать твою поездку в Саксен-Веймар-Эйзенах?
Расставшись с Вильгельмом, Кристиан зашагал в сторону ратуши, — ноги несли его туда, где была Ева. И тут Провидение послало ему навстречу того, кто разыскивал его, — барона фон Эспенхаузена. Студент только что вышел из дома своей тётки Мелины вон Ц., неся приглашение к обеду для господина Кристиана Креспеля.
— Бегу к Йозефе Хубер, надеясь встретить тебя там, Кристиан! Или хотя бы напасть на твой след. Какая удача! Сегодня ты увидишь Еву. Моя милейшая тётушка жаждет познакомиться с тобой как можно скорее, они с Евой ждут тебя к обеду. Только вот… Ты, всегда такой чистенький и аккуратный, так поизносился за последние дни! Ночёвки на сене не прошли даром. Но сегодня, сегодня ты ещё и пыльный, как мешок из-под свёклы.
— Ещё бы, Крюгер бросил на меня свой тюфяк, прямо с пола!
Кристиан рассказал Карлу Барлотомеусу о ночёвке в мансарде дома Пферд. Фон Эспенхаузен срочно потащил его к себе, чтобы Кристиан примерил его парадный сюртук и новые панталоны. По пути он рассказывал:
— К сожалению, переодевания избежать нельзя. Моя тётушка, будь она одна, могла бы с пониманием отнестись к твоему плачевному виду. Но в город нагрянула очередная знаменитость, которую пришлось принять в своём доме. Она весьма небогата, там более, при ней крохотная дочурка, поэтому моя тётушка не могла сказать ей: «Ступайте-ка в гостиницу, милочка». И приняла их, вместе с прислугой, под своей крышей. Это удивительное и волшебное создание возвращается из Франкфурта в Берлин. Путь пролегает через Веймар… Смекай!
— Кто же она?
— Жена поэта фон Арнима Беттина, урождённая Брентано. Сестра Клеменса! Вспомни, наш Крюгер любит петь из «Волшебного рога мальчика»!
Кристиан, конечно, хотел бы увидеть Еву наедине. Но теперь она не принадлежала себе. Она была в руках светской дамы и обязана была подчиняться условностям света, завязывать новые знакомства, прокладывать путь в будущее… И его это тоже касалось… Кристиан вздохнул и покорился, последовав за Эспенхаузеном примерять парадный сюртук.
Эспенхаузен занимал с Каспаром Кохом одну квартиру, точнее — он принял Коха в своей квартире из трёх комнат, чтобы тому не пришлось тратиться на жильё. Кристиан заметил, как разительно отличалась эта маленькая, но аристократическая квартирка от живописного чердака Крюгера и Штадемана. Она была в бельэтаже с высокими окнами, в хорошем доме недалеко от университета. Передняя с ванной, просторная общая комната с изразцовой печью, обставленная с изяществом и комфортом. Ноги утопали в мягком ковре, делая шаги неслышными. Высокие окна, убранные синими штофными занавесями, выходили на тихую нарядную улицу. Между окнами стоял секретер красного дерева с бронзовыми подсвечниками. Мягкое кресло было отставлено, точно хозяин недавно встал и вышел, однако бумаги и перья успел привести в полный порядок. Одна из стен сплошь была занята книжными полками: молодой хозяин собирал обширную библиотеку, предпочитая тратить отцовские средства не на «порочные удовольствия», а на источники мудрости. У другой стены стоял консольный столик, занятый нотами и скрипкой в футляре. У окна размещалось изящное венское фортепиано Конрада Графа, а посреди комнаты стоял круглый обеденный стол с удобными стульями, ножки которых представляли собой львиные лапы. Две распахнутые двери, по обе стороны от расписной кафельной печи, вели в комнаты поменьше, выходящие окнами в тенистый садик. То были спальни студентов, но какие разные! Одна была аккуратная и лаконичная, как спаленка старой девушки, с тканым мадьярским ковром над узкой кроватью. Во второй комнате царил художественный хаос: кровать была не заправлена, ночной горшок стоял на виду, занавески висели вкривь и вкось, и всюду были разложены книги, тетради, бумаги: и на подоконнике, и на письменном столе, на стульях, на ночном столике, на диване и даже на полу… Спальный колпак, чулки, домашние туфли, панталоны и жилет— всё это было на виду, на спинках стульев, на стенных гвоздях. Кристиан невольно покачал головой, и Эспенхаузен перехватил его взгляд.
— Не дивись, Креспель. Это мой бывший кабинет, его я уступил нашему дорогому Коху. Согласись, отдельный кабинет — это блажь. И теперь каждая из комнат выдаёт внешний характер жильцов. Один из нас целиком погружён в мир идей и устремлён к умопостигаемой и вечной красоте, не замечая ничего в мире материи. Другой — настолько раним, что не может найти покоя в собственном доме, если хоть одна вещица годами не занимает собственного места и ложится по-своему, если клочья пыли по углам отнимают воздух…
— Вы, как два отшельника, которые старались не осуждать друг друга за внешний вид кельи, — вспомнил Кристиан поучительную историю из жизни древних отцов, недавно рассказанную Каспаром Кохом.
— Да, именно поэтому наш Кох так любит сей благочестивый анекдот, — улыбнулся барон. — Порой я собираю книги, носовые платки и чулки нашего богослова по всей квартире. Но, знаешь, легко с этим мирюсь! Потому что это — единственный недостаток нашего друга. Его святая и пламенная душа заставляет принимать его таким, каков он есть, и любить его вопреки всем этим… привычкам. Он же терпит от меня гораздо больше: мои стенания, моё ворчание и даже, о ужас, крики за малейшие беспорядки и нарушения режима дня. Но Кох ни разу не выказал ни тени обиды на меня за все эти неблагородные проявления нрава.
— Ах, барон, я так благодарен тебе за то, что ты принял под свой кров этого добрейшего человека! — горячо сказал Кристиан. — Ведь при его бедности ему пришлось бы терпеть такие лишения! Представляю! Сегодня я ночевал на холодном пыльном чердаке, где косые стены — это необтёсанные доски и балки, где пол завален мусором, тюфяки набиты соломой, а постели почти нет… Где единственный источник тепла — это печная труба с кухни чуть не посредине комнаты, которая летом создаёт невыносимый жар, и зимой тепло зависит от прихоти кухарки и хозяйки фрау Пферд. Всю ночь скребутся полчища мышей, как у Гофмана… И лезут же до самой крыши!.. А запашок, о, это нечто!.. Притом Штадеман и Крюгер не столь бедны, как Каспар Кох.
— Отныне эта квартирка будет и твоей тоже, — отвечал Карл Бартоломеус. — Если, конечно, тебя устроит большая проходная комната. Зато она чистая и, по возможности, содержится в идеальном порядке. Едва ли ты найдёшь здесь хоть клочок пыли. Чувствуй себя как дома… Однако, нам надо поспешить и приодеться к обеду.
В своей спаленке фон Эспенхаузен распахнул дверцы платяного шкафа и принялся перебирать предметы элегантного гардероба. Барон был тощ и ростом повыше Кристиана. Однако, когда Кристиан надел его сюртук и панталоны, они сидели на нём хоть и не идеально, — это не бросалось в глаза, они не портили изящного сложения юноши и не стесняли мягких движений. В сюртуке цвета крепкого кофе с отворотами цвета еловых лап, в панталонах цвета охры, с новым шейным платком, в новой шляпе барона Кристиан был очень импозантен и уже ничем не напоминал вечно старомодного шрекенбюргера. Прежними остались только башмаки, которые были в удовлетворительном состоянии, хотя слегка пострадали при подъёме на Кройцберг. А великолепные сапоги барона оказались так тесны, что пришлось от них отказаться.
— Ну что ж… Хотя бы всё прочее оставишь себе! — заявил фон Эспенхаузен тоном аристократа, не привыкшего к возражениям.
— Но, Карл… Я не могу.
— Без «но»! У меня этого добра слишком много… для подлинного философа. Каковым я надеюсь со временем стать. Ибо, как говаривал платоновский Сократ, те, кто подлинно предан философии, заняты, по сути вещей, одним — умиранием и смертью.
Кристиан решил отшутиться:
— Вот как? А я было решил, что единственная цель настоящего философа — это создание стройной и строгой системы! Где все идеи подогнаны друг к другу, как детали в часовом механизме!
— В наш век часовых механизмов, действительно, цели несколько сместились, — согласился Карл Бартоломеус. — И всё-таки не настолько, чтобы исчезнуть совсем. Одной системы явно недостаточно, — по крайней мере, для меня. Возведение мысленного здания всё равно предполагает освобождение… от хлама и прихотей, мешающих развиваться способностям мышления. Только чистым умом можно постигать истину и восходить к созерцанию идей и понятий. Это добро, которым хочу поделиться с тобой, явно превышает мои насущные потребности. Оно меня будет угнетать, если не послужит тебе в поворотные дни!
— Похоже, Карл, ты — философ нового типа.
— Или хорошо забытого старого! — отозвался барон: — Нет, конечно. Пока нет. Но образец для меня — тот, кого принудили выпить цикуты, и он смирился с волей судьбы . Чтобы обрести бессмертие и продолжать говорить с теми, кто ищет мудрости, — через слово Платона… И проникать в сердца спустя несколько тысяч лет.
Итак, тон барона из старинного рыцарского рода не допускал сопротивления. Столь же властно фон Эспенхаузен заявил:
— Кстати, Кристиан, где твоя прекрасная подруга, виолончель? Знаешь… если поселишься с нами, ей тоже здесь будет хорошо! Куда лучше, чем на кухне у Эльзы!
— Ясно! При встрече попрошу Вилли принести её. Он ведь каждый день бегает на такое расстояние туда и обратно! Всё хлопочет.

Глава 22,
в которой появляется добрая фея Беттина
 
Тем временем друзья дошли до приметного дома надворной советницы фон Ц. Дверь им отворил ливрейный лакей с непроницаемой прусской физиономией. С забавным берлинским акцентом он доложил госпоже о гостях. Молодые люди прошли мимо Сократа и Платона, Афины и Аполлона на парадной лестнице в небольшую гостиную, где их ожидали хозяйка дома и Ева. Ева вскочила, едва завидев Кристиана, и, как принято было у баронессы, взяла его за обе руки. Глаза её сияли, но не улыбались, а пристально вглядывались в лицо возлюбленного. Он так изменился за минувшие сутки! Побледнел и приобрёл не свойственный ему прежде аристократический лоск, благодаря дорогому платью с искусно подобранными цветами. Кристиан тоже нашёл Еву какой-то истончившейся, но спокойной и внутренне уверенной.
Тётушка и молодой барон заговорили между собой по-родственному, чтобы дать влюблённым наглядеться друг на друга. Но вот послышался заливистый детский смех, крики и шажки быстрых ножек. В гостиную ворвалась малышка в белом платьице, с чёрными волшебными глазами, блестящими, как агат. Из-под оборок чепчика выбились тёмные кудри, окружая пухлое лицо с маленьким, слегка вздёрнутым носиком. Вслед за крошкой влетело такое странное создание, какого Кристиану до сего дня видеть не приходилось, но которое он узнал. Мать девочки из утреннего сада! Она тоже была в белом чепце, в том же платье, довольно потёртом и измятом. Будучи чрезвычайно маленького роста, она ступала миниатюрными ножками в бархатных туфельках неслышно, точно носилась по воздуху.
Мать схватила девочку и расцеловала, отчего та смеялась ещё более звонко. Успокоив дочку, мать подняла глаза на молодых гостей, — и это были такие же волшебные тёмные глаза, как у малышки. Волосы, пышные и непокорные, не могли уместиться под кружевом, и бросали тень на уже немолодое лицо с мелкими чертами.
— Это Гизела, моя седьмая, моя меньшая! — быстро заговорила гостья. — Не правда ли, маленькая фея? Ей на роду написано жить в сказке и передавать сказки народу.
Баронесса начала было представлять гостье молодых людей, но та слушала рассеянно, уставив на них магический взгляд.
— Молодёжь!.. Придёт время, и мой материнский дух будет питать лучшую молодёжь, точно млеком, — изрекла странная маленькая женщина.
Кристиан заметил, как поморщился фон Эспенхаузен, услышав претенциозную и пошлую фразу из уст столь необычной женщины. Значит, собственное чувство не подвело Кристиана. Хозяйка же дома, кажется, привыкла к странностям своей гостьи и не находила их чем-то из ряда вон выходящим. Гостья наставила свои чёрные, как виноград, глаза на Кристиана и заявила:
— Нынче утром в городском саду… это вы из-за жасминовых зарослей наблюдали, как мы резвились с Гизелой. И тоже были не прочь чувствовать себя столь же беззаботно. Я вас узнала!
Кристиан кивнул: мол, он тоже узнал… Госпожа надворная советница отрекомендовала её так:
— Беттина, моя давняя подруга, мы дружили ещё в Берлине. Она — любимица Гёте, она хочет помочь в нашем деле…
— Любимица Гёте? Любимица Гёте!.. О нет, по пути во Франкфурт я не смогла проникнуть к Гёте! — горячо возразила крохотная сивилла. — Всеми правдами и неправдами я проникла в его дом, однако его — не видела. Распорядок дня — вот теперь его нерушимая крепость. Лишь его Август, его единственное земное порождение, встретил меня, однако под знаменем Диониса. И то — только потому, что я ворвалась к нему без доклада. Но едва ли он меня расслышал из своих вакхических глубин.
— Заверяю вас, милая, он всё слышал! — улыбнулась баронесса. — Недавно он проезжал через Шрекенбург и заглянул ко мне, чтобы передать привет от его превосходительства. Причём он не удержался и описал мне ваше вторжение в его покои.
— О, представляю, что он мог наговорить обо мне!.. Теперь, на обратном пути в Берлин, ещё не известно, смогу ли увидеть Гёте. Да… Прежнее любимое дитя в его глазах превратилось в назойливого слепня, преследующего его!
Пока Беттина говорила, — пребывала в непрерывном движении. Сначала гонялась вокруг фортепиано за своей крошкой, затем уселась с нею прямо на пол, резко вскочила, вспорхнула на спинку кресла, а ножки в хорошеньких туфельках поставила на сиденье, — и затихла на своей трибуне.
— Итак, возвращаюсь в Берлин со своей седьмой крошкой. Во Франкфурте на нас обрушилось большое горе. Я отвезла туда, к Брентано, мою Максимилиану и мою Армгарт, да, их обеих. Брат Георг и Софи просили меня отдать им моих любимиц на воспитание, надеясь помочь нам. Ведь мы с Арнимом очень небогаты, а у нас уже семеро! Но лишь только мы прибыли к Брентано, их собственный сын умер от тифа! А моя Максимиана! О, она тоже слегла, я не чаяла, что она встанет. Пришлось ухаживать за ней всё это время… И она осталась у них.
Из глаз Беттины выкатились крупные слёзы. Видя это, крошка Гизела заревела. Госпожа фон Ц. обняла Беттину, пытаясь увлечь её в столовую, где был накрыт великолепный стол. Беттина неслышно соскочила со спинки кресла, как лёгкая девочка. Ева и Кристиан изумлённо переглянулись: эта мать множества детей, которой уже далеко за сорок… Законы природы не властны над таким фантастическим созданием!
За обедом баронесса разрывалась между своим интересом к молчаливому и скромному Кристиану и к говорливой, темпераментной жене известного поэта. Беттине не удалось перетянуть всё внимание хозяйки исключительно на собственную персону.
Сам Кристиан взирал с удивлением на это эксцентричное существо, которое, казалось, отстаивало своё право держаться так же непосредственно, как и двухлетняя Гизела. Это была природная потребность Беттины. Кристиана удивляло, что ни баронесса, ни Ева не смотрят на её манеры как на нечто несообразное, они привыкли к ней и приняли её. Значит, она добросердечна, и не стоит обращать внимания на мелкие странности. Ведь и Карл Бартоломеус, как истинный философ, ни единой чёрточкой не выразил недоумения. Впрочем, в Берлине ему приходилось встречать жену Арнима, он успел присмотреться к ней. Рассудив так, Кристиан вскоре освоился с Беттиной и даже счел её созданием поэтическим, почти нереальным. Беттина тотчас почувствовала это и ответила ему такой теплотой и сочувствием, что он вдруг во всём происходящем ощутил перст благого Провидения. Беттина переводила блестящие глаза с Евы на Кристиана и подолгу, беззастенчиво задерживала взгляд на каждом.
— Мелина рассказала мне о вашем счастье и несчастье! — наконец, возвестила Беттина. — Чудесный городок Шрекенбург! Сказочный городок! Отличный сюжет — из самых глубин народной жизни, как раз для Вильгельма и Якоба! (Это два брата, мои знаменитые друзья Гриммы). Значит, ваши путеводные помощники решили, что ваш путь должен вести в дальние королевства? К великим гениям нации… И даже в великую Империю россов, если судьбе так будет угодно?.. Я тоже так считаю! Да, на Гёте сейчас надеяться поздно. Он, пребывая на земле, умом уже переселился в вечность и использует краткие дни, чтобы успеть завершить начатое великое творение. Так мне сказал Эккерман: Он завершает «Фауста». Его превосходительству не до наших слёз, страстей и невзгод. Но я всё-таки добьюсь у него аудиенции и расскажу о вас! Если же он не захочет видеть меня, напишу со всей горячностью своего убеждения. Да, может быть, этот метод даже более действенный. Хотя я могу здесь потерпеть полное фиаско. Тогда уж из Веймара изыщите средства протянуть дорогу к нам в Берлин. К Фарнхагену . Он знаком и с русским языком, и много знается с русскими. В 1813 году он сражался под началом генерала фон Теттенборна. Того самого, что командовал казаками…
Кристиан кивнул:
— Да, генерала, который состоял на русской службе ещё до нападения Наполеона на Россию.
— Вот я и надеюсь: Фарнхаген для вас что-нибудь придумает. Приеду в Берлин — и тотчас к нему.
Беттина через стол протянула крохотную ручку и положила её на руку Евы:
— Ева, Ева — русская наполовину. Да. Моё материнское сердце объемлет любовью все народы Европы. Я чураюсь узколобого ложного патриотизма, основанного на презрении к евреям, славянам и прочим соседям. Наш род Брентано восходит к древнейшему роду Висконти, и сколько кровей намешано во мне?.. Я вмещаю в сердце всю Европу и с любовью лелею её народы. Ни евреи, ни венгры, ни поляки, ни сербы, ни русские не уйдут от меня, не узнав моей отзывчивости, если нужно деятельно помочь дарованию и свободолюбию. Итак, мой вам совет: через Веймар — на восток! В Берлин, ко мне и к Фарнхагену. О, Ева, вам надо обязательно увидеть Рахель Фарнхаген ! Уверена, вы подружитесь. Берлина вам не избежать...
Эта крошечная фея своей волшебной палочкой как будто начертала молодым людям судьбу и водила их по невидимым путям. Её блестящие добрые глаза завораживали Еву и Кристиана, и им казалось, что всё это — не фантазии фантастической женщины, а сущая правда, и так хотелось верить в это! Даже фон Эспенхаузен и его тётушка поддались её чарам.
— Да, но… вряд ли кто-нибудь даст мне место, — попытался напомнить Кристиан о печальной действительности. — Такой неуч, как я, вряд ли кому-то пригодится и будет интересен.
Беттина пристально взглянула на Кристиана:
— Понимаю вас! Мне тоже не хватает уверенности в себе и в своём предназначении. О, как мне знакомо это ваше чувство!.. Какой-то голос с детства твердил мне: твоё имя останется в веках, в памяти многих! И не только немцы будут помнить тебя! Но, глядя на свою жизнь даже доселе, — а мне ведь уже сорок четыре! — всё ещё не понимаю, что же я могу сделать такого, чтобы запомниться будущим людям? Я — просто жена поэта и мать семерых детей. Всё! Неужели обетование было лишь плодом моего воображения? Нет! Лишь встреча с Гёте или с Бетховеном на время вселяла в меня уверенность в некоей самоценности и моей жизни. Я ощущала присутствие гения в сердце. Но это было так давно! Бетховен отошёл в небесные выси, Гёте отдалился. Что-то будет?.. Нам не надо складывать крыльев. В ваших глазах я вижу сияние дара, дар этот ищет своего воплощения. Мы должны только дать ему время и место, где суждено ему стать плодоносным. О, я счастлива буду сделать для этого всё, что могу! Мне должно быть вашим послом, связной, путеводной нитью. Иногда у меня что-то получалось. Так, мне удалось быть ступенью судьбы, которая свела Бетховена и Гёте… Это случилось, когда Наполеон вторгся в Россию. Переломное лето. Сама я была выброшена, как ненужная вещь. Ну да, повздорила со вздорной Кристианой фон Гёте, этой вульгарной мамзелькой Вульпиус . Даже её братец, автор «Ринальдо Ринальдини»,  — на её фоне был просто верхом благородства! Несомненно, она по-своему ревновала ко мне — совершенно безумная, пустая ревность! Под ничтожным предлогом публично оскорбила меня, даже действием, сорвав с меня очки. Я не осталась в долгу: высказала всё, что о ней думаю. Да, и весь Веймар был на моей стороне! Ведь прозвище «кровяная колбаса» так подходило к этой Вульпиус, вы бы видели её… упокой, Господи, её душу. Для веймарского общества жёнушка Гёте была — просто нонсенс. Олимпийское высокое благородство Гёте в одной упряжке с обжорством и пристрастием к шнапсу. Все были на моей стороне… кроме самого Гёте. Он, как благородный человек, встал на сторону собственной жены и отказал мне от дома. Ах, если бы не это, я бы тогда не позволила Гёте в конце концов пренебречь Бетховеном! Ах, если бы я была там, в Теплице, в те дни!.. Я бы доказала Гёте, что за внешней ворчливостью Бетховена кроется великое и светлое сердце, которое видит дальше прочего человечества! И мы никогда не догоним его! Но… меня там не было, и Гёте разглядел в нашем великом мастере лишь сварливого глухого мизантропа. Да. Его превосходительство порой бывает весьма поверхностным. Есть нечто, что застит ему глаза. Боюсь, что это называется чувством собственного превосходства.
Ева и Кристиан жадно слушали Беттину: ещё бы! Эти очи видели Бетховена и Гёте, эти уста беседовали с ними! А Беттина, чувствуя жажду слушателей, вещала, как Пифия, о недавнем прошлом, которое восставало перед слушателями, точно материализовалось из незримых светящихся нитей. Сила её слова поражала. Она верила всему, что говорила, и невольно заражала своей верой других. Присутствующие, целиком подпав под власть её чар, простили ей все странности и слишком человеческие недостатки. За обедом вино в бокале Беттины почти не убывало, и подливать ей не приходилось. Однако трудно было счесть её совершенно трезвой! В разговоре она словно попадала в воздушные течения, уносившие её в нездешние дали, откуда она начинала вещать. Вещи порой банальные, забавные, обыкновенные, но всегда с преувеличенной энергией
Когда обед был закончен, баронесса фон Ц. пригласила гостей в сад, пить кофе. После ночной бури днём распогодилось, вечер был тёплый. Старый сад при доме фон Ц., засаженный тенистыми липами и грабами, был скрыт от города с одной стороны стенами дома, с другой — высокой оградой и живой изгородью. Все расселись в садовые кресла. Ливрейный берлинец поставил на круглый столик дымящийся кофейник и фарфоровые чашечки размером с напёрсток. Под сенью старых деревьев сохранялась приятная прохлада, но хозяйка дома обмахивалась томиком Платона, точно застольная беседа привела её в лихорадочное состояние. Беттина, едва пригубив кофе из кукольной чашечки, была увлечена маленькой Гизелой на лужайку, где ей снова пришлось неутомимо бегать, прыгать, падать и вскакивать. Барон фон Эспенхаузен вполголоса заметил:
— Тётушка Мелина, как вам это нравится? Это же шаровая молния, а не гостья?
Ева и Кристиан нашли это сравнение очень точным и рассмеялись. Тётушка фон Ц. отвечала:
— Мы все попали из реального мира в область каких-то раскалённых идей. Что, испугались?
— Немного, — кивнула Ева. — Этот поток слов приводит на память древнее вакхическое исступление.
— Согласна! Её ум нельзя назвать холодным. Но всё искупает её огромное и незлобивое сердце! Именно поэтому Беттина имеет влияние на многих замечательных людей. Сама по себе. А не потому, что она — жена известного поэта.
— Кажется, всё самое значительное у госпожи фон Арним ещё впереди! — промолвила Ева. — Она, как ребёнок, — пока сосуд больших возможностей .
Госпожа надворная советница заметила с довольной улыбкой:
— Я знала, что так или иначе, вы испытаете сильнейшее воздействие Беттины. Наверно, таков всякий весьма одарённый человек. Да, и не всякий из них умеет беречь ближних своих и уподобляется урагану.
Беттина, играя с Гизелой, краем глаза поглядывала на сидящих за кофейным столиком и прекрасно знала, что говорят там только о ней. Это её не слишком заботило, а даже очень радовало. Тут Ева вскочила и тоже включилась в игру. Упав рядом с Беттиной на траву, она, задыхаясь, промолвила:
— Нам стало так легко! С вашим появлением рассеялись чары Ужасного Города. Все проклятия Шрекенбурга теперь нам не страшны.
— Ну, некоторые считают меня королевой гномов и кобольдов! Мы им всем покажем, — захохотала расшалившаяся Беттина.

Глава 23,
в которой Вильгельм уклоняется от ярма

Когда вся компания вернулась в дом, Ева и Кристиан остались в саду, — их забыли наедине не без умысла. Ноги сами понесли их в аллейку за изгородью из жимолости. Тут они обнялись и застыли, молча проникаясь радостью присутствия друг друга, слушая своё сердце. Не надо было ничего спрашивать и объяснять. Они знали, что пока у них в распоряжении секунды, когда они могут услышать друг друга без слов, ощутить всю силу чувства. Кристиан заглянул Еве в глаза и спросил одним взглядом, как живётся ей здесь.
— Я только жду и жду, — отвечала Ева. — Претерпеваю часы и мечтаю. Но у меня, благодарение Богу, всё хорошо.
— То же самое могу сказать о себе. Я не живу сейчас, только будущим. И вижу, как Господь заботится о нас.
И снова они молчали, но минуты всё шли и шли. Под сенью старых лип давно смерклось, Кристиану пора было оторвать себя от девушки, поспешить в дом — прощаться с хозяйкой.
Вернувшись в уютную квартирку фон Эспенхаузена, друзья сели за круглый стол красного дерева, чтобы пропустить по бокалу токая. Уже совсем стемнело, и тут в слабо освещённую лампой комнату, сквозь опущенные штофные занавеси, стал доноситься странный уличный шум. Дикие крики, топот множества ног, ругательства, стук копыт.
— Что это?..
— Странно… Тихая, респектабельная улица, обычно здесь царит полный покой, — размышлял Эспенхаузен. — И вдруг — эти пьяные вопли, будто в портовом городе.
Он вышел в спальню и выглянул из тёмной комнаты наружу. Стая подвыпивших мужчин неслась куда-то, насевая вокруг страх и тревогу, точно им некуда было направить молодецкую удаль и силу.
— Где же Каспар? Кох, ну где же ты? — с тревогой повторял барон, бродя по комнатам.
Наконец, домой вернулся Кох, причём привёл с собой и Вилли Креспеля. Братья обнялись, хотя расстались нынешним утром в городском саду.
— Представляете, что творится в городе? — кричал взбудораженный Вильгельм. — Чуть ли не революция!
— Брось! — оборвал невозмутимый Кох. — Знаете, Лотар Петерс повесился!
— Неужели?!
— Нынче ночью. И десятки его адептов из «Чёрного хряка» решила поднять бузу. Что им надо, им самим неведомо. Надрались до чёртиков и сначала понеслись в кабачок к Йозефе — понятное дело, учить учёных буршей — «бродячих псов». Но мы им дали достойный отпор. Хряки струсили не на шутку! Кто-то из них заорал: «За мной! Бить жидов!» И стадо помчалось в еврейский квартал. Мы бегали вызывать вооружённую охрану.
— Но зачем это всё? — недоумевал Кристиан. — Лотар, конечно, был в помрачении всё последнее время… Похоже, болезнь поразила мозг…
— Один такой же маньяк истерзал кинжалом Коцебу на глазах его маленького сына ! — вставил Кох.
— Но зачем, зачем наши шрекенбургские филистеры это делают?
— Зачем, зачем! Это же секта. В память своего идола, — пояснил Вильгельм. — Исполняют его волю и заповеди. Ничего, не беспокойтесь, сейчас власти наведут порядок и уймут бешеных адептов…
Каспар Кох озабоченно покачал головой:
— Сейчас, может, и наведут… и уймут… Но семена-то останутся. И когда-нибудь, помяните моё слово, такие же адепты такого же Лотара Петерса из кабацкого подвала захватят власть. Уж тогда-то не успокоятся, пока не уподобят себе всех шрекенбюргеров, а может, и всех филистеров, по всем немецким землям. Сделают их из послушных, добрых немцев злыми и бешеными немцами… Вот чего я боюсь больше всего! Тогда конец… И всё к тому идёт!
— Ну да, тогда и конь бледный, и Зверь, и наш немецкий Апокалипсис, — мрачно улыбнулся Эспенхаузен, давно привыкший к пророчествам Коха.
— Ну, когда это будет! — свистнул Вильгельм. — Мы, наверно, этого не увидим. Так что налейте-ка мне токая и уложите спать, сегодня я ночую у вас. А утром — к старой Эльзе и к моей невесте, — с гордостью сообщил Вилли уже за бокалом вина.
— Ваше здоровье! Prosit! Слушай, Вилли, принеси-ка ты нам в следующий раз виолончель, — вспомнил фон Эспенхаузен. — Кристиан по ней страсть как соскучился, да и мы с Кохом.
Барон присел к фортепиано, и зазвучал бравурный, вдохновляющий марш из ранней сонаты Бетховена. Весь вечер хозяин играл то одно, то другое, по требованию друзей. Наконец, хозяева квартиры разошлись по своим спаленкам. Братья устроились на диване и на оттоманке, но заснули не вдруг и шёпотом продолжили беседу о семейных делах Креспелей.
— Слушай-ка, Кристель, знаешь, с кем я сегодня обедал? С твоей «суженой»! Угадай.
Кристиан в темноте состроил недоумённую мину. Вилли не видел его лица, но точно знал, каково оно сейчас.
— С моей суженой сегодня обедал я сам…
— А вот угадай! Ну ладно. Отец пригласил к обеду Вернеров, вместе с глупой Идой! Прихожу я сегодня, сажусь за папашины расходные книги по должникам. Представляю ему отчёт по Саксен-Веймарским забытым долгам. Говорю ему: Отец! Набирается кругленькая сумма! Смотри. С 1812 года, как только перестала соблюдаться континентальная блокада, тамошние купцы сочли, что терпят убытки, и решили не расплачиваться по долгам. Отец так и свистнул: «Ого, вряд ли этот мягкотелый Кристель соберёт и десятую долю! А если и соберёт, то наверняка утаит её от меня и не вернётся с деньгами». Конечно, думаю, как Вильгельм Мейстер, найдёт себе дело поинтереснее… А сам говорю: «Да и пусть его! Это и будет его «наследством! Зато не будет мозолить здесь глаза, как пятно позора. Я его сегодня опять видел в городе». Папаша начал было ругаться, что я перестал ночевать дома, шатаюсь где попало, и встречаю «этого сластолюбца»… Да-да, это он про тебя так!.. Ха-ха! Я ответил, что и мне уже годков довольно много, что я нашёл себе пристанище и имею на это полное право. Зато вот, я приобщаюсь к семейному делу! Вникаю всеми силами разума! Папаша замолк. Ну я опять про то, что тебя надо достойно спровадить, выправить паспорт — и вздохнуть свободно. Отец обещал завтра же идти в магистрат, поскорей заняться твоим делом! Мы победили! А насчёт меня, слушай, какая была закавыка. Тут же отец заставил меня остаться с ними обедать, — и не как всегда — в сумерках, а по-шрекенбюргерски рано. Иду в столовую: что такое? Роскошный стол, да на шесть персон! А не как обычно: майсенская миска похлёбки с коркой хлеба, в целях экономии. Ну, ясно, старики что-то задумали! Или пронюхали?.. Не успел удивиться — у дверей позвонили в колокольчик. Ирмгард доложила о Вернерах. Ида Вернер была разряжена в пух и в прах, как фарфоровая кукла с витрины Шперля. Ну и дура же она, прости меня, Господи… Тут мне весь замысел стариков и открылся. Вернеры твёрдо решили породниться с капиталом Креспелей. Им всё равно, кто будет зятем: не Кристель, так Вилли…
— Понятно, — отозвался Кристиан. — Ида в тебя давно влюблена.
— О, как кошка! Пока отец читал молитву перед обедом, глаз с меня не сводила. Фрау Вернер даже одёргивала её под столом. Но глупой Иде закон не писан.
— А ты всё подмечал!
— Конечно, это же касается моей судьбы! Сразу смекнул, что меня решили захомутать по своему усмотрению, а не по моему.
— Неужели ты уж так полюбил Мету?
— Обожаю! — вслух вскричал Вильгельм. — Причём сейчас кажется, что уже много лет. Бедной Иде я всегда улыбался, говорил какую-нибудь милую глупость, вот она и раскисла. Втрескалась в меня — ведь кто ещё, кроме бабушки, любит её и улыбается ей?.. Скажу тебе по секрету, все наши девицы за пару улыбок и нежных слов готовы любить тебя до гроба. Потому что дома их только и мечтают сбыть с рук, и никому они не интересны. Ну это же не дело! Я буду своих дочек любить и лелеять, чтобы они не обманулись, когда подрастут. Как моя бедняжка Мета!..
Вильгельм так разошёлся и разволновался, что начал рассуждать вслух. Впрочем, из-за дверей обеих спален уже доносился мерный храп.
— Ну это ты зря, — оборвал Кристиан брата. — Как раз Иду-то все Вернеры лелеяли и баловали, она своему мужу ещё покажет и поучит, как надо жить… Просто её не развили умственно, держали у прялки и у пялец, как двести лет назад. Пусть же кому-то достанется добрая жена!..
— Аминь! — отозвался Вильгельм. — Я-то, как мог, отвертелся. Правда, пришлось слегка приукрасить действительность, то есть приврать. Слушай же. Так кукла Ида и таращила на меня глаза весь обед, а я только равнодушно ухмылялся и подмигивал ей, как ребёнку. Потом родители, с помощью всяких уловок, оставили нас в гостиной с глазу на глаз. Я развязно подхожу к трепещущей Иде. Что они ей внушили насчёт меня?.. Она следит за мной взглядом с такой надеждой, с таким ожиданием! Вместо того, чтобы встать на колени, хлопаю её по плечу, как матроса, и говорю: «Ну что, брат Ида? Мамаши и папаши оставили нас, чтобы я признавался тебе в любви, не так ли? Поздно, брат Ида. Я уже не просто сделал предложение другой девушке. Уже ударил по рукам с её отцом, и вот-вот нас огласят в церкви. Причём за ней дают приданого куда больше, чем обещает твой отец. (Ну, приврал!) А третья, самая важная причина: девушка уже носит под сердцем дитя. Вот и рассуди, дружище Ида, могу ли я при таком положении дел предлагать тебе руку и сердце? Хорошо ли это будет?» Ида залепетала, что, мол, нехорошо, что она тогда бы и сама не согласилась. И ну давай реветь, как маленькая. Тут маменьки влетают: они-то ждали поцелуя, а тут — уж не драка ли, как лет десять-пятнадцать назад?..
— Ай, помню, помню, ты то и дело шпынял бедную маленькую Иду, когда её приводили в гости! Так язвил, что она лезла с кулаками.
— Ну а как было не шпынять этакую гусыню? Ну и вот. Ида ревёт одно: «Скорей отведите меня домой! Домой!» Старики наши ничего понять не могут. «Вильгельм тебя обидел?» — «Нет, нет! Домой!» Вернеры ушли, и наши родители напустились на меня, особенно мать. Ух, и тяжёлая у неё рука! До сих пор затылок гудит. На все их вопли я одно отвечал: «Ида за меня ни за что не пойдёт, она мне так сказала. Разлюбила». — «Да что такое — разлюбила? Что за фокусы?» Ну конечно, их же этим не разжалобишь. Тогда я вызываю отца на разговор с глазу на глаз и говорю: «Отец, не сердитесь на меня так! Потому что должно случиться кое-что получше. Варкентин даёт за своей дочкой не меньше, чем Вернер». — «Какой Варкентин?! — зарычал отец. — У него дочка — порченая, кому она нужна, да ещё с ублюдком?» — «Вовсе нет, говорю, это моё дитя». У папаши челюсть отвисла. «Да нет же, говорит, это проделки студента Зимона Кранца, а он сбежал…» «Ах, папенька, Мета указала на него, чтобы меня не избили до полусмерти! — ужасно искренне кричу я. — Указала на Зимона, потому что он уехал и был уже далеко!» Отец ничего не понимал, в голове не укладывалось. Сначала он меня для порядка отметелил: «Ах ты, щенок, ах ты пёс!» Я голову закрыл и сжался на полу, пока он так утешался. Потом он сел за стол, перебрал бумаги и спрашивает: «Так сколько же часовщик даёт приданого?» Я говорю, как мы условились. Тот так и подлетел: «Пойду с матерью к ним свататься, — говорит, — чтобы всё было как у людей!» Ну и отправились, на ночь глядя. Дождался их у лавки часовщика, и уж только тогда понёсся к вашей мамзель Йозефе. Всё сладилось, в воскресенье в церкви на Мариенгассе первое оглашение! Мне уж не терпится видеть Мету.
— Ну, поздравляю, ловкий брат! Ты настоящий артист во всём, — удивился Кристиан. — Думаешь, Мета не против?
— Ха! Ты бы видел, как она смотрит на меня после утренней стрельбы! Ясно без слов. Даже Эльза уже не такая суровая ко мне, как поначалу. А то всё был для неё вертопрахом. Но ведь я — малый не промах, ловко всё устраиваю, а? Единственное, впереди у меня ещё страшное прощание с родителями. Этого я боюсь. Ох, они и взбеленятся, когда я помашу им ручкой. Пока они на своих ногах и в своём уме, пусть живут, как им заблагорассудится, — только без меня.
— Но куда вы денетесь с Метой и с ребёнком?
— Только не к ним. Ведь не в этот же мрачный дом с цветными стёклами войдёт Мета! Эти стёкла, Кристель! Они — единственное цветовое пятно в нашем родном доме. Днём смотришь снаружи: наши окна кажутся мрачнее и темнее прочих. Зато вечером, когда зажигают свечи и лампы, они обманывают прохожих мнимым уютом наших комнат. А изнутри, из нашего холода, внешний мир кажется волшебным и притягательным и зовёт из дому… По крайней мере, так всегда было для меня.
— Что же ты задумал, Вилли?
— Эльза не хочет расставаться с нами, — самоуверенно заявил Вильгельм. — Сначала не хотела отпускать Мету, теперь и я ей стал своим.
— Тогда вам придётся решать вопрос с Михелем Французом, — покачал головой Кристиан. — Вы ровесники. Он внук и наследник Эльзы. А ну как он будет против?
— Ха! Хорошо же ты меня знаешь! Думаешь, я так заявляю, исходя лишь из собственных пустых фантазий. Естественно, я уже переговорил с Михелем. Это были именно деловые переговоры, — тон Вильгельма был таким забавным, задиристо-важным, как у заправского ганзейского купца. — Мы ударили по рукам. Слушай, Француз вовсе не хочет быть пастухом, крестьянином и всё такое прочее. Он заявил, что его влекут дальние страны. Он уже хаживал через Альпы в Италию — нелегально, конечно, со своей шатией-братией. Только вот бабушка ворчит, мол, стара я стала, а ты меня покидаешь так надолго, любимый внучек. А ведь она вовсе не старая, ей едва шестьдесят лет. Сколько ещё сидеть при ней?.. А Француза ждут великие дела. Нынче он собирается во Францию. Утверждает: «Там у нас такое затевается! Я должен быть там, и как можно раньше. Скоро вы сами всё услышите — так рванёт, что и до вас докатится!» Вот он и хочет, чтобы я стал на хуторе вместо него, то есть за хозяина и внука… Вот как я всё устроил.
Через полминуты Вилли уже мерно посапывал. Кристиан, утомлённый бессонными ночами, в чистой и тихой комнате тоже быстро заснул, почему-то необычайно счастливый.

Глава 24,
в которой музыка выдаёт тайны

Прошло несколько дней. Вильгельм пропадал у старой Эльзы, трудясь там «в поте лица». Мета Варкентин стала невестой Вильгельма: в воскресенье в церкви первый раз огласили их помолвку. Ненадолго забежав на квартиру барона фон Эспенхаузена, счастливый жених заверил Кристиана, что Мету теперь даже Эльза не узнаёт. Девочка стала такой резвушкой, такой хохотушкой и певуньей после долгих месяцев отчаяния. Даже в детстве не выглядела Мета такой счастливой.
— Она всегда меня любила, так она говорит, так ей теперь кажется, — самодовольно убеждал Вильгельм.
— Поздравляю, — отзывался Кристиан. — Лишь бы теперь любила. И не передумала вверить свою судьбу в руки такого верного рыцаря, как Вилли Креспель.
Когда Кристиан, как обычно, явился к госпоже надворной советнице, чтобы скоротать вечер с Евой, обе дамы радостно возвестили ему, что из Веймара пришло ответное письмо от Иоганны Шопенгауэр. Так быстро! Молодой учёный Шрифтштеллер тотчас доставил письма баронессы к Гёте и к мадам Шопенгауэр. Рекомендация от фон Ц., вкупе с образцами минералов, открыла Шрифтштеллеру возможность увидеться с Гёте с глазу на глаз, обедать с ним, рассмотреть его коллекцию камней и побеседовать. Между прочим, Шрифтштеллер рассказал Гёте, что юная протеже баронессы фон Ц., Ева Вольфхарт, произвела на него впечатление просвещенной и мыслящей барышни, когда они с женой имели честь беседовать с нею. И, между прочим, фройлен Вольфхарт горячо отстаивала вместе с Анной учение его превосходительства о цвете. Шрифтштеллер и Анна почти дословно пересказали Гёте мнение Евы о судьбе теории цвета Гёте в будущем. Анна вдобавок подробно описала наружность Евы, Шрифтштеллер подхватил её рассказ. И всё это вместе чрезвычайно воодушевило старого поэта. Он заявил, что рад был бы принять у себя молодую особу столь выдающихся дарований, с женихом или без — как ей будет угодно, но она обязательно должна посетить его дом на Фрауенплане, если вдруг окажется в Веймаре. На сообщение о переживаниях жениха Евы, что ему не довелось получить высшего образования, Гёте заявил так: «О, если он одарён живым умом и любознательностью, университетское образование не имеет никакого значения! Чему учили меня? И как я сам учился юриспруденции?.. Я считаю, что имею весьма поверхностное образование. Но у меня с детства есть жажда свободного познания, любопытство и антиципация!» Вот как сказал Гёте! Поэтому г-н К. Креспель может быть спокоен, — писала Иоганна, — ведь и Якоб Бёме, столь чтимый нашими знаменитыми Гегелем и Шеллингом, не получил образования, превышающего того, что требуется для лиц, состоящих в цехе сапожников. Нет никаких сведений о том, что Бёме учился в университетах! Однако же написал немыслимые по глубине трактаты, фундамент нашей немецкой философии. Значит, Якоб Бёме в своей глуши стал гениальным самоучкой , и этот пример должен вдохнуть надежду в душу молодого г-на Креспеля!
Далее госпожа Шопенгауэр сообщала, что тут в Веймар прибыла Беттина фон Арним с маленькой Гизелой. Она ловко подловила Гёте, когда тот садился в экипаж на Фрауенплане. Беттина тут же затараторила о Шрекенбурге и его достопримечательностях. Которые в точности совпали с новостями четы Шрифтштеллер. Это так удивило Гёте, что он снизошёл до того, чтобы выслушать Беттину до конца… Так писала госпожа Шопенгауэр, от себя же добавляла, что и они с Аделью будут рады принять у себя фройлен Еву. А её избраннику они найдут подходящую квартиру.
Ах, как ликовали Ева и Кристиан, как они прыгали, танцевали друг с другом в небольшой голубой гостиной, пока развеселившаяся надворная советница играла им победоносный марш на слегка расстроенном фортепиано! Казалось, конца этому не будет. Наконец, запыхавшиеся молодые люди упали в кресла и принялись обсуждать доброе известие. Ева заметила:
— Ну и дела! Красноречивое письмо баронессы и наши проезжие молодожёны сумели заочно очаровать Гёте! Как бы он не был обескуражен действительностью при личной встрече!
— Нет, моя милочка, всё будет наоборот, — возразила хозяйка дома. — А уж Иоганна-то тем более выискивает и жадно хватается за всех интересных людей, точно голодающая… Вот только со своим гениальным сыном не смогла она поладить по-человечески… Знаете эту историю? Они с Артуром совершенно разошлись во взглядах на жизнь — лет пятнадцать назад. Он теперь в Берлине…
— Я слышал о нём, — сказал Кристиан. — Некоторые наши студенты-философы, действительно, считают его пока непризнанным гением, мыслителем будущего.
— Иоганна согласна. Но очень уж он мрачен и пессимистичен, особенно рядом с нею. Да… не сошлись характерами. Ну да ладно. На вас это не отразится. И Иоганна, и Адель — весьма одарённые особы, вы с ними не соскучитесь.
Кристиану стало очень жаль бедного Артура Шопенгауэра, этого оригинального мыслителя. Ведь Кристиан знал по себе, как иные матери могут быть эгоистичны и холодны со своими сыновьями! Но он промолчал об этом: говорить такое о собственной матери он счёл делом Хама. И лишь сообщил:
— Каспар Кох написал обо мне Эккерману, собеседнику Гёте, который записывает его высказывания для потомков. Но письмо Коха послано по почте, потому всё ещё ждём отклика…
Тут явился барон фон Эспенхаузен с Каспаром Кохом и со своей скрипкой, виолончель уже была здесь. Явились однокашники племянника, философы Фридрих Крюгер и Матиас Штадеман, и юрист Готфрид Руден с нотами.
Фрица Крюгера баронесса упросила исполнить таинственную песню её юности — «Аделаиду» Бетховена, на стихи Маттиссона. И Фриц своим сердечным, тёплым тенором, как соловей, заворожил надворную советницу. Аккомпанировал юрист Руден, уж очень чувствительно. Затем Руден начал играть сонаты Моцарта, после чего у хозяйки дома завязался с ним жаркий спор, как правильно исполнять Моцарта. Баронесса заметила:
— У вас на удивление виртуозная техника, но вот смысл музыки Моцарта, скажу так, вряд ли доступен вам! Только прошу не обижаться.
— Как же вы поняли, доступен мне смысл или недоступен? — надулся Руден.
— Видите ли, вы исполняете Моцарта в новой манере. Где у вас строгость ритма? К чему это постоянное rubato, эта отсебятина и вольность, эти ваши преувеличенные эмоции там, где их нет у автора? Ах, такое исполнение не годится для музыки минувшего века. Поверьте мне. Мне довелось слышать самого Моцарта, когда я была ребёнком. Слышала и Гайдна. Это было нечто совершенно иное, чем нынче. Ваших модных композиторов вы должны исполнять именно так, я не спорю. А тут… надо потрудиться уловить дух старой музыки.
— Для этого я должен надеть парик? — ухмыльнулся Гетц. — Или до костей пропитаться премудростью Метастазио  и Да Понте ?..
— Зачем же обязательно Метастазио и Да Понте? Почему не Вольфа , не Канта? — возразила литературная дама
Молодые люди, к досаде Готфрида Рудена, были совершенно согласны с баронессой и присоединились к её критике. Тогда Руден захлопнул крышку фортепиано и, набычившись, спрятался в дальний угол. Эта хозяйка салона, даром что дама высшего света, ужасно прямолинейна! В своём Берлине она усвоила какой-то дурной тон. Готфрид никогда не вращался в высшем свете, но счёл, что там никто никого не уязвляет, что галантный век этого не допускал… И хозяйка дома, заметив, что перегнула палку, объявила перерыв, подсела к насупленному юристу и мягко заговорила:
— Ну, ну, друг мой… Позвольте мне вас так называть, коли уж вы друг нашей чудесной Евы и моего племянника. Я вступилась за Моцарта, точнее, за будущее его творений, вот и пересолила. Но уж не мне заступаться за Моцарта и тем более — переживать за его будущее в веках. Столь высокой комете не может быть опасным ничего… кроме полного одичания культурных наций. Не так ли?
Руден горько улыбнулся и кивнул.
 — А лучше расскажите мне, чем вы занимаетесь, на какую тему пишете диссертацию.
— «К вопросу о влиянии национальной правовой системы на национальную философию», — буркнул Руден. — Тема, собственно, касается не столько юриспруденции, сколько философии. Ибо кто сейчас, при нынешних тенденциях мысли, способен думать чисто юридически?.. Но развивать тезисы работы сейчас не считаю возможным, пока работа не завершена. Если позволите, поделюсь ими позднее…
Таким образом, студент был утешен и примирён с критикой литературной дамы. Домашний концерт продолжался. Ева села на место Рудена за фортепиано, Эспенхаузен взял скрипку, Кристиан — виолончель. На пульты поставили ноты, воцарилась тишина. И, к радости хозяйки дома, началось нечто чудесное, долгожданное. Зазвучало таинственное фортепианное трио D-dur её любимого Бетховена. Поскольку между музыкантами царила глубокая любовь и искренняя дружба, музыка воодушевляла и сплачивала их в едином духе, они заражали друг друга вдохновением.
Баронесса, сидя у окна за ответным письмом к Иоганне, совершенно забыла о письме и с удовольствием любовалась Евой, Кристианом и своим племянником. Золотые лучи заходящего солнца заливали маленькую голубую гостиную, сообщая обивке мебели и стенам сиреневый оттенок. Уют комнаты обволакивал и в своих объятиях глушил сложные, будоражащие воображение музыкальные мысли Бетховена. Баронесса думала о музыкантах. Она привыкла считать, что Карл Бартоломеус — музыкант от Бога, только негоже титулованной особе избирать музыку своей профессией. Философия — это да! Исконное занятие для досуга свободных и богатых граждан Афин. Это занятие уже и задумано как аристократическое. И мысль баронессы перескакивала на Кристиана. В исполнительском мастерстве, насколько она понимала, он ничем не уступал её племяннику. «Надо бы узнать у Иоганны, сколько получает виолончелист в веймарском театре… Ах, нет, не годится. Скорее всего, получив это место, семью не прокормишь… Что же придумать для наших шрекенбургских Ромео и Джульетты?..» Эта мысль не оставляла добросердечную надворную советницу ни днём, ни ночью.

Так каждый вечер Кристиан и Карл Бартоломеус, с прочими студентами — завсегдатаями дома Штубена, появлялись в доме фон Ц. со скрипкой и виолончелью. И это не ускользнуло от бдительности шрекенбюргеров. По городу поползли слухи, что старший сын Креспеля, изгнанный отцом за связь или за намерение жениться на «милашке профессора Штубена», толчётся теперь у надменной баронессы фон Ц. в обществе её племянника. Что они там делают? Люди слышали, как в её доме настроили фортепиано, и эти двое со своими дружками теперь там играют музыку чуть ли не каждый день! Приходят со своими инструментами.
А вот Ева куда-то бесследно исчезла с того дня, когда профессор Штубен выставил её за дверь. Видели, как она выходила из города в свите своих кавалеров, среди коих был и Кристиан Креспель. Но как возвращалась она в город, никто не видел. Теперь она не появлялась ни на улицах, ни на рынке, ни в лавках, даже в книжной лавке Шписа, которую всегда так любила. Где же она?..
Однажды утром к баронессе вдруг пожаловала Ирмгард, служанка Креспелей. Когда ливрейный пруссак доложил о ней, госпожа фон Ц. велела провести девицу в приёмную на первом этаже и сама спустилась к ней. Эта неуклюжая девица с глуповатым, тревожным взглядом едва не упала в ноги баронессе. Если бы та суровым жестом не пресекла экспансивных выходок, Ирмгард держала бы себя, как в феодальные времена, она ползала бы на коленях и лобызала бы руки госпожи, от которой хотела добиться милости.
— О госпожа моя, о б-баронесса, наймите меня! В-в-возьмите меня в в-ваш дом самой последней из прислуг, н-на самую грязную, чёрную работу! О, н-не гоните меня, г-горемычную.
Слёзы душили бедную Ирмгард, сознание путалось и не давало ей связно изложить свои просьбы.
— Сядьте, милочка. Вот вам воды, выпейте и начните всё по порядку. Что вас привело ко мне? Вас выгнали, лишили места, обидели?
Стуча зубами о край стакана, Ирмгард покачала головой и ещё горше залилась слезами:
— Не в-выгнали. Но я больше н-не могу в этом доме. Без н-него! Всё напоминает о нём!
— У кого же вы служите?
— Да у Креспелей же! Они выгнали своего старшего мальчика. Душа моя изболелась. Моего мальчика, его ведь я когда-то одевала, кормила, расчёсывала… Такой красавчик вырос, картинка. Оторвали его от меня, послали горе мыкать. А я в горе-то ему и пригожусь. Ах, моя баронесса, добрая госпожа! Он мне как сын родной, пощадите!
Баронесса покачала головой: эта Ирмгард выглядела всего лет на десять старше Кристиана, что ещё за «сын родной»? Заметив недоверие хозяйки дома, Ирмгард перешла в наступление:
— Я видела, он всё время у вас, госпожа моя баронесса! Весь город знает. Люди-то всё видят. Возьмите же меня к себе, вам же лучше… Чтобы я была безопасной для него и для вас.
— Ах вот как, милочка? Что же за опасность ему грозит, по-вашему?
— Да мало ли, госпожа моя. Вон, красотка-то его запропастилась куда-то. Весь город головы ломает, куда она испарилась? А я-то, моя госпожа, даром что глупая гусыня, а когда мне надобно, всё знаю, всё запоминаю. Вот, помню, у нас в церкви пастор говорил: «Где труп, там соберутся и орлы» . А ведь так и есть. Значит, раз все орлы здесь, то и труп-то тут, у вас же. То есть, собственно, не труп, а девица.
— Какая такая девица?
— Ай, сударыня моя, вам ли не знать, какая девица! Профессора Штубена милашка, учёная девица теперь у вас живёт. Ирмгард всё знает, всё понимает. Даром что дурочкой осталась. Возьмите же меня к себе, буду вам золу выгребать, горшки чистить, котлы скребсти, ах, только не гоните. Чтобы в городе не зашумели, чтобы у вас тут вокруг тишина была!
— Ах вот вы как? Угрожаете? Не знаю я никакого профессора Штубена, никакой девицы, и прошу вас немедленно выйти вон! — госпожа надворная советница нервно дёрнула сонетку, и тотчас явился бравый ливрейный пруссак. — Отто, прошу вас, проводите эту особу! — Повернулась и ушла.
Особа растопырила ноги и не желала сдвинуться с места. Тогда белые перчатки Отто крепко сжали мощные плечи особы, и Ирмгард была вынесена за двери дома, как деревянный манекен.

Глава 25,
в которой Шрекенбург раскрывает прибежище Евы

Глупая Ирмгард ковыляла в сторону рыночной площади, куда ещё утром послала её хозяйка. Ирмгард глотала едкие слёзы: все надежды видеть «милого мальчика» рухнули. Рыдания теснили дыхание, горе всё усиливалось, хотя и без того было такое, что и не высказать, — с того самого часа, как её мальчик покинул родной дом. Тогда Ирмгард впала в тоску, всё валилось у неё из рук, всё она запустила, забросила. Фрау Креспель гневалась на Ирмгард, забыла все остатки вежливости — шипела и ужасно больно щипалась, а то и давала затрещины, так, что звенело в ушах. От этого Ирмгард только больше тосковала по нему и продолжала часами где-то пропадать.
Да, ведь полегче ей становилось только наверху. Подавляя скорбные крики, стояла Ирмгард посреди его покинутой комнатки, целовала его книги и даже ручки шкафов, к которым прикасались его руки, прижималась лицом к его покинутой подушке — до тех пор, пока хозяйка не приказала отдать в стирку постель Кристиана. Все оставшиеся его вещи обозлённая мать собрала и спрятала, а то и выкинула куда-то, и в комнате уже почти ничто не напоминало его живого присутствия… Невыносимо стало жить здесь дальше, не видя его юного белого лица, кротких светлых глаз, не слыша его мягкого голоса… Да, здесь он один всегда был добр к Ирмгард. Слегка насмешлив, как все мальчишки, но по-доброму, совсем не обидно! Ох, как прилепилась она к нему, всем сердцем!
И вот нет его в родном доме, и уже не будет. А всё почему?.. Причиной тому эта змея, эта хитрая бестия, учёная девица! Окрутила даже профессора, — вот он и одевал её, как куклу. Ирмгард не раз видела эту бесстыжую девицу на рынке, — ходила она по рядам в красивой шляпке, да разодетая как герцогиня, в сопровождении старого слуги, что таскал за нею покупки. Знала бы Ирмгард тогда, какое зло причинит эта ведьма мальчику, ух, уж тогда бы она… Что бы она сделала?.. Ох, уж точно бы не стала заглядывать ей под шляпку, чтобы подивиться на этакую красавицу, уже не пялила бы на неё глаза, а поступила бы, как… Как жена аптекаря Михалека семь лет назад! Аптекарша-то у мясного ряда подошла к своему дружку из цеха трубочистов, Петеру Штарку, да и плеснула ему в нос кислотою! Правда, Михалеки потом куда-то делись и аптеку свою в Шрекенбурге закрыли. Зато уж распутник, Петер-то Штарк, успокоился насчёт женского полу… Да, вот так и эту учёную лисицу надо проучить, не оставлять её безнаказанной, на погибель добрым и честным юношам.
Ирмгард уже забыла, куда её послала хозяйка, зачем она шла. Миссия — избавить честных юношей от козней коварной девицы, — лежит на Ирмгард, она должна изыскать все способы и исполнить волю Провидения! Но как?.. Влиятельные люди прячут эту негодницу. Ирмгард не сможет подойти и хотя бы исцарапать ей лицо. Это не годится, надо действовать с другой стороны. Профессор — человек уважаемый. Может, он захочет вернуть свою красотку себе? Видать, он тоже по ней стосковался, как Ирмгард по своему милому мальчику... Кристиан тогда останется один, как раньше.
Ирмгард знала дом профессора Штубена. Ноги сами понесли её туда. Это совсем рядом с домом гордячки фон Ц. Вот живёт профессор и не знает, что его бывшая пассия, скорее всего, находится по соседству и смеётся над его неведением. Ирмгард ещё не представляла, что скажет профессору при встрече. Она шла, словно одержимая пророческим духом, якобы гонимая волей Провидения на выполнение миссии. Даже походка у неё выправилась. Ирмгард затрезвонила у дверей, точно вокруг полыхал пожар. Дверь ей отворил старый слуга с добрым, внимательным взглядом.
— Мне надо видеть господина профессора! Срочно проводите к нему! — во весь голос, потребовала Ирмгард, напористо пытаясь отпихнуть старика и прорваться в дом.
Старому Карлу доселе не приходилось сталкиваться с таким наглым вторжением. Даже студенты не позволяли себе подобной дикости!
— Господина профессора нет дома, — монотонно повторял Карл, изо всех сил придерживая дверь. — Извольте, два шага назад! Иначе я кликну караул.
— Врёте! — кричала Ирмгард. — Дома профессор. Вона, в окне занавеска колышется!
— Господина профессора нет дома, — продолжал долдонить Карл, вытесняя сильную девицу с порога. — Если угодно, я передам ему, с чем вы приходили.
— Отлично! — во весь голос кричала Ирмгард. — Я передам. И пусть все слышат! Слушайте, все! — Ирмгард обернулась к пустой улице, к окнам соседних домов. — Если господину профессору угодно знать, где находится его подопечная Ева Вольфхарт!.. Передайте господину Штубену, что Ева Вольфхарт скрывается у баронессы фон Ц.! И там у неё — как дом свиданий, студенты ходят теперь туда. Вот!
Выпалив потрясающую новость, Ирмгард гордо направилась по своим делам, на рынок. Карл в сердцах захлопнул дверь и пошёл накрывать на стол. С минуты на минуту он ожидал профессора. Старый и опытный слуга разбил бокал, перепутал вино к раннему обеду, уронил нож. Известие ошеломило его, и всё валилось из рук. Время как будто замедлилось и потекло иначе, не успевая за ударами его сердца.
Он помнил Еву девочкой, любознательной и серьёзной, всегда внимательной к нему, старику. О, он всегда жалел её, сироту. Нянька Акулина на своём ломаном немецком много рассказывала ему о семействе Вольфхарт, о бедной покойной матери Евы. Ева была доверчива с добрым стариком, и в нём зародилось благоговейное обожание. Старый Карл не был таким глухим и глупым, каким казался профессору Штубену. Однажды он случайно услышал, как этот порядочный господин, опекун юной девушки, сделал ей брачное предложение, да такое настойчивое, что после него мудрено ей было не ощущать себя в рабстве. Слуга ничего не сказал Еве, но сострадание его с той минуты возросло так, что она заметила: старик всё знает, и он на её стороне, что бы ни произошло. Каждый вечер старик на коленях умолял Отца Небесного защитить это чистое дитя от нависшего над ним несчастья. Так прошли несколько лет. Старик пролил много слёз, привязавшись к Еве, и положил в своём сердце, что не покинет её и будет служить ей, сколько хватит сил. Но разразилась гроза, и Ева покинула дом так внезапно, что он не успел понять, куда же она направляется.
И вот это известие… Фройлен Ева у баронессы фон Ц. И там она видается с Креспелем! Правда это, или выдумки умственно отсталой девицы?.. Надо проверить и, может быть, повидаться с барышней. Старик решил не передавать ничего профессору. Молчать как рыба! Взять себя в руки и ничем не выдавать того, что ему известно!
Пяти минут не прошло после ухода Ирмгард, — внизу хлопнула дверь. Вернулся хозяин к раннему обеду, открыл дверь своим ключом.
Пока Штубен обедал, обвязав салфеткой короткую шею, Карл всё наблюдал за собой, достаточно ли непроницаемый у него вид.
— Да что такое, Карл? Что ж ты всё путаешь? Откуда эта рассеянность? Тебе нездоровится?
— Да, господин профессор, голова болит.
— Потерпи и дай пообедать спокойно.
Штубен кушал с аппетитом, но глазки его внимательно следили за каждым движением слуги. Старик уже понимал — и у него всё похолодело внутри — хозяин о чём-то догадывается! Иначе откуда эти пристальных взгляды? Никогда старый слуга не был так интересен своему хозяину. Уже много лет он значил для него меньше, чем мебель. И хозяин подтвердил страшные догадки, спросив:
— Итак, какие у нас новости, Карл?
— Н-нет, господин профессор. Новостей не имею.
— Так ли?
— Так.
— Странно…
Отобедав, Штубен направился в свой кабинет. Карл убирал со стола, мыл посуду и прислушивался: профессор в кабинете не занимается науками, а бегает из угла в угол, как челнок. «Всё пропало!» — с ужасом думал старик. Вот раздался раздраженный звонок. Карл заковылял в кабинет, где его встретили крикливые придирки:
— Карл, это как называется? Сколько пыли! Немедленно протереть!
Пока старик убирал пыль страусиными перьями, хозяин зорко приглядывал за ним и капризно указывал на пыль толстым пальцем. И опять началось…
— Постой! Ты ничего не хочешь мне сказать, Карл?
— Хорошего вечера, господин профессор.
— И это всё?
— Всё.
— Тогда ступай, — грозно произнёс Штубен.
Карл затворил за собой двери. «Точно, точно, откуда-то он узнал. Но я ему ничего не скажу. Может, er hat l;uten geh;rt, wei; aber nicht, wo die Glocken h;ngen — он слышал звон, да не знает, где висят колокола».
Однако профессор «знал, где висят колокола». Когда он повернул от собора к своему дому, увидел странную сценку: на крыльце нелепая дюжая деваха боролась с Карлом и рвалась в дом. Подойдя поближе, Штубен из-за угла досмотрел до конца и услышал всё, благо, девица орала на всю улицу. Помедлив, профессор вошёл в дом, и ожидал, что Карл тотчас доложит ему о визите полоумной девицы. Но Карл упрямо молчал. «Что бы это значило?» — думал Штубен, измеряя кабинет короткими ножками. — Карл меня предал, старый иуда. Он на её стороне. Не хочет, чтобы она вернулась? Но почему? Он знает о моём предложении… Выболтала она? Быть не может! Подслушивал? Вероятнее всего. Мерзавец. Что с ним делать? Выставить за дверь? Ну, подожду ещё сутки, — послежу, что будет он делать с такой новостью…»

Наутро профессор отправился на лекцию. Едва он за порог, Карл накинул своё ветхое пальтецо, нахлобучил мягкую шляпу и вышел. «И потом успею всё для него приготовить. Сначала надо предупредить барышню, если она действительно там!» — решил старик. По пути к ратушной площади сомнения смущали его: «А ну как барышни там нет? Вот стыд-то будет! Заявиться в культурный дом, да и расспрашивать у них о какой-то барышне… а они о ней и ведать не ведают… Или — вдруг господин профессор шпионит за мной и поймает меня там?..» Старик озирался воспалёнными глазами, шарил по окнам домов, по опущенным занавескам: всюду мерещились ему недоброжелательные всевидящие взоры.
Ему отворил ливрейный пруссак, и Карл быстро нашёл с ним общий язык: члены единого цеха тотчас признали друг друга по им одним ведомым признакам. Карл без вопросов был впущен в приёмную надворной советницы. И там, переминаясь и теребя свою старую шляпу, старик во временном порядке поведал почтенной даме обо всём: о маленькой барышне Вольфхарт, за которой он приглядывал с русской нянькой Акулиной, об опекунстве Штубена и его намерениях, о бегстве Евы, о вчерашнем визите полоумной девицы, которая разносит по городу, что барышня, якобы, скрывается здесь, у госпожи баронессы. И о том, что профессор всё как-то пронюхал и теперь гневается на него, Карла. Вот он и испугался, как бы новые беды не посыпались на голову сиротки…
— Не переживайте так! Садитесь, выпейте воды, — надворная советница сама налила старику бокал воды. — Фройлен Вольфхарт уже не может грозить опасность со стороны бывшего опекуна. Она ведь совершеннолетняя. Имущественных споров у неё со Штубеном нет, ведь ничего-то у неё нет. Потому и власти бессильны вернуть её под кров опекуна, как бы он ни воздействовал на отдельных представителей.
— Правда?.. Ах, это недобрый человек, госпожа баронесса. Я сам… боюсь его. Звучит смешно. Я обещал барышне никогда не оставить её. Прошу, умоляю… помогите мне остаться с барышней.
— Ну что ж, сейчас позову Еву. Она рассказывала о вас, дорогой Карл. Ох, как она вам обрадуется.
Ева, узнав, кто ожидает её внизу, принеслась бегом и, запыхавшись, бросилась к старику, как изредка бывало прежде, в ранней юности. Решено было, что Карл останется в услужении у надворной советницы. Надо лишь получить расчёт и забрать саквояжик со стариковскими пожитками. Карл даже вздрогнул при мысли о том, что ему придётся предстать пред очи Штубена.
— Ничего, Карл. Пошлём нашего почтенного, дюжего Отто, — решила баронесса. — Пусть господин учёный посмеет перечить упрямому пруссаку.
Ева рассмеялась и захлопала в ладоши, представив себе кругленького профессора, сопротивляющегося огромному Отто. И как раз в это время раздался звонок в дверь, да не простой, а говорящий. Видно было, что звонит человек разъярённый, отбросивший вежливость, не склонный к компромиссам, не терпящий возражений.
— Это он… — Ева и Карл одновременно схватились за сердце.
— Как он вас затиранил… — покачал головой надворная советница.
Отто вынужден был доложить о нём. Надворная советница тотчас выслала Еву с Карлом наверх по чёрной лестнице, и сама встретила Штубена.
Профессор отправился час назад отнюдь не на лекции. Он шпионил за собственным домом. Так он и знал! Лукавый Карл предаст его, как только отвяжется от своих обязанностей. Вот старик предсказуемо поспешил в надменный дом, где вращались только созвездия знаменитых на всю Европу деятелей… И, о чудо, верзила с тупой непроницаемой физиономией впустил его внутрь! Всё ясно. Она — там, сомнений быть не может. Старик решил предупредить легкомысленную девицу. Ну нет, теперь ей не ускользнуть. Вернуть её во что бы то ни стало. Сделать наследницей её, если вернётся. На любых условиях, лишь бы вернулась под его, профессора, влияние!..
Старик не торопился обратно. Что он там делает?.. Штубен устал и сам бросился к дверям гордого дома. Он был в ярости! Огромный пруссак проводил его в приёмную, и Штубен разозлился вдвойне: надо же, как какого-нибудь ремесленника или слугу, принимают его не в гостиной! Профессор заявил хозяйке дома, что у неё скрывается беглая девица Ева Вольфхарт, это знает весь Шрекенбург.
— От кого она скрывается? — стальным голосом спросила дама.
— От… от всех. От опекуна, коим являлся я много лет. Не знаю, чего она вам наговорила, но вот так покидать дом, столько лет бывший тебе благодетельным кровом, это… это…
— Не вы ли сами выставили её за дверь?
— Ах, что вы! Она была не в себе и рассержена на меня, вот и поняла всё превратно.
— Буквальный смысл слов поняла превратно?
— Ах, позвольте мне увидеть её, чтобы я мог загладить свою вину и разрешить нелепое недоразумение!
— Я не могу её принудить. Она наотрез отказалась встретиться с вами, даже в моём присутствии.
— Но вы не имеете права лишать меня шанса! Кто вы для неё? Я заменил ей отца, хотя бы по долгу благодарности она должна…
— Отца? — сурово спросила надворная советница. — Отца?
«Девчонка всё выболтала! Такая же, как все!..» — подумал Штубен. Но вслух произнёс:
— Я хотел упрочить её положение в обществе, поэтому я…
— Прошу не продолжать, я знаю, что сделали вы. Но сейчас её положение изменилось. В те дни, когда вы это сделали, вы считали её сиротой, у которой не осталось ни единой родной души на свете. Теперь это не так. Теперь она — моя подруга и компаньонка. У неё есть жених и влиятельные покровители в разных государствах Германии. Ваши попытки раздуть скандал вызовут скандал международный. Но вам, кажется, дорого ваше доброе имя.
Штубен не подготовился к разговору с позиций закона и собрался уходить. Но надворная советница удержала его:
— Постойте! Есть человек, который хочет видеть вас в моём присутствии.
Она позвонила, и пруссак-верзила привёл Карла. Продолжая мять свою шляпу, старик твёрдо промолвил:
— Ваше благородие, прошу дать мне расчёт. За моими вещами пришлют Отто.
— Но так не делается! Ты две недели по закону должен отработать у меня, и потом убираться, куда тебе вздумается, — возмутился профессор.
Но благодаря надворной советнице дело было улажено в ту же минуту, и счастливый Карл остался со своей барышней в доме фон Ц.

Глава 26,
в которой число подданных старой Эльзы увеличивается

Между тем на хуторе Эльзы продолжалась пастораль вполне идиллическая, несмотря на небольшие сложности нравственного порядка. Дело в том, что Эльза проявляла неожиданную строгость и не спускала с Меты глаз. Как сторожевая собака, блюла Эльза вход в её светёлку. И по лицу старухи трудно было догадаться, что сердце её радуется за милую Мету, которая так изменилась за минувшие дни: зарумянилась, стала улыбаться, то и дело что-то напевать себе под нос за работой, часто смеяться, как звоночек. Все разговоры сводила Мета к этому рыжему мальчишке, словно все мысли её крутились вокруг его персоны. Эльза уже знала такой сорт девушек: один раз ошиблась, и пошло-поехало. Нет уж, эту красавицу Эльза устроит как подобает во что бы то ни стало. Чтобы всё было по закону. И мальчишка не получит её, пока всё не уладится! Как в птичнике, шугала Эльза рыжего петуха, как только он высовывался из отведённого ему Михелева чулана. Вильгельм держался терпеливо, кротко и почтительно, что пробуждало в Эльзе всё больше симпатии и доверия к нему. Не только Эльзу почитал он, но и Мету — не меньше.
— Ну что вы, госпожа Эльза, — даром что я молод, да не без понятия же! — уверял он. — Разве могу я причинить вред той, в которой души не чаю с раннего детства! (Так теперь казалось ему). Или причинить вред нерождённому младенцу? Сохрани меня Бог!
После оглашения помолвки в церкви, хоть сердце Эльзы и радовалось на этих голубков, но бдительности своей она не ослабляла. Однажды Вильгельм сказал в шутку, в которой, однако, читалась досада на недоверие старухи:
— Вы, госпожа Эльза, пасёте нашу Мету, всё равно как свою пятую козу! Глаз с неё не спускаете, точно у неё тоже нет разума.
— Так впустила козлёнка в огород, вот и приходится стеречь, — смеялась старушка.
— Да нешто я — козлёнок, и больше ничего? Я ведь обручённый суженый. Даже родители наши с этим согласны, и в церкви огласили. Вам-то какая разница, поцелую я её сейчас или на пару недель позже?..
Эльза глухо промолчала. И лишь несколько часов спустя, всё обдумав, дала развёрнутый ответ:
— Какая разница, спрашиваешь. Сейчас или после совершения брака? Нету у меня ответа, мальчик, потому как тайна сия велика есть . И никто, кроме всеведущего Бога, не смог бы растолковать сей тайны, имей он даже тысячу языков. Но всё так и обстоит. Это не человеческий чин и порядок, а Божественное установление. И как только перестанет народ чтить эти установленные ему границы, так сразу всё потомство народа, дети и внуки, превратятся в стадо скотов. А ещё через поколение и горше скотов станут. И во всём прочем не станут они чтить чин и порядок. А тогда грабежи и убийства будут у них привычным делом. Родителей они чтить перестанут, любить жён или мужей, лелеять своих деток не будут. А будут желать  им смерти поскорей, прелюбодействовать, а над чалами издеваться и бросать их на произвол судьбы, как дикари. Будут воевать соседние народы, обращать их себе в рабов и измываться над ними. Мир весь обратится в ад на земле, доколе не образумятся народы и не установят себе снова границ и законов. Ведь таков человек — если нет для него освящённого закона, то всё больше преклонен он ко злу, пока не докатится до лютейшего из зол и не уподобится дьяволу.
Эльза сделала передышку в глубокой тишине и продолжала:
— Вы уж как угодно считайте, детки, а моё соображение таково. Уж коли доверили мне несчастную обманутую девочку, не дозволю я снова открыть перед ней двери несчастий! Сама я изрядно послужила греху. За что и дочь свою не уберегла, и внука упустила. И за Мету с меня взыщется!
— Не взыщется, милая, добрая госпожа Эльза, — вздохнул Вильгельм. — Я скорей умру, чем нарушу установленные мне Божественные границы чести. Картина, развёрнутая вами, ужасающа, но правдива. Я сам не хочу ускорять присуждённую народу катастрофу!
 
Уже был убран картофель, морковь и свёкла, капусту ждали, и тыквы ещё оставались загорать на грядках. Работы на хуторе стало чуть меньше. Каждое утро Вильгельм нежно прощался с невестой и шёл в город, как говорил он, «обстряпывать разные делишки». Между прочим, отец в те дни был им доволен, как никогда. Ещё бы, его Вилли, этакий-то шут, этакий-то дурачок, каким он представлялся прежде, проявил недюжинные способности! Не без греха, конечно, не совсем по порядку, но отыскал себе выгодную невесту, да помог спровадить по важным делам этого распутного Кристеля. Слушая такие отцовские речи, Вилли только головой качал: «Ну и ну, всё с ног на голову! Это Кристиан-то распутник?» Отец продолжал: мол, скоро документы для бесстыдника будут готовы, — отъезд его уже решён, это только дело времени. На радостях Себастиан Креспель одарил Вильгельма щедрым вознаграждением в виде звонких гульденов.
То была разовая щедрость, но шалопай решил теперь потратить деньги не на блажь, а на нужное дело. Он придумал уже нынче, в конце сентября, сделать Эльзе и Мете подарок к Рождеству. Надо купить его срочно, пока есть деньги. А что может быть лучше, чем запечённый до хруста, сочный шпанферкель? — молочный поросёночек с чесночком и черносливом?.. Ein Spanferkel am Tisch – kein Platz f;r Tr;bsal — Порося на столе — нет места хандре. Печка у Эльзы достаточно вместительная, даже если поросёнок вырастет довольно большим!.. Утром Вильгельм деловито ходил по рынку и выбирал новорождённого поросёночка. Краснощёкая старуха из Ванцдорфа слегка охмурила Вилли красотой очаровательных поросяток — всучила ему двух вместо одного. Ничего, у Эльзы хватит места в пристроенном к дому хлеву, над которым был достопамятный чердак с сеном и революционной контрабандой.
Вильгельм сложил свою покупку в холщовый мешок, ещё немного послонялся по рынку, купил своим дамам по шали, разных съестных припасов и пошёл прочь из Шрекенбурга. На рынке, на запах поросят и еды, к Вильгельму пристали бродячие собаки. Они преследовали его до края рыночной площади, где была граница их владений. Однако один пёс отбился от стаи. Он брёл за юношей до городских ворот, вышел за ним из города и преследовал его по шоссе, по просёлочной дороге. То был большой серый пёс, похожий на волка. Совсем ещё молодой — не больше года, но уже драчливый, что видно было по боевым шрамам — по надорванному кончику левого уха и по свежей отметине на хвосте. На пузе желтоватая шерсть свалялась колтунами, репейник и колючки торчали тут и там. Но морда у пса была симпатичная, даже, можно сказать, красивая и благородная.
— Ну чего тебе, дружище, надо от меня? — Вильгельм останавливался на дороге, бросая ему кусок хлеба. Серый пёс махом глотал хлеб и доверчиво, внимательно заглядывал в глаза. — Как тебя звать-то? Никак — Вольф? Понимаешь, Вольферль, вопрос тут только в одном: станешь ли ты охранять наших кур, гусей и козочек? Или, наоборот, сочтёшь их своей добычей? Решай заранее! Здесь же! Не то смотри! Если обидишь кого-нибудь на нашем хуторе, так и знай, тебе несдобровать!
Пёс раздумчиво наклонял голову набок, топорщил разные уши и казался Вильгельму всезнающим мыслителем. Вилли пошёл в гору, насвистывая песенку «Мой Кристиан». И Вольф, ни секунды не раздумывая, следовал за ним. Так и бежал до Эльзиного дома. Тут он, завидев гусей, мужественно переборол любопытство и презрительно отвернулся: мол, мне до вас дела нет и быть не может! И не такое видывал! Гуси не на шутку испугались нового сожителя и подняли возмущённый крик. Куры закудахтали истерично, с завываниями. Вольф героически хранил молчание. Гусиный скандал вызвал на крылечко Эльзу и Мету. Вольф уселся перед ними, как солдат на посту, навострил уши. Он не шевелился даже когда Вильгельм вытащил из мешка поросяток и хвастался ими перед женщинами. Те были в восторге, хоть Эльза и заметила:
— Для шпанферкеля ты купил их рановато, Вилли. Они к Рождеству вырастут в больших свиней. Но ничего! Нам же больше достанется.
Наконец, пришло время восторгаться ещё одним приобретением.
— Кого ты привёл, Вилли? Какая умная собака! Какие глаза! Так и проникают в душу!
Тогда Вольф подскочил и показал женщинам, как он умеет приветствовать, ласкаться и радоваться людям.
— Пёс понимает наш язык! — восхищённо воскликнула Мета. — Он — оборотень или заколдованный принц!
Вольф подтвердил её мнение, позволив женщинам остричь себе колтуны на брюхе: как козлик, напряжённо и смирно пережил он это испытание.
— Ах, какой ты теперь красивый, Вольферль, рыцарь со шрамами, истинный принц! — ласково приговаривала Мета.
— Ну вот, теперь ты забудешь меня, простого шрекенбюргера, и влюбишься в принца Вольфа, — ревниво заметил Вильгельм. — Он будет нашим хранителем. Его нам явно Господь послал.
Мета обняла Вилли и прошептала:
— Да, после того случая нам нужен сторож! Иногда проснусь ночью и думаю, думаю… Вдруг этот бешеный поляк вернётся? И опять с пистолетами?.. Может, донести на него?
— Нельзя. Подумай о Михеле и Эльзе! Мы все здесь изгои, Метхен, понимаешь? Мы должны сами защищать себя.
— Нет, Господь — наша крепость, наш утёс, — возразила Мета.
В сущности, теперь она была спокойна и совсем не боялась будущего. Она не чувствовала запредельного счастья, которое вызывает недоверие к себе и тревожное ожидание переменчивости счастливой звезды. То, что сейчас случилось с нею, было благонадёжным, как каркас старинного дома, было рождено не поэтической мечтой, но уходило корнями в детство и было осенено отцовским крылом.
Вильгельм и Мета в обществе привязчивого Вольфа шли вдоль бурного ручья наверх, туда, где Мета летом встречала утреннюю зарю. Вильгельм сплёл из травы два колечка — детская забава! И здесь они встали над долиной, где у них под ногами дышал в закатных лучах Шрекенбург, увенчанный замком. Молодым людям казалось, что до них доносится городской шум, приглушённый дымкой: крики, грохот карет, стук копыт, лай собак, звон колоколов. Возможно, то была их общая иллюзия, вызванная общим воспоминанием о вечернем городе, где они родились и провели всю свою короткую жизнь. Нет, их вовсе не тянуло ввернуться туда! Ни за что! Они были счастливы здесь, когда жили простой жизнью, в тишине и чистоте, среди кротких животных.
Смеркалось. С синеющего востока потянуло прохладой. Вилли застегнул распахнутый спенсер Меты и поплотнее закутал её козьей шалью. Он надел ей на палец детское травяное колечко, Мета надела ему на палец другое, и Вилли произнёс тоном старенького пастора из их церкви на Мариенгассе:
— Вильгельм Себастиан Креспель обручается с Маргаретой Мехтильдой Варкентин. Поцелуйтесь, дети мои.
Вильгельм потянулся было к Мете, но она упёрлась руками в его плечи, и ему достался только её висок с прядью очень светлых волос. Вольф дивился на этих двоих. Наклонив голову набок, он размышлял: ужели они, такие мирные, вдруг решили подраться? Что же с ними делать? Разнимать или занять чью-то сторону?..
— А не рано тебе жениться, Вильгельм Себастиан Креспель? — усмехнулась Мета.
— Для крестьянина самый лучший возраст, — уверенно ответил он. — Иначе выйдет грех. Мы же ведь не вернёмся в город ужасов?
— Нет… Знаешь, Вилли Креспель, совсем туда не тянет. Хоть мой папочка и самый добрый отец в Шрекенбурге… хоть он и хочет взять тебя в ученики, даром что поздновато… Но хорошо мне именно здесь. Здесь я счастлива. Значит, и надо здесь жить. Значит, так судьбе угодно.
— Так позволь же… — Вильгельм снова потянулся к ней. Но снизу раздался окрик бдительной Эльзы:
— Метеляйнхен! Я всё вижу! Одна я, что ли, буду доить сегодня?..
Мета бросилась вниз, двое её спутников — новоявленный крестьянин и заколдованный принц — следом. Ворчливая Эльза гремела вёдрами, коровы нетерпеливо мычали, козы блеяли, Вильгельм свистел, Мета звенела девичьим смехом. Молчал только Вольф.
— Вольферль, голос! Голос!
Вольф, захлёбываясь, затявкал на бегу.
— Я же говорила, он понимает по-нашему! Вольферль, умри!
Огромный пёс тотчас растянулся поперёк дороги, перекрыв им тропинку. Ну до чего же было весело! Мету здесь делали счастливой сущие пустяки.
Потом все трое занимались дойкой. Вильгельм взялся за вторую корову, а Мета взялась за коз. Да, Вильгельм не погнушался бабьим делом и потребовать научить его доить. Старался не пропускать дойки, для чего купил себе в городе третье ведро. И не зря: во время доек, под шуршание молока, можно было услышать много пусть не слишком умного, зато интересного. Нынче Мета болтала, рассказывая о проделках Вольфа. Решала, впускать его в дом или оставлять снаружи — сторожить дом.
— Ишь, какая она, оказывается, тараторка, — Эльза покачала головой. — Кто бы мог подумать.
— Это я так на неё влияю, — отозвался Вильгельм. — С кем поведёшься, от того и наберёшься.
— Это точно, — вздохнула старушка. — Помню, и я через несколько недель уже начала болтать по-французски… А теперь уж всё позабыла. Иной раз казалось, и говорить-то я разучилась, даже по-нашему. Всё одна да одна… Но потом маленькая моя Михелина заговорила, только так я и не забыла человеческую речь.
Вот это да… Сдержанная старая Эльза оказалась не такой скрытной и таинственной, какой казалась всем. С теми, кого она любила, сердце её раскрывалось, и говорила она всё, что думала, чувствовала и что вспоминала!
— Эльза, а почему ты так и не вышла замуж? — робко спросила Мета. — Ты же как-то сказала, что многие на тебя засматривались.
— Засматривались-то засматривались, да вот не сложилось, — раздумчиво отвечала Эльза, собирая всю жизнь воедино, впервые пытаясь понять, как же так получилось. — Хоть и вера наша говорит, что нехорошо человеку быть одному … но не сложилось.
— Потому что ты любила только одного? И забыть его не могла?
— Все так считали. Но я-то что, слабая женщина. Иной раз и нравится кавалер, по сердцу мне, — да пустое… Ведь ничего он мне предложить не хочет, кроме нового бесчестья. Вот и приходилось сердце своё глупое запирать на замок, да покрепче. А иной и руки моей просит, предлагает всё честь по чести, и достаток, и покой… Да сердце к нему не лежит. А без того я не пошла бы. Знала я уже, что такое… Мишель из памяти не шёл. Вот и не совпало, а значит, и не сложилось. Так-то, детки мои.
Вильгельм подивился величию этой старухи: казалось бы, она признавалась в своих человеческих слабостях, но от того подвиг её уединённой жизни стал казаться ему ещё более достойным уважения.

Глава 27,
в которой братская любовь объясняет себя

На следующий день Кристиан шёл к госпоже надворной советнице и у ратуши наткнулся на Вилли. Несколько дней не виделись они, и Кристиан заметил, что Вилли от полевых работ, от ежедневной ходьбы в город и обратно покраснел от солнца — загореть он не мог — и как будто еще больше постройнел. Кристиан обрадовался:
— Слушай, брат, столько надо тебе рассказать! Пойдём со мной к баронессе фон Ц. Ева так давно не видела тебя, что успела забыть, как ты выглядишь.
— Ой, Кристель, нет! Стесняюсь я вламываться в аристократический дом с моими шутовскими манерами … Они так срослись со мной, что стали второй натурой. Уволь: там мне рады не будут. Ведь что я? Мелю как мельница, пью как монах. Давай в «Серого гуся». У Йозефы я всегда в своей тарелке. Там всё и расскажешь!
Братья вновь оказались в кабаке. Они подсели к Фрицу Крюгеру, Матиасу Штадеману и Гетцу Рудену. И Кристиан с радостью поведал всем, что вчера Каспар Кох получил письмо от своего приятеля Иоганна Петера Эккермана из Веймара. Между прочим, фамулус Гёте сообщал, что уже несколько дней история шрекенбургских влюблённых-изгнанников обсуждается в веймарском обществе — тут любят всякие романтические истории, которые нынче стали редкостью, но оттого ещё более привлекательны. Веймар издавна встаёт на сторону влюблённых, даже в куда более сомнительных историях… — добавил Эккерман. И подтвердил, что Гёте последнее время, действительно, редко появляется при дворе или в театре, ограничил круг своего общения, но это касается далеко не всех. Отшельником его превосходительство отнюдь не стал, о нет! За столом у него по-прежнему, — помимо сына, невестки и её сестры, — ежедневно собирается кружок приятных для Гёте людей. В числе коих бывает, кстати, и госпожа Шопенгауэр. Та самая, что ведёт постоянную переписку с Шрекенбургом, а именно с покровительницей Евы и Кристиана. Эккерман писал, что он, будучи человеком незначительным, тем не менее готов сделать для Кристиана всё, что от него зависит, и будет рад с ним познакомиться. Для чего и ждёт его с нетерпением к себе в гости, и т.д. и т.п.
Выслушав эту новость, Вильгельм обрадовался:
— Через несколько дней вы с Евой сможете уехать. Но как я хочу, чтобы вы остались до нашей свадьбы!
— Думаешь, родители будут рады нашему присутствию? — усомнился Кристиан.
— В этом я не могу быть уверен… Даже Эльзу они видеть не хотят. Между прочим, и родители Меты тоже, — хотя сами и сбагрили её на руки Эльзы! Представляешь! Ведь именно Эльза для меня теперь — подлинная матушка.
— Представляю. Итак, меня тем более видеть не захотят. Посему, Вилли, знай: мысленно мы будем с тобою и с Метой, и не только в день свадьбы, но и каждый ваш день.
— И мы с Метой будем с вами.
Начинались сумерки, Вилли заторопился на хутор. Когда он ушёл, друзья продолжили обсуждать предстоящий отъезд Кристиана. Вдруг вечно сомневающийся, беспокойный философствующий юрист Готфрид Руден спросил:
— Скажите, Креспель… вы вполне доверяете своему брату?
— Больше, чем себе самому, — ответил Кристиан. — Никогда у нас не было друг от друга тайн. Разве что на короткое время, пока мы ещё не понимали, что с нами происходит.
— Хм… Со стороны он выглядит как-то подозрительно. Остался единственным наследником. Торопится спровадить вас из города как можно скорей. Для чего, собственно? Понимаете, как может это увидеть юрист со своей колокольни? Да и не только юрист. Из головы у меня не идёт ваш рассказ, что у вас в роду из поколения в поколение один из двух братьев изгоняется из города, и за двести лет никто не смог избежать этой предначертанной формулы.
Кристиан остолбенел. Ему казалось, что день и ночь он видит сердце Вильгельма, ни на минуту этот свет не мерцал, не слабел и не гас. Никогда он не смотрел на брата глазами постороннего. Помолчав с минуту, Кристиан справился с неожиданным ударом и твёрдо сказал:
— Да, юрист всё это может истолковать именно так, а не иначе. Ведь ему приходится каждый день иметь дело с разного рода нестроениями, преступлениями, мошенническими проделками. В больнице врачу кажется, что весь мир болен. А в лечебнице умалишённых мнится, что весь мир сошёл с ума. Но не всё таково, каким выглядит. Я знаю сердце своего брата и всю жизнь видел его изнутри. Он не обманывает ни меня, ни себя самого. Хотя порой водит за нос нашего отца, это правда, — как заправский плут. Но по большому счёту Вильгельм не обманывает. Он решил «наказать» наших родителей за их жестокость. Именно тем, что откажется от наследственного капитала и торгового дела. Он хочет работать на земле и, думаю, со временем станет арендатором или хозяйственным помещиком. А что касается того самого родового предначертания… Мы с братом чуждаемся мистицизма, но признаём наличие незыблемых духовных законов. И мы решили, что наша братская любовь избавит наших потомков от этого «предначертания», которому положила начало религиозная рознь в нашем народе и разделение Церкви. Если нам предстоит выполнить это «предначертание» по форме и по видимости, если мне надлежит навеки покинуть Шрекенбург и даже немецкие страны, а Вильгельму — остаться здесь навсегда… всё-таки мы сохраним любовь друг к другу, которую не смогло убить даже уродливое воспитание, нами полученное. Только благодаря этой братской любви мы не возлюбили мамону превыше всего прекрасного и доброго, превыше друг друга. Давайте больше не будем говорить об этом, Готфрид Руден. Но я вас услышал и запомнил ваши слова. А кто из нас прав, покажет только время.
Не столько в самих словах, сколько в голосе Кристиана была такая сила убеждения, что Рудену стало неловко за себя. Он не смог тотчас отказаться от своего предубеждения против Вильгельма, однако протянул руку Кристиану:
— Простите меня, Кристиан! Сегодня вы доказали мне, насколько плоско мыслит мнимо знающий и профессиональный человек. И как глубоко мыслит человек любящий! Это кардиогнозис — знание сердца, и я не могу игнорировать вашу точку зрения. Ведь вы знаете, что я не только юрист, но и философ. Это будет важно для меня и как для философа, и как для практикующего юриста. Ведь все мы, юристы, должны не только знать букву закона, мы просто обязаны просить высшей премудрости, как царь Соломон! Простите же меня!
— Ну что вы, мне не за что вас прощать, — смутился Кристиан. — Думаю, вы будете выдающимся юристом. Кстати, ваши слова для меня тоже полезны. Ваша точка зрения пригодится мне для какого-нибудь сюжета. Я давно хочу написать что-нибудь на тему о том, как одно и то же явление воспринимается разными людьми, извне или изнутри, сверху или снизу… Я даже благодарен вам за это. И по такому случаю предлагаю перейти на дружеское «ты»!
— Да будет так, дружище! — Гетц Руден чокнулся с Кристианом пивной кружкой. К ним присоединились и Фриц Крюгер с Матиасом Штадеманом.

Глава 28,
 в которой возделывают священную дружбу

Кристиан шёл домой, точнее, на квартиру к барону, очень счастливый. Он остановился на каменном мосту и при свете фонарей долго зачарованно смотрел на бурное движение речных вод, несущихся к Рейну. Мечты и мысли его неслись вслед водам в далёкие края, где уже ждут их с Евой удивительные люди, которым суждено остаться в памяти столетий.
Окрылённый, Кристиан дошёл до приютившего его дома, поднялся в бельэтаж и собрался было постучать в двойные двери квартиры фон Эспенхаузена, как вдруг услышал за ними в глубине квартиры тяжёлые мужские рыдания, неодолимо рвущиеся наружу и всячески заглушаемые. Кристиан не на шутку испугался и прислушался. Рыдания перемежались горькими стенаниями, и то был голос Карла Бартоломеуса, который взывал:
— Ох, какая боль, какая боль! Господи, взгляни на меня! Услышь меня! Какая боль, какая боль! Господи, Ты знаешь меня! Видишь ли Ты меня? О, помоги же мне!
Кристиан испугался, решив, что барон тяжело заболел и нуждается в помощи. Он не стал стучать и открыл дверь своим ключом. Хозяин квартиры рыдал в своей спальне, простершись у своего узкого ложа, и не слышал ничего. Кристиан робко постучал о косяк его двери:
— Карл, тебе плохо?.. Ты болен?.. Тебе нужна помощь?..
Эспенхаузен мгновенно замолчал, но не сразу обернулся. Вытерев слёзы и придав лицу спокойный вид, он взглянул на Кристиана. Это было влажное от слёз бледное лицо с покрасневшими веками, мокрыми ресницами. Прекрасные вьющиеся волосы барона растрепались, фуляр сбился набок, трогательно обнажая шею. Что-то детское было в облике студента. Как мальчик, оплакивал он какое-то внутреннее горе. Ибо он тут же заверил:
— Нет, дружище. Не пугайся. Телесно я совершенно здоров… К сожалению. Хотя, быть может, и этого скоро лишусь.
Эспенхаузен сел на кровать, осушая лицо носовым платком. Кристиан подал ему воды и опустился рядом. Не глядя на него, несчастный заговорил:
— Ну что таиться теперь, когда застигнут на месте преступления? Остаётся одно: сердечные дружеские излияния. Похоже, только они помогут мне. Тем более, именно ты стал невольной причиной моей душевной боли, что гнетёт меня давно и временами ищет выхода. Тогда я ищу уединения и предаюсь чему-то такому… чему ты стал свидетелем. Называй это как хочешь. То ли истерикой, то ли слёзной молитвой, то ли хирургической самооперацией.
О, что и говорить, Кристиан прекрасно понял Карла Бартоломеуса, увидел, что перед ним совершается смертельная борьба.
— Знаешь, Кристель, бесконечная любовь, та, что живёт во мне всю жизнь, которая выросла до невероятных размеров, до необозримой бесконечности, эта любовь старается отделить себя от своего предмета. И режет по живому, понимаешь? Сердце за минувший год срослось с её образом, я режу сердце пополам, — отдаю предмет любви другому — тебе. Но любовь остаётся во мне, переполняет меня, потому что я не могу ненавидеть! О, похоже, это наше, родное, и с этим ничего не поделаешь. Француз бы вызвал тебя на дуэль, чтобы утолить свои страдания. Итальянец нанял бы убийцу с кинжалом, и был бы удовлетворён. Англичанин в кольце крикливой толпы отмолотил бы тебя кулаками, даже если бы ты защищался, и так бы исцелился от отчаяния. А я, представитель самого воинственного племени?.. Так я шучу теперь, Кристиан. Что могу я, бедный немецкий барон, что мне сделать, чтобы утихла моя боль? Скажи мне!
Кристиан молчал, склонив голову.
— Молчишь. Боль не утихнет от ненависти, от мести. Нет, я могу только любить тебя — потому что она любит тебя, потому что ты стал мне лучшим другом… — и жертвовать для тебя всем, что у меня есть. Самым дорогим и сокровенным. Помогать вам обоим, как только от меня зависит. Так слегка утихает моя болезнь, но не исчезает вовсе. Я бы солгал, если бы уверял в обратном. Ах, с самого начала я знал, что так и будет! Что не мне суждена она… Что не счастье мне суждено, а эти страдания. Так на что мне роптать? Я сам пошёл на них, зная наперёд.
— Ох, Карл, милый Карл, — бормотал Кристиан, тяжко вздыхая.
— Не жалей меня, дружище. Я примирился с моей болью и начинаю любить её, ведь она так много открыла мне. Что бы я был без неё? А сейчас вижу, что я — ничто, мыслящий тростник . Но, как ни удивительно, в сознании этой слабости заложено величие. И могу вместе с Паскалем сказать, что вне сердечных глубин мой разум ничего познать не мог, ни в какие глубины умозрения не проникал и лишь мнил себя познающим и созерцающим. Да, как и этому ангелу мысли, Паскалю, мне теперь нужен только Он — Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, а не Бог философов и учёных . Не безличная Субстанция Спинозы. Не Бог Канта, Майстера Экхарта или Бёме! То бишь не наш немецкий трансцендентный Абсолют, коему дела нет до моих страданий. Мне нужен живой Избавитель, и Его увидят не глаза другого, а вот эти очи мои , с которых Он отрёт всякую слезу . Понимаешь меня, Кристиан? Отныне я разрываю с прежней философией и перехожу в другой лагерь. Есть философия, которая говорит не о познании сущего, а о самом Сущем. О Бытии и о моём существовании по отношению к Сущему. Но такая философия требует большой жертвы, и никуда не денешься. Ведь мне теперь мало всех этих бесконечных, гигантских гносеологических систем, забывших о том, что, собственно, требуется познать. Я устал от них, они больше ничего не дают мне. Понимаешь?
— Кажется, немного понимаю, — ответил Кристиан. — Сегодня я услышал от нашего друга Рудена о кардиогнозисе… если я правильно запомнил слово. О знании сердца, которое чуждается саморефлексии. Насколько я понимаю, вы с Каспаром Кохом оказались почти в одном лагере…
— Ты умница, Кристиан Креспель, — промолвил Карл Бартоломеус и замолчал. Он заметно успокоился, лицо его просветлело, точно сердце омылось росой, очистилось, как небо после грозы. — Среди тех, кого я знал, только ты и Каспар Кох, вы оба словно вспоминаете нечто изначально вам известное, данное вам… присущее вам. Остальные берут рассудком и продираются точно сквозь дебри, куда не заглядывает луч света. Именно это ваше свойство я считаю гением человека. Ваши возможности — это тот самый Моисеев путеводный столп — то огненный, то облачный , от земли до неба. И я счастлив, что вы оба считаете меня своим другом. Понимаешь, это счастье не меньшее, чем взаимная земная любовь, этот дар не менее священный.
— Знаешь, Карл, если что и есть во мне, то лишь нереализованная возможность, — вздохнул Кристиан. — Даже удивительно, как и вы с Кохом, и Ева это разглядели. Или поверили в меня? Вы даже вообразить не можете бездну невежества, в которой я до сих пор нахожусь. В доме у нас было всего несколько книг, — их покупал наш дядя Отто, ещё юношей, ещё до моего рождения. Когда Отто вынудили покинуть Шрекенбург, он бежал так поспешно, что книги свои не успел захватить, так их ему никто и не выслал. Я хотел бы разыскать дядю и возвратить ему книги, которые он любил в юности. Он читал их с карандашом, и его пометки были вехами для меня в детстве. Я читал и как будто общался с дядей. По слухам, он стал врачом и уехал в Россию. Ах, разыскать бы его! Мне кажется, он не счёл бы меня чужим человеком.
— Что же за книги он оставил?
— Как будто специально — мне. «Историю Тридцатилетней войны» Шиллера, «Страдания юного Вертера» и сборник Клопштока. Только три вещи, зато — множество книжек альманаха «Оры» , и вот где было раздолье для меня. Больше ничего у нас не было. Довольствуясь малым, я изучал всё, что было, запоминал чуть ли не наизусть. Потом и вы стали снабжать меня тем, что считали нужным. И Ева, и даже Штубен подбрасывали книги.
— Знаешь, Кристиан, это ещё раз доказывает, что… Вот первый пример — Каспар Кох. Он был пастухом, и в детстве не успел пресытиться книжной премудростью. Он, как голодающий, до сих пор сохранил свой голод и жажду к чтению. Такую же интенсивность и глубину восприятия текстов, какая бывает только у маленьких детей. Нечто похожее замечаю и в твоём случае…
— Не хочешь ли ты сказать, Карл, что это хорошо и правильно? Не давать детям вдоволь читать, чтобы они сохранили детскую непосредственность восприятия? Не-ет, не могу с тобой согласиться. Знал бы ты, как мучительно одолевать невежество, когда уже несколько поздно! А еще мучительнее — сознавать его в зрелом возрасте. Нет, упущенное в детстве наверстать нельзя.
— Я же скажу тебе в утешение, Кристиан, что вы с Каспаром можете служить образцом и вдохновляющим примером для утомлённых и пресыщенных учёных, вроде меня.
— Ах, что ты, Карл… — тяжело вздохнул Кристиан. — странно это слышать от такого человека, как ты, особенно теперь, когда я читаю и пишу с таким сопротивлением моего мозга и всего моего тела… Точно всё моё существо пресыщено и больше не в состоянии вместить неудобоваримые знания. И даже при мысли о науках меня так гнетёт тоска, что я готов заснуть и не просыпаться.
— Так… Понятно. Ты тут переусердствовал, пока нас нет дома. Видать, тебе хорошо пишется за этим уютным секретером! Каждый день вижу, как тает пачка чистой бумаги.
— Но ведь ты сам попросил меня, для своего альманаха… — начал было оправдываться Кристиан.
— Конечно! И я рад, что ты взялся за дело со всем усердием. Только, похоже, ты перегрузил свой ум. Покажи же, что у тебя получается!
Кристиан подошёл к дивану, на котором спал, и достал из-под подушки стопку листов, исписанных каллиграфическим почерком, почти без исправлений.
— «Неопалимый Куст, или Письма немецкого дилетанта к друзьям, богослову и философу», — прочитал фон Эспенхаузен заголовок на первой странице. — «Итак, любезные учёные друзья, вы, ради научного интереса, желаете знать, что за идеи могут жить в душе немца необразованного, которого едва научили писать и считать и сочли, что эти практические знания достаточны для предназначенного ему судьбою поприща. Цель вашего эксперимента — решить одну гносеологическую дилемму, а именно: что представляет собою мыслящий человек, не приобщённый к высоким знаниям. Кто же он? Tabula rasa и «пустой кабинет», на котором опыт может начертать всё что угодно ? Или человеку присущи врождённые идеи, заложенные в его душе самою его человеческою природою, сотворённою по Божественному образцу ?..»
Эспенхаузен читал вступление вслух, и Кристиану каждая собственная фраза казалась беспомощной и банальной.
— Карл, прекрати! — умолял он, пытаясь вырвать рукопись. Но Карл бегал по комнате, продолжая чтение. Когда потасовка и беготня были в самом разгаре, домой вернулся Каспар Кох со связкой новых, неразрезанных книг, только что из лавки Шписа. Друзья не сразу заметили его появление.
— Что за шум, бурши? Уж не вздумали ли вы подраться, как щенки? — расхохотался Каспар.
Эспенхаузен, оглушённый окриком, потерял бдительность, запнулся о край ковра и с грохотом повалился на пол. Кристиан же, споткнувшись о неожиданное препятствие, упал рядом, уронив стул. Друзья хохотали во всё горло.
— Подраться? О нет! Наш скромный автор вдруг передумал осчастливить наш будущий литературно-философский альманах. И, видишь ли, пытается отнять у меня своё произведение. Я же всячески сопротивляюсь. Наш автор пока явно не знает себе цены и боится осрамиться.
Каспар принял из рук барона пачку бумаги, полистал её и свистнул:
— Вот так слог, Креспель! Ты поёшь, как птица. Да я много бы дал, чтобы у меня был такой лёгкий и точный слог.
— Брось! — махнул рукой Кристиан. — Я сейчас услышал со стороны! Сколько лишних слов! Лет через пятьдесят это никто не сможет читать.
— О! Замах, однако! Ты надеешься, что наш альманах кто-то будет читать через пятьдесят лет. Ну, это мы должны одолеть самого Шиллера в поисках гениальных авторов. А где у нас нынче столько гениев, сколько было в его счастливое время? — спросил Карл Бартоломеус.
Каспар сел за секретер и прочитал название одного из разделов:
— «Идеальная дружба неидеальных людей. Итак, каким образом может существовать идеальным дружба, когда между людьми невозможно сыскать ни единого идеального индивидуума?..» О, интересно.
— Не читай, Кох, я пока не закончил эту главу.
— Ну тогда изложи устно.
— Я исхожу из понятия прекрасной души… Тот, кто имеет в себе идею прекрасной души, тот имеет больше возможностей настроить себя для этой невидимой гармонии и приблизиться к ней, — чем тот, кто носит в себе более низкое понятие о природе человека. Подобно тому, как Сократу некий дух внутренне запрещал делать то или это, чего делать ему не следовало, — так и наши представления о прекрасной душе, об идеальной дружбе и любви сохраняют душу от поступков, противоречащих этим представлениям. И наставляют на поступки прекрасные и достойные высоких идей.
— О, ты слишком хорошего мнения о человеческой природе, — заметил Кох.
— Да, и именно в этом вижу единственный способ усовершенствования и очищения, — согласился Кристиан. — Притом тот, кто мыслит возвышенно, снискивает всеобщую любовь.
— Нет, ты не романтик, — покачал головой Эспенхаузен. — Все наши несчастные романтики мятутся и бьются головой о стены из-за резкого несоответствия реальности и их идеалов.
— Это оттого, что они не к себе, а к внешнему миру предъявляют требования, к себе же слишком снисходительны, — сурово ответил Кристиан. — Я вот один виноват, что скоро проживу все свои накопления, что я отчасти живу за счёт щедрого друга! Я не найду покоя, пока не найду способ добывать нам с Евой средства к существованию. Нет, реальность гораздо, гораздо лучше меня самого. Не мне сетовать на неё!
— Ох, Креспель, как жаль, что вы с Евой вот-вот покинете нас! Но вы будете нам путеводной звездой. Мне кажется, рано или поздно Провидение сведет нас всех в одном месте, — сказал Кох и положил на стол свёрток со скромным ужином и бутылкой мозельвейна, а заодно и книгу из книжной лавки Шписа. — Карл, ты просил достать для своей тётушки фон Ц.. Книга любимого сыночка её любимой подружки, которой она так гордится: Артур Шопенгауэр, «Мир как воля и представление».

Глава 29,
в которой готовятся к свадьбе

Между тем миновал сентябрь. Порой резко холодало, из-за гор уже доносилось дыхание зимы. Куры чаще всего неохотно покидали птичник.
Позади было и второе оглашение помолвки Вильгельма Себастиана Креспеля и Маргареты Элизабет Варкентин, и через три дня должна была совершиться немноголюдная свадьба. Шрекенбюргеры шипели и бурчали, недоумевая, что за история вышла у часовщиковой Меты с беглым студентом Кранцем, и правдива ли эта история. Шрекенбюргеры такого пока не видывали, чтобы оговорили не девушку, а студента! За сотни лет они привыкли: где студенты, там и девичьи несчастья, — понятно, что дочерей надо беречь от этих бродячих псов, которые ни за что не отвечают! Но зачем квартирная хозяйка оговорила своего студента? Ведь понятно, это младший Креспель, этакий Дон Жуан, виноват во всём. Нашли на него управу, подвели под венец! Варкентин-то свою голубку приданым не обидел, она у него единственное дитя.
Виновник этих пересудов, Вильгельм, и в ус не дул, через день ходил в город и глядел кумушкам прямо в глаза своими наглыми, смеющимися глазами. Ох, он им в сыновья годился, но они просто терпеть его не могли, как какого-нибудь бурша, не меньше! Ведь он ловко заткнул им рты: стоило кому-нибудь спросить его, кого они с Метой ждут, сына или дочку, как он спрашивал:
— Драгоценная фрау Лебрехт, а все говорят: ваша младшенькая Лизхен что-то уж очень похожа на того самого магистра права, что у вас квартировал. Того, что уехал в Тюбинген. Как его?.. Франц Рихтер?.. Такой длинноносый, вовек не забуду…
И попробуй, задень этого дерзкого юнца Креспеля: ты ему слово — он тебе двадцать. Лучше не связываться.
Сегодня Вилли нанял у каретника хорошенькую резную тележку — в Ванцдорфе, что по пути на Эльзин хутор, — и повёз Мету в город. Шрекенбюргеры, конечно, пытались глазеть на них свысока, но Мета с высоты тележки их переглядела! Какой-то пострелёнок крикнул ей вслед плохое слово. Но ей-то что, она — просватанная невеста. Забрали подвенечное платье у портнихи, и Вильгельм привёл Мету к тенистому садику за высокой оградой. Здесь были резные скамьи с коваными ножками, столики и беседка, аркады деревьев с золотыми и пурпурными листьями. Давно Мета не видели подобной красоты! Они шли с Вильгельмом от калитки, точно попали в волшебный сад. В белой беседке встретила их Ева в подбитом мехом бархатном рединготе, — как сказочная фея. И за круглым столиком они болтали о детстве и пили кофе с какими-то необыкновенными бисквитами.
Ева напомнила Мете старшую сестру, сгоревшую от тифа четыре года назад. Мете было тринадцать, и то было первое в её жизни горе. Если бы не оно, не случилось бы с Метой и другого несчастья. Впрочем, этот рыжий неугомонный Креспель заставил Мету забыть все горести. Он же сказал ей, что вместо родной сестры у неё теперь Ева… Но так редко они видятся! И у Евы уже уложены вещи, вот-вот они с Кристианом уедут из Шрекенбурга навсегда… Мета всплакнула на плече у Евы. Потом сын каретника в тележке отвёз её с новым платьем на Кройцберг, а Вилли остался в городе — бегать по каким-то делам.
И вот Мета сидит перед жарко натопленной печкой, мирно потрескивают сухие поленца, раздобытые Вилли. Голубое платье из тафты разложено на стуле с высокой спинкой, и Мета пришивает к его свободному лифу — куда от этого денешься? — белые яблоневые цветочки. Она смастерила их из накрахмаленной ткани, пока в городе шили ей платье.
У ног Меты пред огнём растянулся вальяжный Вольферль. Его жёлто-серая шубка, теперь такая холёная, переливается в мерцании печного огня. Эльза, покормив кур и гусей, приходит из птичника, садится рядом у печи и качает головой:
— Вот уж не думала, что когда-нибудь пущу в дом огромную вонючую псину!
— Но, милая Эльза, смотри, какой наш Вольферль чистый и блестящий! И совсем нет запаха. Я не чувствую.
— Но негоже пса держать в доме, пусть господа держат…
— Под крыльцом он долго не проживёт! Спать он будет в моей светёлке. Смотри, какую я сделала ему постельку! — Мета вытягивает из тёмного угла корыто, застеленное ветхим шерстяным покрывалом. — Ещё постелю и свой козий платок. От пола между досками так и тянет холодом! Я как ноги спущу с кровати, так и стынут.
Эльза опять качает головой и цыкает языком: у неё нет слов.
— Ишь ты, ещё не хватало! Козий платок! Как в куклы с Вольфом играешь. Ничего, скоро будет не до него.
Мета, низко склонив голову, пришивает цветочки и голубые ленты к простой соломенной шляпке, сама украшает её к свадьбе. Осталось три дня.
— Милая Эльза, не огорчайся, что не можешь быть в церкви. Там будут только наши родители и свидетели, моя тётя Хилария да сосед Брук. Сама понимаешь, нашим родителям стыдно… за меня. Видишь, какое платье необъятное. Но зато после что будет! Вильгельм придумал похитить меня, как только мы выйдем из церкви. Мои родители готовят свадьбу у нас в доме. Думают, придут амтман с семьей и бургомистр с семьёй, настоятель Вальтер и органист. А вот Кристиана, такого пригожего и обходительного, Креспели видеть на свадьбе не хотят, — мои-то не против! Поэтому Вилли снова наймёт резную крестьянскую тележку, украсим её лентами. Мы с Вилли выйдем из церкви и прыгнем в тележку. Мальчик-возница подхватит нас и отвезёт к тебе. А здесь уж мы повеселимся! Тут будут ждать и Кристиан с Евой, и друзья Вилли. И будем плясать, сколько вздумается. Мы оба считаем, свадьба должна быть у тебя. Ведь ты нам — истинно вторая маменька. А мы — детки.
Мета вскочила и обняла старушку за голову. Эльза прятала довольную улыбку и смущённо покашливала. В голове у неё давно крутились мысли о свадебном пире, который приготовит она деткам… Уж она-то о детках позаботится! Так ей отрадно с ними, такой лад — век бы так и жить… хоть и заставили её с первыми холодами впустить в дом огромного пса. Видите ли, не место ему под крыльцом!.. Меньше проживёт!
 В тот час Вильгельм возвращался из города с двумя обручальными колечками в кармане. Были ранние октябрьские сумерки, молочный туман клочьями воспарял по краям дороги. Быстро налетал ночной холод, и Вилли почти бежал, мечтая о горячем очаге, о фиалковых глазах Меты и вкусном Эльзином ужине. К счастью, его нагнал крестьянин на телеге, гружёной сеном.
— Не в Ванцдорф ли путь держишь, добрый человек? — весело спросил Вилли.
— Ну. А тебе что до того, добрый человек? — хмуро отвечал крестьянин. — И почём тебе знать, добрый я или нет?
— А я вижу. Подбросишь до Ванцдорфа? А дальше я пешком.
— Куда дальше-то? Дальше только Эльзин хутор.
— Вот мне туда и надо.
Крестьянин хлестнул было лошадь, но Вильгельм схватил её под уздцы и расхохотался:
— Ты что? Боишься, что сожру твоё сено вместе с лошадью и телегой, как незабвенный доктор Фаустус ?
— Да нет. Но ты, чай, внук старухи Эльзы, Михель Француз? Или один из его дружков. А коли так, честному человеку с тобой водиться зазорно.
— Вовсе нет. Никакой я не Михель, а Вильгельм, сын торговца майсенским фарфором Себастиана Креспеля. Михель покинул свою бабку и оставил её на моё попечение. Теперь я её новый внук, если можно так сказать.
— Вот как? Ну, коли ты не Михель, так садись. Слыхал я про Креспелей, люди почтенные. А я — Кунц, коли на то пошло.
Вилли взгромоздился на кучу сена, и они поехали.
— Вот, пришлось сена прикупить, — вздохнул Кунц. — Два месяца летом провалялся, — тиф. Ну почти и не накосили.
— А у нас много. Коли тебе не хватит, а нам хватит, — поделимся. Знаешь что, Кунц, были мы у вас в Ванцдорфе на празднике Сливового пирога. Уж очень у вас искусные музыканты! Поплясали мы вдоволь.
— Что есть, то есть! От прадедов к правнукам передаём, это обязательно, как ножи точить и пахать, непременно обучаем. А инструменты какие у нас старинные! Везде уж их и названия позабыли, а мы храним! Был у нас заезжий капельмейстер, всё выспрашивал, вынюхивал про наши инструменты. Говорит: сам такие же сделаю, покажу королю в Берлине и расскажу про вашу небывалую деревню, во как. Так что про наш Ванцдорф даже король слыхал.
Кунц с гордостью постучал себя в грудь. Вилли согласился:
— Вы редкостные искусники. А у меня до ваших музыкантов дело, Кунц. Через три дня я женюсь! На Кройцберге у нас будет свадьба. Так вот, приходите-ка к нам со своими инструментами. А сели погода будет тёплая да ласковая, приводите и ваших парней с девицами, пусть попляшут за наше здоровье.
Кунц ударил с Вилли по рукам, что всех искусных музыкантов не только из Ванцдорфа, но и из Мёнхехофа, он непременно уговорит явиться на Эльзин хутор к назначенному времени и порадовать прекрасную невесту своим искусством. Причём не ради угощения, а исключительно ради чистой любви к искусству и на радость молодым! Принесут свою выпивку и подарки! Кунца так воодушевило ожидание предстоящего праздника, что он высадил Вильгельма из телеги гораздо дальше Ванцдорфа, хотя смирная лошадка слегка посопротивлялась, когда хозяину вздумалось проехать мимо собственного двора, родной конюшни.

В последующие три дня прислуга в доме часовщика Варкентина с ног сбилась, очищая серебро, отмывая богемские бокалы, надраивая паркетные плитки пола. В дом то и дело доставляли корзины с вином и дичью, фруктами и пряностями. На кухне дым стоял коромыслом — пришлось в трактире Шмерлинга нанять нескольких помощников. Все готовились к свадьбе юной Меты с меньшим Креспелем. На свадьбу пригласили первых лиц города с семьями — бургомистра, ректора, начальника полиции и прочих!.. Всё должно быть на высшем шрекенбургском уровне.
Никто не знал, что не меньше хлопот в эти дни было и у очага Эльзиного дома, только тут обходились без прислуги — старая Эльза, Мета и Ева всё делали сами. Ева оказалась не очень опытной хозяйкой, ею приходилось руководить, но она с радостью брала на себя роль помощницы, признавая, что не была приучена к домашней работе, а страсть к книгам всегда затмевала для неё интерес к домоводству.
— Ой, подумаешь, — отвечала Мета. — это единственный твой недостаток! Ты же росла для другой жизни, ты воспитывалась как барышня. И кто знает, может быть, тебе и пригодится в жизни только образованность, а вот это всё не пригодится.
Эти три женщины сумели приготовить пир, который долго потом вспоминали очевидцы из Ванцдорфа, Мёнхехофа и Шрекенбурга. Но для этого предстояло много потрудиться, ради чего Ева ночевала на хуторе Эльзы. А там, где Ева, — естественно, был и Кристиан.

Глава 30,
в которой Эльза рассказывает историю о нюрнбергском лекаре Элленбогене

Вечером накануне свадьбы за большим дубовым столом ужинали братья Креспели со своими невестами и их названая матушка Эльза. Все дела были позади, впереди была пара часов безмятежного счастья, когда можно было отрешиться от суеты и наслаждаться обществом друг друга пред скорым расставанием. Поленца трещали в очаге, за стенами дома свистел осенний ветер, по крыше шуршал дождь. Эльза прислуживала молодёжи за столом, подливая в кружки белого вина. А братья с девушками беззаботно смеялись и мирно беседовали о старинных историях, которые передаются в народе из уст в уста с незапамятных времён.
— Сейчас многие поэты и учёные слушают древних стариков и старушек и собирают их присказки и сказки, — рассказывал Кристиан. — А потом в книжках их печатают.
— Да ну? — покачала головой Эльза.
— Правда-правда! Два брата по фамилии Гримм, кассельские библиотекари, много насобирали легенд и историй! Их даже на других языках напечатали, для чужестранцев — подтвердил Кристиан. — А поэты наши собирают песни, что поют в народе.
— Уж и песни в книжки пишут? — вновь изумилась Эльза.
— Конечно.
— Эх, знать, скоро уж и песни петь перестанут… и сказки сказывать, — удручённо заметила старушка. — Раз уж в книжки вписывают, значит, знают, что конец всему.
— Наша Эльза пессимистка, прямо как твой Каспар Кох, — ухмыльнулся Вильгельм. — И почему это все пророки такие печальные?
Мета вдруг заметила:
— Потому что наша милая Эльза и сама мастерица сказки сказывать. Пока мы тут с ней вдвоём жили, каждый вечер она меня утешала какой-нибудь волшебной историей. Правда, Эльза? Расскажи нам что-нибудь!
Все четверо умоляли Эльзу рассказать, чего она сама пожелает. Долго уговаривать её не пришлось: она поведала одну из историй, когда-то услышанную от бабушки, — да с таким знанием дела и с такими подробностями, точно видела всё своими глазами.

История нюрнбергского лекаря Теобальда фон Элленбогена ,
прозванного Крестником смерти,
сына мейстерзингера и краснодеревщика Мартина Элленбогена

Давным-давно, — задолго ещё до Тридцатилетней войны это было, в вольном имперском городе Нюрнберге, — там, где хранятся регалии императора, — жил молодой краснодеревщик Мартин Элленбоген. Все его знали и заказывали ему большие шкафы, кровати и комоды, ставни и резные двери. И так искусно он украшал их, что вся улица ходила смотреть к соседям и дивиться необыкновенной резьбе. Был у Мартина ещё один дар: мог он тотчас, на месте, сложить любую песню, да тут же исполнить её чистым и задушевным голосом на любой мейстерзингерский лад. И ни разу не выбивался из размера, не сбивался с ритма.
Однажды, в тот год, когда должны были короновать императора во Франкфурте, Мартин Элленбоген победил в состязании мейстерзингеров, и старейшины магистрата отправили его посланником на имперские торжества коронации во Франкфурт, с тем, чтобы своим искусством он прославлял молодого императора, да тем прославил и вольный город Нюрнберг. Не очень хотел Мартин туда отправляться. Ведь не так давно он женился на страстно любимой девушке, и оторваться от неё ему было ох как трудно!
Поговаривали в Нюрнберге, что с Мартином приключилась такая история. Уже после торжеств во Франкфурте, ехал он с двумя товарищами верхом через тёмный лес, торопился домой, к молодой жене. Был он очень счастлив, предвкушая радость встречи с нею, тем более, и позади у него был громкий успех и щедрая награда, а у седла висела торба с вшитыми в двойное дно золотыми гульденами. Вдруг торба эта на скаку оторвалась от седла и улетела вниз, точно её ножом срезало. Мартин крикнул попутчикам, что догонит их, и повернул коня, чтобы найти свою драгоценную торбу. Искал-искал в лесу, пришлось даже спешиться. Вдруг видит — торба лежит на земле, прижатая трухлявым деревом, точно оно только что на неё упало. Мартин дёргал-дёргал за торбу — не поддаётся, ни туда и ни сюда. Хотел было Мартин дерево отодвинуть, тянул-тянул, да оно ещё глубже в землю врастает, так, что башмаки его уже прижаты, и шагу ступить нельзя, и пальцы из-под ствола не вытащить. Мартин весь задёргался, как приклеенный, — время идёт, а он только глубже под землю уходит… Понял он, что нечисть лесная напала на него, стал читать «Отче наш». Вдруг видит — это не трухлявое дерево пред ним, а ветхий старикашка с серой бородой, весь серый, глазёнки чёрные, вострые, огнём горят. Закончил Мартин молитву, старикашка ему и говорит:
— Хорошо, Мартин Элленбоген, отпущу я тебя и золотых с тебя за это не возьму. Только поклянись — через дюжину зим  отдать мне то, чего ты у себя дома ещё не видел.
— Клясться не буду, — отвечал Мартин. — Даю слово честного мастера, что отдам то, чего дома ещё не видел.
Только произнёс — видит пред собой трухлявый-гнилой ствол, лёгкий как пушинка, а под ним — и торбочка с гульденами. Знать, наваждение рассеялось, а было или не было — Бог весть. Бросился Мартин нагонять товарищей, да знать, далеко они ушли. В лесу так похолодало, что скоро и снег начал падать, хотя и лето ещё не кончилось. Едет и размышляет: «Вроде, всё я в нашем доме знаю. Вряд ли много чего моя жёнушка успела накупить без меня».
Прискакал, наконец, домой. Встречает его молодушка, ластится и радуется ему, даже до слёз.
— Уж думала, не увижу тебя, голубчик мой! Ведь Петер с Хансом пять месяцев как вернулись. Рассказали: ты в лесу от них отстал.
— Как пять месяцев?..
Оказывается, с тех пор как Мартин отстал от товарищей, лето и осень прошли, началась зима. Значит, не показалось… значит, придётся отдать нечистой силе то, чего он дома у себя ещё не видел!
— Что же у нас дома нового? — спрашивает Мартин, а у самого сердце останавливается.
Повела его жена в горницу, а там в колыбельке мальчик качается: три дня минуло, как жена его родила. Пригорюнился мастер: через дюжину зим придётся отдать сына силе нечистой?
— Давай-ка скорей его окрестим, — говорит Мартин. — Пойду за священником.
— Сейчас? Надо сначала крёстного найти, — удивилась жена.
— В крёстные возьму первого, кого встречу на улице.
Достал Мартин купель из шкафа, в которой крестили его и отца его, и побежал за священником. Едва за порог — глядь, мимо идёт старый лекарь Сильвиус Арцтод , который когда-то окончил курс в Сорбонне.
— Куда так спешишь, Мартин?
— За попом! Сына крестить!
— О! Поздравляю с первенцем!
— Не хочешь ли стать мне кумом, Сильвиус?
— Почему нет?
Так маленький Теобальд Элленбоген стал крестником доктора Арцтода. Как только таинство крещения совершилось, Мартин посадил за стол священника и лекаря, стал приглядываться к старику-лекарю и понял: его-то он и видел в лесу! Та же серая борода, те же глазки, горящие чёрным огнём!  «Да нет, это всё мечты. Слишком много я на радостях выпил», — решил Мартин. И целый год старался радоваться сыночку и не вспоминать об этом.
Через год на Рождество крёстный зашёл навестить маленького крестника. Да и говорит Мартину:
— Помни, Элленбоген: осталось одиннадцать зим, — и ушёл.
Так вот как… Не показалось. Может, поехать, донести на Сильвиуса Арцтода архиепископу Бамбергскому?.. Да поди докажи! Нет ни одного свидетеля, а за ложный донос не поздоровится.
После такого открытия тяжкая кручина лишила Мартина его счастливого дара слагать песни на любой из нюрнбергских ладов. Так был подавлен его дух, что и петь он разучился, и в состязаниях мейстерзингеров участвовать перестал.
А годы шли, и каждую зиму на Рождество приходил к маленькому Теобальду крёстный Арцтод, дарил подарок, а отцу его говорил: «Помни, десять зим… две зимы… одна зима».
Так дюжина зим пролетела, сравнялось Теобальду двенадцать. Пришлось Мартину покориться, благо, лекарь Арцтод жил на той же улице: они с женой будут видеть своего Тео хоть каждый день. В тот год крёстный Арцтод пришёл к Теобальду и сказал ему:
— А теперь, мой Тео, ты будешь жить у меня. Хочешь быть моим учеником?
Не успел Тео ответить, крёстный взял его за руку и отвёл в свой дом, где Элленбоген и оставался, доколе не постиг латынь и все тонкости лекарского искусства и разных других наук. Теобальд вырос стройным пригожим юношей. Он ходил к больным вместе со старым Арцтодом, и бюргеры полюбили лекаря Элленбоген, потому как заметили: не простой он человек. Сразу он мог сказать, можно ли человека вылечить, или же болезнь его к смерти. Ни разу он не ошибся. Ни разу не умер человек, которого взялся лечить Теобальд Элленбоген. Если же он говорил, что вылечить больного нельзя, что даст лекарство лишь для облегчения страданий, — так оно и получалось. Когда же пришла в город чума, оба лекаря, старый и молодой, ходили по городу — и молодой Теобальд сразу видел, кого ещё можно спасти. Когда старик Арцтод умер, слава Элленбогена и число исцелений удвоились. Приглашали молодого Элленбогена даже в столичный город Вену и во многие королевства. На несколько лет прославленный лекарь покинул родной Нюрнберг и странствовал, исцеляя людей.
А когда вернулся, — о, это был уже другой человек! Он привёз несметные богатства и прекрасную супругу, столь нежную и умную, что бюргеры поговаривали: «Не иначе как наш Теобальд посватался к настоящей принцессе, и не получил отказа!» Да так оно потом и оказалось… К тому же лекарь получил дворянский титул и частицу «фон».
Новоявленный фон Элленбоген выстроил недалеко от собора очень красивый дом и прожил в нём со своей семьёй несколько лет, не оставляя своего лекарского дела. Теперь он мог позволить себе не брать платы с бедняков, хотя и прежде старался так делать. Никогда он не оставался один — всюду за ним следовали жаждущие исцеления. И во время какого-нибудь мора не знал он ни сна, ни отдыха.
Возможно, потому и умер Теобальд фон Элленбоген задолго до старости, едва ему сравнялось сорок лет. При жизни его никто не трогал, в городе было тихо. Но тотчас по его смерти бюргеры разделились на два лагеря. Половина Нюрнберга прославляла лекаря как великого знающего врача, — конечно, это были те, кого вылечил Элленбоген, и их родные. Другую же половину составляли родственники тех, кому лекарь предсказал неминуемую кончину и не обещал излечения. Эти ненавистники пустили слухи, что покойный лекарь спутался с дьяволом, как несчастный доктор Фаустус из Виттенберга, на двадцать четыре года взявший в услужение беса, за что и продал оному и душу и тело. А чтобы выяснить, заключил ли сделку с дьяволом покойный Элленбоген, надо бы без предупреждения произвести обыск в доме его прекрасной вдовы, — такой же обыск, какой был устроен в окровавленном доме Фауста, после его ужасающей гибели…
Тут, кстати, эта половина разгневанных бюргеров вспомнила кое-что и по поводу прекрасной фрау фон Элленбоген! Помнится, в городе праздновали Майбаум, праздник майского дерева. Теобальд фон Элленбоген тогда ещё был совсем молод и недавно женился. В многолюдной майской сутолоке он был не так серьёзен, как в будни, когда осматривал больных, — непривычно прост и разговорчив, и много пил игристого вина. Тогда-то к нему подсели башмачник Хуго Винтер да литейщик Август Грюн. Вместе они выпивали, любуясь на танцующую молодёжь, и подливали своему приятелю, лекарю. Когда тот был весьма навеселе, Август Грюн возьми да и спроси:
— Слушай, Тео, почему ты давеча ушёл, едва поглядев на мою тёщу, ведь её хватил удар? Вчера мы её похоронили. Как ты сразу понял, что лечить её бесполезно?
И Теобальд отвечал:
— Потому что я знал наверняка: придётся вам соболезновать. Учитель мой Арцтод научил меня видеть! Он открыл мне глаза и сказал: «Когда ты приходишь к больному, Смерть обязательно стоит у него в головах или в ногах. Так знай: если увидишь её в ногах — смело берись лечить. Сия болезнь не к смерти, но к славе Божией  и к славе нашего врачебного искусства. Если же увидишь Смерть у изголовья одра, и не пытайся спорить с нею! Этот больной уже предназначен для вечности». Так я и поступаю.
Винтер и Грюн тогда несказанно удивились, но решили, что лекарь так шутит по пьяной лавочке. Однако потом поняли, что лишь отчасти! Хуго Винтер спросил:
— О, и ты своим искусством снискал славу во всей Священной Римской империи, снискал и великое богатство, какого нет в Нюрнберге даже у цеховых старшин. А главное, такой жены-красавицы нет ни у кого в нашем вольном имперском городе. Если не секрет, как удалось тебе получить руку такой знатной и прекрасной девы?
— Да какой же секрет? — улыбнулся Элленбоген. — Об этом трубили повсюду. После поездки в Вену довелось мне посетить владения еще нескольких владетельных князей, поместья графов и баронов. Приглашения от них сыпались отовсюду, все искали моей помощи, и слава о моём якобы великом искусстве и научных познаниях далеко опережала меня, пока колесил я по немецким землям. И вот однажды пригласил меня владетельных князь ***ский, у которого семеро дочерей, и все слегли в горячке. Когда привели меня в спальню недужных принцесс, что же увидел я?  У шестерых юных красавиц Смерть стоит в ногах, а у меньшой принцессы, самой нежной и прекрасной, Смерть стоит в головах. Так я и сказал скорбному князю: «Меньшую готовьте к встрече с Женихом Небесным, не жить ей на земле!» Князь разрыдался: эта меньшая была его любимицей, и мысль о разлуке с нею была невыносима для отца. Я взглянул на неё, и пленительный облик её, осенённый тенью смерти и непереносимых страданий, прожёг моё сердце. Я прилепился к ней всей душой и так же, как её отец, не мог вынести мысли о столь скорой её кончине. «Спасите её, почтенный доктор Элленбоген! — умолял князь. — Я так щедро вознагражу вас, как вы даже и помыслить не можете. Вижу, что вам по сердцу моя любимица. Если вернёте её к жизни, без сомнений отдам вам её руку, как единственно достойному её!» Воодушевлённый обещанием такой награды, я стал размышлять, как же вырвать чудесную деву из когтей Смерти. Я отвернулся и с жаркими слезами молился Всемогущему. Вдруг ослепительный луч пронзил мои мысли. Я повелел слугам перевернуть одр юной принцессы, что они тотчас и исполнили. Смерть оказалась у неё в ногах, и я приступил к лечению всех семерых сестёр. Вскоре все семеро оправились от своей опасной болезни. Меньшая принцесса привязывалась ко мне с каждым часом все крепче, пока, наконец, сердце её, пробуждённое к жизни, не заполыхало огнём первой любви. Князь на радостях не стал брать своё слово назад и поступил по чести: сыграл свадьбу и отпустил нас с женой в любимый мой, родной Нюрнберг. Таким образом, перехитрив Смерть, и получил я своё сокровище.
Башмачник и литейщик переглянулись: так он не пошутил?.. Верить ему или счесть его байки за пьяные выдумки? Наутро, проспавшись, Хуго Винтер и Август Грюн решили, что в вине истины нет, мало ли что сочиняют в праздничный вечер после возлияний. Теперь, через много лет, они вспомнили всё в подробностях, и почтенные бюргеры поспешили в магистрат за разрешением на обыск.
Прекрасная вдова фон Элленбоген был огорчена и возмущена вторжением в её дом, когда граждане Нюрнберга перерыли всё её имущество. Вольный город сразу забрал себе все бумаги, книги и снадобья её покойного мужа. Фрау фон Элленбоген вместе с детьми тотчас навсегда покинула Нюрнберг, продав дом золотых дел мастеру Тобиасу Франклу.
Почтенная комиссия в подробностях изучила записи размышлений покойного лекаря, чтобы обвинить его, как пресловутого доктора Фауста, в сношениях с нечистой силой. Однако нашли там совсем другое. Вот что написал Теобальд Элленбоген на листах в чёрном переплёте:
«Никто, по крайней мере, в нашем Нюрнберге, так часто не встречается со смертью, как я. С юных лет пытался я постичь, что означает таинство Смерти — не в наших людских мнениях, а в самой своей сути. И вот что открыло Провидение моему обширному опыту, моему неусыпному размышлению и моему пытливому сердцу.
Есть три таинства человеческой природы: сии три суть рождение, брак и смерть. Из них третье мы почитаем безобразием, болью и несчастием, боимся его. Тогда как два других встречаем как радость и счастие. Но не есть ли это отношение следствие искажённого взгляда на природу человека? Проистекает оно, главным образом, из-за нашего сопротивления и неприятия существования смерти. Известно, что рождение и брак, под известным углом зрения, при внутреннем сопротивлении, тоже не лишены мук, боли и даже внешнего безобразия, и восприятие целиком зависит от состояния и чувств воспринимающего. А если взглянуть и на смерть с точки зрения, противоположной общепринятой, и приблизить её к взгляду на рождение и брак? Если принять смерть и согласиться с ней, как мы согласны с двумя другими?
Немало видел я на своём веку умирающих, и поначалу тоже скорбел и возмущался духом. Но неизбежное повторялось столь часто, что сердечное зрение моё утончилось и приобрело способность видеть различия в незримом: связь души с телом, с земной жизнью или с Вечностью. Дух человека, порывающего с землёю, совершенно отличен от того духа, которому ещё суждено вернуться к делам земной жизни. Он как бы меняет свой статус и внутренний образ, подобно тому, как рождённый младенец отличается от эмбриона, как замужняя женщина отличается от непорочной девы, et cetera.
Видел я также немало рождений — родов с различным исходом. А таинство небесного и Божественного христианского брака переживаю сам, всею своею жизнью. И вот что скажу. Разлучение души с телесной храминой порой бывает столь же прекрасно, свято и исполнено высокого духа, сколь и рождение, и брачное единение любящих душ. Хотя и сопряжено со страданиями и тлением. Оная красота смерти проявляется главным образом при отходе в вечность прекрасных и чистых душ. Но не раз ощущало моё сердце, как даже весьма грешные души, отлетая после предсмертных страданий, обретают неземную тишину и мир. Лишь очень запятнанные пороком души получают не светлый и мирный статус по разлучении с земной оболочкой, а ещё горшее мучение и мрак.
Таким образом я, лекарь Теобальд Элленбоген, свидетельствую, что Смерть является таинством, подобным рождению и браку, и для праведных чистых душ заслуживает такой же радости и ожидания, как два последних. Его можно образно назвать рождением в вечность и брачным сочетанием с вечностью. Мне возразят, что бывает и нежелательное, горькое рождение, и несчастный, нежеланный брак, — так и смерть подобна оным для не любящих вечности и не подготовленных к вечности.
Также свидетельствую, что смерть есть разлука, а не безнадёжная утрата, ибо всё стремится к вечности и имеет её одну своею целью, только переход туда во времени совершается для одних раньше, для других — позже».
Вот какие мысли прочитали судьи в бумагах почтенного доктора Элленбогена. С той поры имя лекаря в Нюрнберге многие не произносили, а прозвали его Крестником смерти. А уж кому он служил при земной жизни, и кто служил ему, Бог или Его враг, — судите сами. Люди говорят так, а Бог судит иначе.

…Выслушав историю Эльзы, братья и их невесты задумались.
— Эльза, и это вам рассказывала ваша бабушка? — удивлённо спросила Ева. — Именно так, как вы передали нам?
— Не могу сказать, ведь сколько лет пролетело! — отвечала Эльза. — Но сейчас вот так эта история внутри меня прозвучала, и я вам её так передала…
Кристиан не мог опомниться, внутри него всё горело и полнилось образами и словами. Точно какие-то источники исторгла из глубин его духа история, услышанная от старой Эльзы.
Вильгельм, наконец, заговорил:
— Хм… В чём же мораль сей басни?.. Не могу уловить сразу. Она есть, несомненно. Но мерцает и не ударяет сразу в лоб. И что это за история? Сначала сказка, потом — почти мистерия? То есть сказку придумали непосвящённые бюргеры, — про лес да про старика-оборотня, а мистерия совершалась на самом деле?.. Но одно мне понятно, тут нет имморализма, присущего нашим новейшим книжкам. Впрочем, я их — поэтому — и не читаю.
Тут подошло время дойки, и Эльза с Метой взяли вёдра и вышли. Вильгельм взял своё новое третье ведро и, выходя, спросил Еву и Кристиана:
— Видите, какая вдохновенная пророчица наша Эльза?.. Что-то ты, Кристель, примолк?
— Потому что Эльза пробудила во мне потоки, — ответил Кристиан. — Ведь у меня в недрах памяти столько историй, которые нам с тобой рассказывала наша нянюшка, укладывая нас… Да, Ева, та самая нянюшка, что показывала мне в окно огромную Комету. И её истории сейчас вдруг ожили во мне, проснулись и заговорили. Они — не застывшие кристаллы, они говорят и просятся, рвутся наружу.
— Пиши же! — воскликнули Ева и Вильгельм одновременно. После чего Вильгельм вышел со своим ведром на дойку.

Глава 31,
в которой празднуют сельскую свадьбу

А наутро, в день свадьбы, на хутор из города пришли студенты и до полудня ожидали приезда молодых. Они принесли с собой розовый куст, выкопанный в саду надворной советницы фон Ц. — подарок молодым, чтобы они могли посадить розы в день свадьбы.
День выдался приветливым и погожим, и уже с утра было тепло, почти как летом, даром что половина листьев с деревьев уже облетела. Да, такая погода была подарком неба для молодожёнов, ведь десятки гостей смогли пить, закусывать и отплясывать на свадьбе прямо под открытым небом!
В резной тележке, украшенной осенними цветами и яркими лентами, в город отправились щеголеватый жених и невеста в нарядной шляпке, в голубом платье и бархатном рединготе с пелериной. В церкви на Мариенгассе было немного народу — родители стеснялись необычного положения невесты, которое невозможно было скрыть, хотя оно уже и не составляло тайны для города.
После брачной церемонии родители посадили молодожёнов в резную тележку и направились с шаферами к экипажу. Никто и не заметил, что тележка свернула за угол и направилась не к дому Варкентинов, а в сторону городских ворот. Вот родители вошли в украшенный цветочными гирляндами дом, вот начали собираться важные, именитые гости. Все с нетерпением ждали молодых, а те медлили… Конечно, по этому поводу посыпались обычные шуточки. Дамы и девицы притворно смущались. Матери жениха и невесты выпили ландышевых капель. Мужчины голодными глазами поглядывали на роскошно накрытый стол. И тут какой-то деревенский мальчишка позвонил у входа и передал собственноручное письмо невесты. Шутки гостей оказались оправданными!
«Милейшие папенька и маменька!
Мы с моим муженьком Вилли отправились в свадебное путешествие. Не ждите нас и не обижайтесь! Отнеситесь с пониманием к причудам влюблённых! Попросите, пожалуйста, прощения от нашего имени у достопочтенных гостей. Выпейте шампанского за здоровье молодых и закусите жарким из косули! Ваша любящая дочь Мета Креспель».
Мать Меты упала в кресло. Ей давали нюхательные соли, обмахивали её утренней газетой. Придя в себя, она твердила:
— Ах, жестокий молодой Креспель! Что он выдумал? Ну какое свадебное путешествие в таком положении? Бедная моя Метеляйнхен!
А паренёк из Ванцдорфа, в шляпе с петушиным пером, в куртке с аксельбантами из атласных лент, в это время остановил тележку у Эльзиного хутора, где уже собралась весёлая пёстрая толпа. Толпа эта притащила из Ванцдорфа два соломенных чучела в нарядах жениха и невеста, их водрузили перед домом на самом виду.
Были тут и бурши — философы, богословы и юристы, и крестьянские парни и девицы, любители поглазеть на свадьбу, и музыканты со своими скрипочками, флейтами, шалмаями и дудельзаками. И, конечно, Кристиан и Ева, и старая Эльза, прелестно одетая в наряд из сундука, помолодевшей на десять лет — от счастья за своих новоявленных деток. Её мечта сбылась: Мета пристроена по закону, причём по взаимной любви и согласию! И детки остаются при ней, Эльзе. Чего же лучше? А весёлая музыка, которая грянула, как только показалась свадебная колесница, так совпадала с настроением Эльзы, что она расплакалась от переполнявших её чувств — как все настоящие матери невест.
Нарядный жених соскочил с тележки, подал руку невесте, подхватил её на руки и бережно поставил на землю. Деревенские девушки выдохнули: «Ах, до чего пригожий!» Они вспомнили, как в августе плясали с ним на празднике Сливового пирога. А у юношей засветились глаза, когда невеста подняла голову, и они смогли заглянуть ей под шляпку: такие лучистые фиалковые глаза и румяные щёчки ещё поискать! Положение Меты скрывала пелерина синего редингота, и это никому не бросилось в глаза. Надо сказать, что, в отличие от настоящей, соломенная невеста была в миртовом веночке, но никто не обратил на это внимания. Все и без того знали, что к Эльзе просто так не попадают.
Шумная пёстрая стайка окружила молодожёнов, хором выкрикивая поздравительные стишки, подхватили под руки и подвели к заранее выкопанной ямке. Здесь Вильгельму вручили розовый куст, который передала баронесса фон Ц. Под звуки ликующей свадебной песни Вильгельм и Мета посадили куст перед домом, дабы он напоминал им об этом чудесном дне. Потом молодёжь заставила молодых распилить бревно, и только тогда вспомнили о предстоящем пире.
Старая Эльза хотела устроить праздник в большой риге, где и были накрыты столы. Но к полудню, когда появились жених и невеста, стало так тепло и ясно, что молодые крестьянки сняли свои косынки и стали обмахиваться ими, обнажив загорелые шеи. Поэтому Эльза распорядилась вынести столы на поляну. И тут в солнечных лучах состоялся брачный пир. Во время него были не только красноречивые пожелания лада и счастья: гости вручали молодым скромные дары. Девушки дарили колечки, косыночки, полотенца, вышитые наволочки, сумочки для покупок, парни — самодельные табуретки, полки, подсвечники, кто-то притащил даже резную колыбель! Наутро, разбирая горы подарков, Мета и Вильгельм пытались вспомнить, кто же подарил этот кофейник? а этот томик Гёте?.. а большую Библию?..
 Гости отдали должное искусству хозяек и вскоре развеселились — загалдели, как дети. И было это не столько от вина, в коем не было недостатка, сколько от мягкого солнечного света в обществе остроумных студентов, уже не совсем юных, но таких необычных, не похожих на деревенских парней. Крестьянские юноши робели перед ними и слегка ревновали своих подружек: мол, где студенты, не жди ничего путного. Они не решались первыми наливать или начинать танцы и ждали, когда господа студенты распорядятся. Ведь жениху и невесте было ни до чего, Эльза же была слишком скромна, чтобы взять на себя роль распорядительницы пира. Она лишь прислуживала молодожёнам и гостям. Наконец, Матиас Штадеман и Фридрих Крюгер попросили музыкантов взяться за дело, поклоном пригласили двух ванцдорфских красавиц на поляну. И с той минуты всё вокруг закружилось и запорхало до самых сумерек. Потом зажгли фонарики, факелы и костерки, никак не могли расстаться. Мета и Вильгельм почти не участвовали в танцах, хотя с удовольствием наблюдали за парочками, которые постоянно менялись. Ева отплясывала со всеми крестьянскими парнями, а Кристиан — с их подружками. Даже однорукий Кох как герой и кавалер пользовался большим успехом. А в барона фон Эспенхаузена в тот день влюбилась не одна красавица. Так, по крайней мере, рассказывали матери семейств в Ванцдорфе через много лет, вспоминая этого утонченного блондина с тёмными бровями. «Ах, и где же он теперь, этот учтивый Карл Бартоломеус?» — вздыхали они.
Виновники же торжества, держась за руки, сидели за столом и подмечали всё это, до тех пор, пока Вильгельм не сказал Мете:
— Давай удерём? А то скоро Эльза приведёт коз и заставит нас доить.
— Давай! Но она не заставит. Уже запрягла для этого Анхен и Тони.
Взявшись за руки, молодожёны крались в сумерках по пастушеской козьей тропе, так же как каждое утро, когда Мета выгоняла коз. Они дошли до живописного склона, с которого открывается роскошный вид на долину и где Мета встречала восходы. Шрекенбург горбом раскинулся под их ногами. Он мерцал огоньками и наполнял пространство долины неуловимым таинственным шумом. Над горбом города, подобно короне, возвышался замок, чуть ниже — шпиль собора и высокие крыши университета.
— Подумать только! Несколько месяцев назад я думал, что проникну в замок и смогу победить ужас этого города, страх перед ним, — удивлённо сказал Вильгельм. — Но и в замке я нашёл только страсть наживы, да ещё и обман, мошенничество и всяческую грязь. А стоило просто подняться на соседнюю гору… И тут я нашёл и любовь, и красоту, и чистоту, и тепло, и мудрость, и искренние сердца, и счастье всей моей жизни.
Мета удивительным образом всё понимала. Вилли с радостью заметил, как она быстроумна. Положив голову на плечо Вилли, она заметила:
— А я вот что думаю: ведь неспроста случилось со мной такое несчастье. Кабы не оно, я никогда не оказалась бы у доброй Эльзы, ты никогда не увидела бы меня здесь… Ой, что бы тогда было? Там, в городе, ты никогда не полюбил бы меня! Даже не разглядел бы меня среди этих стен. Там будто какие-то гномы или кобольды сковывали мне душу, морочили мне ум, не давали быть такой, какая я есть. Только здесь я дышу полной грудью!
— Гномы и кобольды, говоришь? Точно, точно. Кристиан заметил почти то же самое! Однажды он сказал мне: «Нам противостоят не какие-нибудь гномы или саламандры, старые ведьмы и чернокнижники, как в модных ныне книжках. А тупая филистерская жестокость, которая страшнее всех сказочных чар». Наше дитя будет расти вдали от этого удушливого смрада. Как же я благодарен ему, этому невидимке! За то, что у меня открылись глаза, и я разглядел тебя!
В тот миг лицо Меты стало блаженным, не только ради последних слов Вильгельма: она ощутила, как младенец взыграл у неё во чреве.
— Он нас слышит! — воскликнула она ликующе и почти испуганно. — Он всё понимает!
Вильгельм встал на колени и прижался щекой к бархату редингота, под которым было тёплое вместилище ребёнка. Но тут послышались воркующие голоса и смех. Парочка, которая тоже решила найти уединение подальше от пляшущей толпы, приближалась по козьей тропе. На ходу они целовались и не сразу заметили молодожёнов, а наткнувшись на них, смущённо застыли.
— Какой славный вечер! Даже теплее, чем летом… — тихо заметила розовощёкая Анхен, та самая, что в августе предлагала Вильгельму кофе на празднике Сливового пирога.
— А мы тоже собираемся… — смущенно заговорил её кавалер. — Мы скоро поженимся. Нашу помолвку огласили.
— Это правда, правда! Клаус не соврал, — заверила Анхен и показала тонкое колечко на своём пальце.
Вилли уже поднялся с колен. Он похлопал парня по плечу:
— Да целуйтесь сколько угодно! На то и существуют свадьбы, чтобы и другим захотелось пережить нечто подобное. Это дело доброе.
Взявшись за руки, Мета и Вильгельм вернулись в круг танцующих перед ригой гостей. Факелы освещали радостные лица. Ночь была ясная, взошла луна, и никто не желал расходиться, хотя осенним ночным холодом потянуло из-за горных вершин.

Глава 32,
вместо эпилога, вдали от Шрекенбурга

Итак, наше повествование о Шрекенбурге, по очень древней традиции, завершается свадьбой. Однако читателю не терпится узнать, состоялась ли вторая свадьба. Обрели ли Ева Вольфхарт и Кристиан Креспель желанное счастье? Спешим успокоить: обрели. Однако им пришлось для этого много потрудиться и подождать, пройдя через определённые испытания, как Памина и Тамино в «Волшебной флейте».
Нам известно, что, изрядно повеселившись и наплясавшись на свадьбе Меты и Вильгельма, почти сразу они отбыли из Шрекенбурга. В то туманное утро Ирмгард ковыляла на рынок и видела, как у крыльца надворной советницы фон Ц. великан Отто загружал в поместительный экипаж саквояжи, баулы, футляр с виолончелью. Пара лошадей нетерпеливо била копытом по булыжникам, чуя, что предстоит дальний путь. Ирмгард застыла на месте и досмотрела до конца. Вот учёная красавица в дорожном платье и Кристиан вышли к экипажу. Они уезжают, и надолго! Да, Ирмгард краем уха слышала, что господин Креспель-старший послал сына взыскивать долги фирмы «Креспель и сыновья», но она и не думала, что это случится так скоро!
…Вот к экипажу вышла и сама надворная советница, со своей горничной и со стариком, который служил у профессора Штубена. И все они поместились в экипаже! Отто сел на облучок, и все вместе укатили невесть куда. Ишь, каким важным господином стал Кристель! Не в почтовом дилижансе с рожком путешествует, а в карете аристократки.
Ирмгард забыла, что шла на рынок. Бросилась обратно, домой, где забилась в истерике, но рассказала о том, что видела на ратушной площади. Потом ринулась к профессору и раздосадовала его своим известием. Ведь Штубен как раз советовался с адвокатом, каким образом оставить всё, что будет ему принадлежать на момент смерти, своей прежней подопечной, — с условием, что она не будет покидать его и упокоит его старость. Увы. Не успел! С досады он даже запил и почти на три месяца бросил читать лекции.
А Ева с Кристианом мчались на двойке резвых лошадей в Саксен-Веймар-Эйзенах, где многие их ждали с любопытством, если не сказать — с нетерпением. Туда же направилась и надворная советница, дабы повидаться с Иоганной и Аделью Шопенгауэр, — уже много лет они не видели друг друга.
Когда городские ворота Шрекенбурга и домики предместий остались позади, Кристиан из окошка экипажа проводил взглядом родной город. Вот он, в молочном тумане тает, призраком карабкаясь вверх, горбом раскинувшись среди гор, — увенчанный высоким замком, украшенный шпилями и зубцами собора, церквей и университета. Ах, и в минувшие века, и ныне здесь учились, преподавали и весело проводили годы великие гении, знаменитые люди. И сколько ещё их будет через сто лет! Но тому, кто здесь родился и вырос, не всегда улыбалась судьба, и приходилось отправляться в чужие города в поисках своей доли. Видимо, этому городу на роду написано оставаться городом ужасов: видимо, в древние времена какие-то духи домашнего очага, вроде Петермэнхена , прогневались на жителей городка, запутали их в добре и зле и наделили какими-то зловещими свойствами.
Всё это Кристиан, по своей новой привычке, тут же высказал вслух, чтобы Ева и надворная советница смогли отозваться на его мимолётные мысли, облечённые в мрачную шутку.
— А ведь ты прав, — заметила Ева. — Шрекенбюргеры — люди на удивление добродетельные и благочестивые. Но никак не могу разобраться, в чём червоточина? Отчего мы видим такие результаты?..
— Я не могу об этом думать, внутри всё полыхает адским огнём, — признался Кристиан. — Сначала надо зализать раны. Но я пришёл к выводу, что некогда какая-то неведомая сила завладела моими земляками, и мои родители не исключение. Сила эта обращает во зло все их благие намерения, все добродетели. Ведь шрекенбюргеры любят красоту и разум, очень трудолюбивы, пунктуальны, чистоплотны, набожны, целомудренны и бережливы. Чудесные люди! Но достаточно ли этих всеобщих добродетелей для того, чтобы жизнь стала светлой и радостной? Чтобы бережливость не обратилась в сквалыжничество, целомудрие – в злобное ханжество, чтобы трудолюбие не погрузило в гордыню и в презрение к слабостям других, чтобы набожность не отдавала стужей? Ах, форма и видимость, не согретые теплотой сердца, — это ничто! Нет. Даже не ничто, — это мрачно и отталкивающе.
Надворная советница, несколько лет прожившая в Шрекенбурге, никогда близко не общалась с коренными шрекенбюргерами, и теперь внимательно слушала рассуждения Кристиана и Евы. Ей нечего было ответить, но она достала из ридикюля записную книжечку с серебряным карандашиком на шнурке, и прямо на ходу, несмотря на дорожную тряску, делала для себя памятные заметки.
— Этими замечаниями, друзья мои, надо поделиться с нашими друзьями в Веймаре. Интересно, что скажут они? Всеобщие ли это свойства, или лишь местные особенности Шрекенбурга?
— Думаю, надо достаточно долго пожить в разных местах, чтобы точно ответить на ваш вопрос, — отозвалась Ева.
Да, потом Еве и Кристиану довелось пожить в разных местах, совершенно не похожих друг на друга. Сначала они задержались в Веймаре, где Кристиан Готлиб Креспель был принят агентом на русскую дипломатическую службу и преуспел в изучении русского языка. В дни Рождества в Веймаре их навестили Каспар Кох и барон фон Эспенхаузен. Эти два замечательных человека были встречены веймарским обществом с радушием и интересом.
Друзья рассказали Кристиану и Еве, что Матиас Штадеман и Фридрих Крюгер перед Рождеством принимали гостей. В гостинице Шрекенбурга поселились мать и сестра Крюгера. И вот в эту сестру Матиас страстно влюбился, похоже, не без взаимности, хотя свадьбе быть ещё ой как не скоро. А сам Крюгер присмотрел себе в невесты шрекенбюргерскую дочку, Иду Вернер. Она хороша собой и скромна, пусть и не блещет остротой ума. Правда, его дела на этом фронте полны поражений и приносят ему одни страдания: невеста относится к нему то горячо, то холодно. С одной стороны, своим шиллеровским профилем и ангельским тенором Фриц Крюгер обаял дочку Вернеров так, что она позабыла свою первую любовь, младшего Креспеля. С другой же стороны, уж очень Крюгер беден, и пока неизвестно, чего достигнет он со своей философией. Это то и дело охлаждает в Иде пламя любви, а родители её и слышать не хотят о бедном студенте. Потому он и думать не смеет о предложении, боясь отказа и новых страданий, после тех, что причинила ему история обожаемой Евы Вольфхарт. Очевидно же, что добрые и честные шрекенбюргеры не желают родниться с породой бродячих псов, с бедными студентами!
Когда Каспар Кох и барон фон Эспенхаузен гостили в Веймаре, Кристиан и Ева с радостью вернулись к философским беседам, по которым после отъезда из Шрекенбурга очень соскучились. В Веймаре по большей части велись светские беседы, затрагивались эстетические темы. Но вот, наконец, повеяло родным духом шрекенбургского буршества! Да, для Кристиана и Евы эти беседы были неразрывно связаны с памятью о Шрекенбурге, хотя там такие беседы вели только те, кого коренные шрекенбюргеры почитали «бродячими псами», космополитичными интеллектуалами, легко перелетающими из одного немецкого города в другой, нигде не укореняющимися.
Барон с гордостью подарил Кристиану первый номер своего философского альманаха, свеженький, вышедший перед Рождеством. Здесь были напечатаны уже известные нам «Письма немецкого дилетанта…» Барон фон Эспенхаузен сказал:
— Поздравляем тебя с почином, чудесный наш дилетант. Не могу не согласиться со многими твоими тезисами. Сколько лет пришлось мне прожить, чтобы понять, что в философии я не должен искать собственно мудрости! Теперь философия для меня — уже не мудрость, а лишь, в буквальном смысле слова, любовь к мудрости и любование возможностями мышления.
— Ты прав, — сказал Кристиан. — Я писал в этих «Письмах», что для меня философия сродни высокому искусству музыки. Это — бесконечные комбинации идей, свобода коих покоряется лишь законам гармонии внутри системы. А характер каждой философской системы обусловлен личными особенностями её творца, подобно тому, как музыка носит на себе печать личности композитора. И музыка, и философия отражают дух своей эпохи, словно два чистых зеркала, — неподражаемо точно.
— Однако, хоть это и два зеркала, не стоит говорить о них в бесконечной перспективе, — печально изрёк Каспар Кох. — С разложением духовных основ христианской культуры будут размываться, бесконечно расширяться и понятия философии и музыки.
— Это как? — спросила Ева.
— А так: музыкой станут считать даже адский шум. А самые безумные и бредовые идеи будут называть философией.
— Наш плачущий пророк не ошибается, — кивнул Эспенхаузен. — Кстати, ведь здесь нам предстоит с ним проститься. Наш Каспар из Веймара уже не вернётся в Шрекенбург.
— Как? Что случилось? Почему?
— Я еду в Россию, — просияв, отвечал Каспар Кох. — Мой благодетель граф фон В. одобрил моё давнее намерение. Я отправляюсь на поиски Божиих людей, хранящих веру, — такую же живую и действенную, как в древности.
Друзья замолчали, потрясённые его решимостью.
— Там сейчас очень холодно, — тихо заметил Кристиан.
— Конечно, это меня слегка пугает, — улыбнулся Кох. — Однако меня влечёт туда сила судьбы, превосходящая все опасения и ужасы воображения. В тесноте Шрекенбурга последнее время я начал определённо думать о России. И тогда стеснённая душа распространялась в бесконечную ширь, тогда переставала мучить внутренняя угнетённость, давившая меня в этом ужасном городе. Даже неповторимая красота города и тёплый кружок друзей не могли бы остановить меня. Судьба зовёт к исполнению предназначения
— Ну что же, в добрый путь, необыкновенный человек! — воскликнула Ева. — Я вас понимаю. И мне мечты и сны навевают образы полуночной родины моей маменьки. Образы эти не столько пугающие, сколько притягательные. Но что это значит, я понять пока не могу.

Кристиан и Вильгельм мечтали на Рождество встретиться в Веймаре. Однако юная фрау Мета Креспель была на сносях, — Вилли побоялся оставить её, хотя Эльза и утверждала, что они с кузиной Фрици справятся без него, — мол, не впервой! Однако в Вильгельме проснулись отцовские чувства, и он остался на хуторе. Кстати, он исполнил свою незамысловатую мечту: в Рождественский сочельник вместе с женой и с названой матушкой вкусить поросёнка, запечённого в чесноке и черносливе, и вспомнить за бокалом вина любимого брата и его невесту. То были часы совершенного счастья. А наутро, в день Рождества, когда заснеженный Шрекенбург спал после ночного бдения, когда не надо было ни садиться за прялку, ни готовить, всё завертелось в домике на Кройцберге. Мета из-за болей не встала с постели. Вильгельм, как обычно, сломя голову помчался в город, чтобы разыскать опытного доктора Дилька и старую повитуху Фрици Шлосс. Та проснулась от стука в дверь, и её возмущённая физиономия высунулась из-за потёртых дверей:
— Ну что, опять ложная тревога? Экой папаша неугомонный. Даже в Рождество заставляет работать.
Как на пожар, помчался Вильгельм будить доктора Дилька. Тревога на сей раз не была ложной. В тот день, под вечер Рождества, появилась на свет белокурая Анна Элизабет с фиалковыми глазами. И целый год нужно было привыкать к новой жизни, к бессонным ночам, хлопотам, тревогам и радостям.
Поэтому братья Креспели увиделись в Веймаре только через год, когда состоялась свадьба Евы и Кристиана, на которой посажённым отцом был сам великий Гёте, а свидетелями — их близкие друзья, добрый Эккерман с прекрасной и умной Оттилией фон Гёте .
Вильгельм бурно радовался счастью молодых, и после свадебного обеда сказал Кристиану:
— Да, полтора года вашего ожидания вознаграждены! Невероятно. Я бы не смог. Хотя, знаешь, не подумай, что у меня всё сошло так гладко. Как бы не так… — даже признаться стыдно... Ведь и нам с Метой суровая матушка Эльза устроила нешуточное испытание, и нам пришлось покориться. Не знаю, как и рассказать… Только свадьба отшумела, Эльза опять отправила меня в каморку Михеля! А сама, как Цербер, легла спать в горнице, между мною и светёлкой Меты. Такой вот неожиданный фортель выкинуло это умудрённое опытом дитя Природы. «Ты, — говорит, — парень, получил Мету легко, так и войди в её положение. Она недавно из детства вышла. Едва семнадцать минуло, а она уже на сносях. Побереги сокровище, не будь хуже зверей». Я вспылил было: Да какое право вы имеете?.. Чего Бог сочетал, того человек да не разлучает !.. Она мне и говорит: «Дурашка, это не о том сказано! Да и не считай, что я вас разлучаю, а сам подумай. Vorsicht ist besser als Nachsicht. Hilf dir selbst, so hilft dir Gott, — мол, осторожность лучше снисходительности, и бережёного Бог бережёт. Вспоминаю мою Михелину, ей еще и семнадцати не было... и как всё для неё обернулось. Ни доктор Дильк, ни тётя Фрици не смогли её спасти». Меня тут проняло, не на шутку я испугался за Мету и за крошку Лизхен, всё понял и решил покориться бабьей житейской мудрости. Ведь сам-то я… ты знаешь, по части житейской опытности доверия не вызывал. И мы с Метой ждали, пока не появится Лизхен. Даже наш Вольф, — о предатель! — был на стороне Эльзы. Он спал в светёлке Меты и рычал, стоило мне туда заглянуть. Так что, прости за откровенность, — и у нас не обошлось без испытания. Теперь-то вспоминать забавно, хоть шванки с нас пиши! Даже ты смеёшься! Но тогда…
Однако Кристиан отнюдь не смеялся, и Вильгельм добавил:
— Потом уже, когда Мета совсем оправилась, Эльза сказала: «Ну вот, выдержали? Теперь вас друг от друга никакая сила не оторвёт». Да и я понял, насколько права была наша Эльза. Ведь Лизхен досталась Мете нелегко! Натерпелась Мета! Да и я вместе с нею… Никогда не забуду.
Затем Вильгельм с гордостью рассказывал о своём житье-бытье на хуторе. Старые Креспели, по своему обыкновению, рассерчали на молодых, когда узнали, в какое именно «свадебное путешествие» они отправились, и отказали им от дома. Правда, ещё большую досаду вызывало у родителей то, что молодые и не стремились наведаться к ним после свадьбы. Старшие Креспели стали ещё более скупыми, потому что доходы у них почему-то не растут с тех пор, как выгнали Кристиана. Внучку Лизхен они видеть так и не хотят, считают её чужим бастардом. Разгневанный Себастиан Креспель заставил себя раскошелиться на новую вывеску над конторой, которая гласила теперь не «Креспель и сыновья», а «Креспель и Ко». Хотя всю компанию старого Себастиана составляет лишь въедливая, расчётливая Анна Мария.
Зато часовщик Варкентин проявил терпимость к избранному парочкой месту жительства и привязался к своей маленькой внучке Лизхен. Благодаря щедрости Варкентина, хутор старой Эльзы пополнялся живностью и расширялся. К весне появилась лошадь и телега, чтобы Эльза могла возить на рынок излишки молока, сыра и яиц, полотенца, кошельки и сумочки, сделанные и вышитые Метой.
— Вилли! Ты много трудишься, и неужели тебя не тянет на старое безделье? — удивился Кристиан.
— Тянет, — признался Вильгельм. — Наработаюсь, и нет-нет, да схожу в Ванцдорф поплясать с красотками. Но, знаешь, уже не то. Пока я не разглядел Мету, они были все разные и притягательные, а теперь — все одинаково чужие. Она одна, только она — совершенно моя. По родному дому не скучаю, разве что по витражным стёклышкам… А по чему ещё мне скучать в городе ужасов?..  По бильярду и по фараону? Тьфу. Кстати… Роскошной скаковой лошадки у меня так и нет, зато есть смирная трудяга, которая возит нас в город, милейшее создание! Теперь и овцы появились. Вольф оказался ревностным пастухом!
— А Михелевы патриоты и повстанцы не заявляются? Не беспокоят? — спросил Кристиан. — А то я нет-нет, да и начинаю тревожиться за вас по ночам.
— Были тогда, под новый год, после нашего первого Рождества. Только что Лизхен родилась. А тут нагрянула целая шайка с Французом, и выгребли всё из-под застрех. Опять говорят: ждите новостей с французской сторонки. Мы, говорят, такое устроим, что везде слышно будет. Ну и мы услышали …
— Да уж, залили кровью Париж, тысяча жизней долой, и ради чего? Чтобы вместо Бурбонов царили Орлеаны , — кивнул Кристиан. — Значит, на этом не успокоятся.
— Ну да, а Михелевы поляки доставили немало головной боли пруссакам и русским. До сих пор сладу с ними нет. Одним словом, обещанная нам каша заварена.

Через два года, уже после смерти Гёте, Креспели с маленьким сыном перебрались в Берлин, по предсказанию Беттины фон Арним. Здесь они вошли в круг Фарнхагена фон Энзе.
В Берлине Кристиану удалось разузнать о судьбе своего дяди Отто Креспеля, искусного хирурга. Оказывается, в Гамбурге ему как хирургу не хватало практики, тем более, первая супруга его скончалась, оставив вдовцу семерых детей. Женившись вторично, дядя Отто заметил, что семья продолжает расти, и надо принимать тяжёлое решение. А решил он отправиться в Санкт-Петербург, где его содержание оказалось более содержательным. Его огромная семья поселилась на Васильевском острове, детей уже было четырнадцать человек. Здесь-то доктору Креспелю удалось приобрести даже собственный деревянный дом.
Между Кристианом и дядюшкой завязалась оживлённая переписка. Они очень хотели увидеться друг с другом и обсудить некоторые события из истории их рода. Но дядя, обременённый благословенным семейством, понятное дело, не мог покинуть его. Посему Кристиану и Еве предстояло отправиться из Берлина в Петербург, дабы передать дядюшке оставленные им в Шрекенбурге книги и альманахи, на которых, собственно, вырос племянник. От Берлина до Петербурга, казалось бы, рукой подать… Так судьба привела молодых Креспелей на Васильевский остров, где они обосновались по соседству с жизнерадостным дядей и с многочисленными кузенами и кузинами, с двоюродными племянниками. Таким образом, потеряв родственные связи с родителями, Кристиан обрёл несчётную родню в России. Как ни странно, здесь им с Евой стало тепло, несмотря на морозные зимы и дурной климат имперской столицы.
Ева, между тем, разузнала о своей русской родне. Выяснилось, что бабушка её, графиня Евдокия Павловна Вешкова, всё ещё жива. Более того, она была вовсе не такой старой женщиной, какой представлялась Еве. Ева написала ей по-французски в тверское имение и незамедлительно получила ответ: мол, бабушка жаждет видеть внучку и всё её семейство. Ева с маленьким Петером тотчас собралась и выехала из Петербурга в сторону Москвы. В нескольких часах пути от северной столицы, в стороне от тракта, и было имение графини Вешковой. Мы обойдём молчанием и радость, и радушие, с коими встретила добрейшая Евдокия Павловна Еву и Петера. Скажем только, что после смерти своей дочери в Германии, графиня Вешкова не раз пыталась разыскать внучку, но след её потерялся. Как выяснилось, опекун Штубен заметал следы и прятал юную Еву от её русской родни, боясь утратить полную власть над умной, любознательной девочкой. И только теперь Ева узнала, что в Петербурге у неё есть дядя и многочисленные кузены и кузины, что летом все они собираются у бабушки в имении и весело проводят время. Так и Ева, считавшая, что осталась одна на свете, обрела большую семью, всё ещё отличавшуюся патриархальными нравами.
Когда Кристиану довелось увидеть Еву в имении бабушки, то был для него миг откровения. До сих пор Ева оставалась для него непостижимой загадкой, хотя уже несколько лет была ему лучшим другом, женою и матерью его сына. Но в деревянном скрипучем доме на старинном каменном подклете со сводами, с запущенным парком близ сумрачного хвойного леса, Кристиан увидел свою жену новыми глазами. Её природа, прежде притягательная, но неясная, стала раскрываться пред ним и проясняться. Ева весело рассмеялась, когда муж признался ей в этом:
— Ну, просто ты вдруг узрел энтелехию , которая смогла проявиться только в этом месте и в это время.
— Ох уж эти твои шрекенбургские шуточки! — Кристиан развеселился. — Но в этой шутке большая доля правды! Да, я теперь опытно знаю, что такое энтелехия, что она существует не только в умозрении.
Ева продолжала:
— Явиться этой силе помогла русская земля и здешний воздух. В старом доме, где родились и моя бабушка, и моя маменька, среди народа, так похожего на мою нянюшку Акулину… А там няня всегда казалось мне уникальной, не похожей ни на кого на свете.
Кристиан вместе с Евой значительно преуспел в изучении трудного русского языка. Он вошёл в круг петербургских литераторов, ибо нет сомнений: чета, у которой сам Гёте был посажённым отцом на церемонии бракосочетания, вызывала у всех любопытство, а затем и симпатию.
Кристиан Креспель из России продолжал писать для альманаха фон Эспенхаузена «Письма немецкого дилетанта о новейшей русской поэзии и прозе». К тому времени молодой прусский король собирал в своём берлинском университете все лучшие умы немецкой нации, разрозненные по бесчисленным городам. Таким образом, и наш друг Карл Бартоломеус фон Эспенхаузен оказался в прусской столице.
Кое-какие русские поэмы Кристиан перевёл для немецких читателей и выслал в Берлин. Карл Бартоломеус мгновенно отозвался: «Пиши, Кристиан, следуй своему подлинному призванию! И помни, что ты не простой царёв служака. Пиши, не ленись!»
И Кристиан писал, писал вдохновенно и глубоко. В нём рождались и кипели сотни причудливых мудрый историй, услышанных в раннем детстве от няни. Теперь они всплывали, играли и переплетались в его сердце и озарялись светом его разума. Вдохновение сказительницы Эльзы не выходило у него из головы и заражало его. Барон же с удовольствием публиковал волшебные истории Кристиана в своём альманахе и нетерпеливо ждал новых посылок из Петербурга.
А Фарнхаген просил и дожидался новых и новых обстоятельных «Писем немецкого дилетанта о новейшей русской поэзии». Из этих писем мы можем привести такие слова: «На мой взгляд, самый значительный поэт тут — Пушкин. Я глубоко чту его гений и дерзаю считать его, хоть и молчу об этом, близким и родным мне по духу… Ибо он оживил и обессмертил немало историй, услышанных им от его нянюшки. А ещё — у Пушкина молодая жена немыслимой красоты, и он в ней души не чает, что кажется мне особенно привлекательным в нём…»
Когда у петербургских Креспелей было уже трое детей, к ним приехал однорукий герой и богослов, которого они ждали с нетерпением. Приехал он не с западной стороны, а с востока.
Кох рассказал, как за несколько лет успел побывать во многих российских губерниях, где встречался с благочестивыми людьми и архиереями. Кох понял, что нашёл всё, что чаял найти здесь, когда Воронежский архиерей направил ищущего немца в мордовские леса, где подвизался необыкновенный старец, во всём подобный тем, о коих написана древняя Vita patrum  или Древний Патерик святого Амброзиуса Миланского . Этот монах Серафим, живший в суровом северном лесу в полном уединении, в старости своей был постоянно окружён народом разных сословий. Люди видели в нём не простого человека, усердного монаха, но как будто икону, образ Самого Христа. Люди стремились к подвижнику, чтобы получить чрез общение с ним благодать, как от Самого Христа, чтобы своими глазами узреть на земле совершенного христианина. И Каспар, увидев его, постиг великую тайну того, как во Христе Божественная природа нераздельно соединена с человеческой. Глядя на простого старца Серафима, Каспар видел огненный столп от земли до небес, Божественную силу, действующую в мире через него. Старец поведал алчущему правды немцу, что грядут времена таких скорбей, когда ради стяжания благодати Святого Духа не надо будет укрываться от мира в леса. Все устои христианского мира поколеблются и рухнут, предрёк старец. И тогда даже посреди мира, через скорби, христиане будут восходить к высоте созерцания и получать не меньший огонь Духа Святого, чем был у древних святых, — если только сохранят веру и верность Христу в богопротивном мире. Ибо Бог во все времена Один и Тот же, и рука Его не оскудела. Оскудевают лишь сердца людские и вера их.
Каспар хотел ещё не раз вернуться к старцу Серафиму и задать ему много новых вопросов, но вдруг получил известие о его кончине. Как он оплакивал разлучение со старцем!.. И не высказать. Но нежданно утешился: высокое пламя радости горело вокруг него, немца и лютеранина Каспара Коха, и отныне повсюду следовало за ним, как столп огненный и облачный. Кох горячо рассказывал своим друзьям:
— Раньше я, конечно, догадывался, что человек может стать таким! Что именно таким он и задуман! Но теперь понимаю, что я и вообразить себе не мог, каков человек, достигший своего наивысшего совершенства в Боге.
Теперь Каспару предстояло вернуться на родину, посетить Карла Бартоломеуса в Берлине, а также друга и благодетеля графа фон В. Но что делать? Он не мог уехать! Нет, он не в силах покинуть эту землю, едва открыв для себя её сокровища. Кристиан и Ева советовали ему подробно написать благодетелю и друзьям обо всём, что с ним произошло в России, и не торопиться обратно. Похлопотать, коль скоро он в Петербурге, о том, чтобы остаться здесь, и продолжить начатый путь. Так этот самородок-пастух, воин и мистик и прожил в недрах России. Если вы, читатель, ничего не слышали о нём, — это только потому, что был он поистине смиренным человеком.
Много замечательных событий произошло в жизни наших героев, и оставшихся в Шрекенбурге, и покинувших его пределы. Однако пора нам попрощаться со всеми, ибо это — уже другая история.