Поповна

Кн. Н.Н. Кологривской

П О П О В Н А

Повесть

Предисловие от издателя
Летом 1965 года 22-х летняя студентка Таня приехала погостить в деревню Рыжково Костромской губернии. В бывшем барском доме находился сельский медпункт. Тане предложили ночевать на чердаке медпункта у теплой печной трубы. Северные ночи были прохладные и светлые, а днем на чердак заглядывало солнце.
Таня решила на досуге исследовать чердак, однако ничего примечательного там не оказалось… Если не считать двух старинных книжек, затерянных под балкой, и ветхой кожаной рукописной тетради. Одна из книжек была Новый Завет с вырванным началом. Таня прочитала его с изумлением и благоговением… Другая книга — «Наука и Библия» — имела печать ученической библиотеки Костромской духовной семинарии и тоже читалась с большим интересом.
Лишь прочитав эти две редкие в то время книги, Таня раскрыла рукопись. Содержание ее оказалось настолько занимательным, что Таня читала ее день и ночь, преодолевая неясность почерка и поврежденных временем мест…
Таня стала расспрашивать акушерку тетю Шуру, каким образом на чердаке медпункта оказались эти книги. Та поведала, что не так давно сельский пожарный заглянул на чердак и велел убрать оттуда все старые книги, которые были свалены в кучу. Отец тети Шуры был священником, сама же она в Бога не верила. Погрузила она все отцовские старинные книги в бельевую корзину и утопила их в пруду. А эти три книги случайно завалились под балку и таким образом уцелели…
Автор обнаруженной рукописи — некий князь Николай Николаевич Кологривский — возможно, подлинное лицо. Теперь рукопись его мы предлагаем вниманию доброжелательного читателя.
 

От автора

Любезный читатель! Смею надеяться, что сие скромное повествование несколько развеет твои житейские думы, позабавит тебя и вселит в тебя надежду на лучшее. История эта не выдумана. Ее не раз в подробностях рассказывала мне покойная моя матушка, княгиня Марья Васильевна Кологривская. Это непритязательная и трогательная история ее собственного замужества. Прошу тебя, дорогой читатель, быть снисходительным и не судить строго недостатки авторского слога…

Не муки тайныя злодейства
Я грозно в нем изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русскаго семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.

А. С. Пушкин.
«Евгений Онегин», гл. 3, XIII.

1.

Протоиерей соборного храма Всех Святых, что в большом торговом селе Великом ***ской губернии, отец Василий Чудотворской четверть века тому назад закончил Духовную академию. Однако тотчас после рукоположения он был направлен из губернского города штатным священником в тот самый сельской храм, где служит и по сей день. Причиною столь униженного положения лучшего выпускника академии явилась женитьба его на дочери губернского предводителя дворянства, Анне Павловне, урожденной Головиной. Женитьба эта в свое время наделала много шуму в губернии, слухи о ней при помощи репортеров и кумушек дошли даже до обеих столиц, куда уже три года как вывозили в свет девицу Головину. Тогда во всех салонах только и говорили об увлечении потомственной дворянской девицы, свободно говорившей на трех европейских языках, поповским сыном. На странное замужество согласился не в меру мягкий и либеральный отец Анны Павловны. Он слишком любил дочь, чтобы оценить последствия, которые не замедлили обрушиться на нее после столь решительного шага. Но в те дни девица сделалась так больна, что отец, опасаясь за жизнь ее, вынужден был дать согласие выдать ее за поповича, после чего дочь вскоре и поправилась. Тотчас после свадьбы все ближние и дальние родственники, не говоря уже о простых знакомых, отказали Анне Павловне от дома, а супруг ее, молодой выпускник академии, был рукоположен и отправлен в село Великое, дабы о скандале поскорее забыли и пересуды умолкли.
Оказавшись вдали от блеска и шума столиц, молодая попадья не проявила слишком большой печали, потому как искренне считала, что брак ее совершился на небесах и что иного супруга ей не предназначено. Если бы надменные родственники взглянули на нее, когда она стояла пред алтарем рядом с своим женихом, они поняли бы, что более красивой пары не сыскать во всей России. Прекрасная внешность молодого студента и его высокий ум казались Анне Павловне более ценными дарами, нежели благородство и большое состояние других искателей ее руки.
Через двадцать пять лет своего преданного и бескорыстного служения отец Василий был уже протоиереем и настоятелем храма, а плодом двадцатипятилетнего супружества его с Анной Павловной Головиной стали три прекрасные дочери и сын Алексей, который родился через пятнадцать минут после рождения младшей дочери Маши и был похож на свою сестру как две капли воды. Старших дочерей, Татьяну и Параскеву, отец Василий выдал замуж за бывших семинаристов, и зятья его служили в причте его церкви младшим священником и диаконом. Сын Алексей был уже семинаристом во Владимире и проживал на квартире у дяди — родного брата отца Василия, где был обласкан и принят, как родной сын.
И только меньшая дочь, Маша, осталась в доме родителей и ждала своей судьбы. Надо сказать, Анна Павловна Чудотворская всю себя вложила в воспитание Мари и Алексея и передала им свободное владение французским языком и умение хорошо музицировать на фортепиано, которое она забрала в село Великое из родительского дома в качестве приданого. Еще не лишним в нашем повествовании будет упомянуть, что все три дочери получили от матери умение скромно, но со вкусом одеваться, сын тоже имел в своем облике нечто благородное. От отца Василия дети имели множество знаний из разных областей науки, больше же всего разбирались в богословии и ботанике. И от обоих родителей все они унаследовали благообразие. Более всех была красива Маша, хотя, по своей молодости, еще не понимала своей красоты.

2.
Когда Маше и Алексею исполнилось по семнадцати лет, отец Василий уже был маститым и зажиточным протоиереем, у него был чистенький деревянный дом с мезонином, в шесть окон по фасаду, с летней кухней и террасой. На всех окнах круглый год жаром горели цветы герани и бегонии. В обширных светлых комнатах были даже бронзовые люстры, спускавшиеся с потолка на цепях и зажигавшиеся по великим праздникам и именинам. В простенках стояли высокие зеркала и кадки с фикусами и лимонными деревцами, стулья и кресла были искусно зашиты в белые полотняные чехлы с оборкою; в столовой овальный стол даже по будням сервировался изящным фаянсовым сервизом с пастушками и серебряными приборами. В гостиной ежедневно звучало старенькое фортепиано — приданое Анны Павловны. Здесь же, за расписными ширмами, размещалась спальня Анны Павловны, отец Василий любил отдыхать на кожаном диване в своем маленьком — в одно окошко — кабинете, а в мезонине находилась поместительная девичья светелка с балконом и с видом на господской парк князей Кологривских. Алексей же располагался также во втором этаже, в каморочке с видом на кухонное крыльцо и на огород. Во всем доме не было ни одного ковра, дощатый пол был натерт до блеску, и только несколько длинных домотканых дорожек смягчали шаги.
Алексей и Мари имели особую привязанность друг ко другу, и когда маленький Алеша уехал учиться в духовное училище, Маша каждые полгода непременно ездила навещать брата вместе с отцом, но чаще — с матерью и старым кучером Кузьмою. Девочка привыкла к этим частым поездкам в жесткой бричке через владимирские темные леса, или на санях по снегу. А когда весенняя распутица мешала увидеться с братом, она тосковала и даже плакала вечерами, уклоняясь от общества родителей и сестер.
В сентябре, на третий год учения Алексея в семинарии, Анна Павловна с Машей собирались в дорогу, чтобы навестить его. Все уже было собрано, узлы с провизией для Алеши завязаны, — и вдруг за два дня до отправления у Анны Павловны разыгрался жестокий ревматизм, так что ей пришлось отказаться от двухдневного путешествия… Маша стала настаивать поехать к брату без сопровождения матери, с одним только старым кучером Кузьмою. Характер младшей поповны был отчаянный и твердый, как у матери, сделавшей в свое время решительный жизненный шаг. Понимая, что уговоры и запреты не помогут, родители решили отпустить Машу к горячо любимому брату. Кучеру Кузьме наказали беречь Машу от всякого зла, которое могло бы встретиться на пути, и предостерегли от его опасной привычки. Дело в том, что этот добрый старичок имел слабость время от времени прикладываться к шкалику, после чего тотчас засыпал мертвецким сном едва не на целые сутки. Кузьма заверил, что ни в одном глазу у него не будет до самого возвращения в Великое, что он забудет о вине на целую неделю. Тогда Машу благословили в путь, повесив ей на шею малый образок Николая Чудотворца.
Мари выезжала еще до восхода солнца, с тем чтобы засветло проехать переславские леса и успеть добраться до дома отца Петра Засекина, своего двоюродного дяди. Там обычно останавливались на ночь по пути во Владимир. Когда она проснулась, вещи уж были уложены в маленькую резную бричку, и готовый Кузьма подле ворот проверял сбрую. Через полчаса Маша уже ехала вдоль пробуждавшегося села, и свежий ветерок обвевал на ее лице материнские слезы и отеческой поцелуй на лбу. Маше было весело видеть серую спину Кузьмы и слушать его тихую песню. Солнце поднималось все выше, и Маша под зонтиком защищала свое юное лицо от сентябрьского, почти летнего солнца, радуясь теплу. Кузьма любил быструю езду, потому за полдень они углубились далеко в леса, и остановка их у отца Петра Засекина должна была последовать не позднее шести часов по полудни.
Однако неожиданно погода стала меняться, и солнце исчезло как не бывало за тяжелыми тучами. Под порывами ветра путешественники продрогли, а тут еще начался хлесткий осенний дождь. В лесу потемнело, как ночью.
— Надо свернуть на постоялый, — покачал головой Кузьма и повернул в сторону Семибратова. — Иначе, не ровен час, захвораете.
— Поезжай, Кузьма! Зачем нам задерживаться? Так мы и за три дня не доберемся, — настаивала Мари.
Но Семибратово уже показалось за жесткими космами небесной влаги, и ярко окрашенный мезонин постоялого двора призывно возвышался над селом. Там Маше и Кузьме налили по миске горячих щей с душистым хлебом, дали несколько стаканов чаю из кипящего самовара, (Маша даже заказала сахару внакладку). Озябшая Маша задремала ненадолго, сидя за столом. Когда же она открыла глаза, увидела, что пред Кузьмой стоит початая полушка, а большой нос его приобрел подозрительный цвет, точно его высекли вдоль и поперек свежей крапивой.
— Ах, Кузьма, что ж ты делаешь! Обещал же! — вскричала Маша и попыталась вырвать у него полушку, но Кузьма крепко схватился за драгоценную жидкость и стал оправдываться:
— Озяб я, детонька, сейчас согреюсь — и тотчас отправимся.
Но едва Кузьма сделал последний глоток, голова его со стуком упала на стол, и он захрапел на весь постоялый двор. Ни Маша, ни постояльцы никак не могли растормошить его. Мари заплакала от досады и велела закладывать лошадь. Дождь уже прекратился, даже сквозь тучи стало коротко проглядывать солнце. Мужчины по требованию Маши перенесли безжизненного старика в бричку. Постояльцы, особенно одна пожилая купчиха, стали отговаривать молодую девушку отправляться в дальний путь почти в полном одиночестве, с бессознательным стариком, но Маша осталась непреклонной:
— До дяди доберусь засветло. Я знаю дорогу.
Маше казалось, что за много лет путешествий по этой дороге она неплохо запомнила путь, и, действительно, несколько часов она ехала знакомым лесом. Она правильно выбирала направление на развилках, ей было весело, она напевала и задорно прикрикивала на лошадь. На одной из развилок Мари задумалась: указателя не было, — потом повернула направо, наугад. Она продолжала напевать, поначалу не думая, что едет по незнакомому лесу, что место стало пустынным и скоро начнет темнеть. Когда село солнце, Мари поняла, что до Костоломова сегодня не доберется, поскольку заехала в глухое место. Она поворотила было назад, но еще больше запуталась. Время между тем было упущено, и в лесу почти совсем стемнело. Лошадь устала и пугалась всякого крика птицы. Местность с обеих сторон стала болотистой и сырой. Мари остановилась, бросила поводья и горько заплакала. Кузьма изредка всхрапывал и икал во сне под рогожей, но разбудить его Маша не смогла. Она стала громко молиться Николаю Чудотворцу и целовать его образок. Она плакала навзрыд, надеясь разбудить Кузьму, и была уверена, что никто не может подслушать ее, а только Господь, Богородица и Святитель Николай внимают ее плачу. Ей было страшно, одиноко, но слезы и надежда укрепляли ее.

3.
Снова пошел дождь. Маша закуталась в плед, но вскоре промокла вместе с пледом. «Похоже, придется переночевать в лесу!» — с ужасом думала она и еще сильнее плакала. Вдруг треск кустов прервал ее плач; она затихла и насторожилась. Сейчас она больше, чем лесного зверя, боялась человека… И это был не зверь, а высокий человек в высоких сапогах, с ружьем за плечом, с пистолетом и ножами за поясом. Он вышел из-за куста можжевельника, лица его не было видно в темноте, только небольшая борода из-под полей шляпы. Рядом с незнакомцем юлил серый спаньель, который почуял лошадь, но не бросался вперед, а ждал команды, глядя на хозяина.
«Это разбойник!» — с ужасом поняла Мари. Такой, как Дубровской, о котором она читала и перечитывала много раз. Сейчас он отведет ее к свой шайке! И что тогда?.. Маша застыла от непередаваемого страха и затаилась. Мужчина подошел совсем близко к бричке, в которой под пледом клубочком свернулась Маша. Она надеялась, что разбойник примет ее за куль, и не шевелилась. Но незнакомец еще издали слышал ее вопли и молитвы и потому спросил:
— Кто здесь? Вы заблудились?
Голос у него был строгий, но молодой и совсем не страшный. «Верно, это благородный разбойник!» — решила Мари и от страха быстро-быстро заговорила, обращаясь к темному безликому силуэту:
— Я ехала в Костоломово к дяде, но свернула не на ту дорогу! А кучер Кузьма напился и не просыпается! Если хотите, я отдам вам все запасы, что везу брату во Владимир, только не убивайте меня, пожалуйста! — голос у нее дрогнул, слезы задушили ее.
— Вы же не вальдшнеп и не утка, чтобы мне вас убивать? — усмехнулся незнакомец. — Что у вас тут?
— Мука, отличная мука. А еще соленые огурцы и варенье — берите всё.
— Сейчас я вас отведу туда, где на вас дождик не будет капать, а потом и запасы все перенесу, чтоб не промокли.
Мужчина помог ей вылезти из брички и несколько минут вел по тропинке до какой-то избушки, которая, конечно же, была избушкой разбойников, а не охотничьей сторожкой, как подумали бы мы, если бы увидели ее в лесу среди бела дня. Это была даже не избушка, а навес, поскольку четвертой стены у нее не было вовсе. Зато была крыша, и под ней среди камешков в небольшом очаге горел огонь. На стене вниз головой висела убитая дичь. Под маленьким навесом справа была привязана гнедая тонконогая лошадка.
Мужчина усадил Машу у очага, закутал ее в овчинную полость, резко пахнущую шкурой, но зато сухую и уже нагретую чьим-то теплом. Несколько минут Маша оставалась одна, пока незнакомец в сопровождении спаньеля переносил из брички спящего старичка и кули с запасами. Потом мужчина привязал их лошадь рядом с своею, снял шляпу и сел у огня против Маши. Теперь она вполне могла разглядеть его молодое лицо с высоким лбом и правильными чертами. Он окинул Машу быстрым, но проницательным и умным взглядом, молча протянул ей кусок копченой утки и глиняную кружку с кипятком. Мари взяла угощение слабой от страха и холода рукой, но медлила кушать. Мужчина, бросив взгляд на ее руку, заговорил по-французски, и Мари невольно стала отвечать ему тоже по-французски с довольно милым произношением.
– Qui vous? Comment votre nom?
– Moi Marie, la fille du pr… 
Внезапно ее поразила мысль, что если разбойник примет ее за благородную, он не станет довольствоваться только мукой, вареньем и солеными огурцами, но еще потребует с родителей ее большой выкуп и не отпустит ее, пока не получит денег. Маша осеклась и прикрыла уста ладонью.
Но молодой человек уже прочитал ее невысказанные мысли и усмехнулся:
— Не бойтесь, мне не нужно выкупа за вас! Да я вас и не обижу и не причиню вам ни малейшего зла. Даю вам честное благородное слово. Скажите мне, откуда вы, чья вы, и как вас звать-величать?
Его веселые глаза вызывали доверие, под его взглядом Маша чувствовала себя маленькой и слабой, поэтому она, не думая о последствиях, сказала:
— Moi Marie, la fille du pretre de village … Я поповская дочь из Великого, Марья Васильевна Чудотворская.
– Pourquoi vous ici?
— Гостинцы везем брату во Владимир. Да кучер Кузьма выпил на постоялом дворе и заснул. А я сама в путь отправилась — не утерпела.
— Значит, из Великого? Это село я знаю, наслышан и об отце Василии. Но что же вы не кушаете? Кипяток простынет. Это мятный отвар: от него заснете хорошо.
— Нет, я спать не буду, — воспротивилась Маша: ей все-таки было немного страшно.
Маше тоже очень хотелось порасспросить разбойника о его имени и происхождении, но она боялась поставить его в неловкое положение.
Кузьма, лежавший под рогожей тут же, у огня, всхрапнул и крикнул во сне:
— Эххххх, Гнедко!.. Клячччча мёрррррртвая!.. Ик!..
Пёс сердито зарычал и несколько раз звонко гаркнул над самым ухом Кузьмы, но и это не заставило старика пробудиться. Молодой человек улыбнулся и протянул Маше солонку, и та с большим удовольствием стала есть утиную ножку и пить кипяток. Нашелся даже и сахар. Завершив ужин, Мари встала и ушла в самый дальний и темный угол избушки. Незнакомец молча продолжал ужинать, но вскоре до него донеслась барабанная дробь, которую отстукивали Машины зубы. Ей стало невыносимо холодно в мокром бурнусе, падающая стена дождя производила ветер, а от щелей в углу сторожки тянуло мокрой осенней стужей. И все же девушке было совестно возвращаться к огню и сидеть подле незнакомого мужчины. Однако он убедил ее вернуться на прежнее место и даже снять верхнее платье. Развесив бурнус над огнем, он завернул Машу в еще одну овчинную шкуру и поднес к ее губам флягу с горькой пахучей жидкостью. Если бы Мари могла разобраться, она поняла бы, что это был настоящий французский коньяк. От этой огненной жидкости барабанная дробь прекратилась, и веки у Маши отяжелели. Незнакомец подложил хворосту в очаг, сел подле Маши и обнял ее, положив ее голову себе на грудь. Пламя жарко вспыхнуло. Спаньель, которого хозяин называл Давинчи, одаривал Машу своим теплом с другой стороны. Маша совсем согрелась и заснула крепко-крепко под треск сучьев в очаге. Во сне она видела маменьку и отца в их столовой под светлой лампой. Надо ли говорить, что незнакомец до утра не сомкнул глаз? Однако, делая для Маши доброе дело, он, как и обещал, не причинил ей никакого зла.

…………………………………………………………………………….

4.
Мари спала недолгим, но здоровым и придающим силы сном. Она проснулась из-за непривычного и не слишком удобного положения тела. Уже светало, когда она приоткрыла глаза. Увидев, что покоится на груди незнакомого мужчины, она едва не вскрикнула, но тотчас вспомнила всё. Он, казалось, спал, прислонившись затылком к замшелой бревенчатой стене. Мари восхитилась добротой благородного разбойника. Она слушала, как бьется его сердце, и ей жалко было будить его. Но он был чуток и услышал, что она уже не спит. Он тотчас встал и строго велел ей собираться в дорогу. Пока она надевала на себя влажное верхнее платье и заплетала косу, он перетащил еще не проспавшегося Кузьму с гостинцами в бричку и запряг отдохнувшую лошадку.
Лес был пропитан утренним солнцем, в воздухе ярко блестели паутинки и капли ночного дождя на хвое. До Костоломова добирались часа три и почти всю дорогу молчали. Гнедая лошадка незнакомца шла рядом и всхрапывала у плеча хозяина, а длинноухий Давинчи сидел в бричке у Машиных ног. Машу до слез опечалила молчаливая строгость незнакомца: ей хотелось, чтобы он шутил, как вчера, и чтобы в его глазах опять блестели веселые звездочки. Но он лишь несколько раз спросил, не проголодалась ли она, не замерзла ли, не надо ли ей чего. Она почему-то сказала, что проголодалась, — чтобы он остановился и протянул ей кусок ветчины с хлебом; что ей немного холодно, — чтобы он протянул ей вчерашнюю пахучую шкуру. Но когда она пыталась заговорить сама, все казалось ей пустым и неуместным. Ей не хотелось, чтобы кончался этот путь, но незнакомец не разделял ее желания и торопил лошадь, а его суровость даже вызвала у Маши слезу.
Когда, наконец, показались костоломовские избы и белая церковка, в которой служил отец Павел Засекин, Мари ожидала, что благородный разбойник сейчас выпрыгнет из брички и умчится на своей стройной лошадке обратно, в свой лес, чтобы сельские не узнали его и не сдали властям. Однако молодой человек довез ее до поповского дома в четыре окна по фасаду, даже въехал во двор и взошел на крыльцо. Отец Павел со своей попадьей ждали Машу еще вчера, потому все семейство Засекиных высыпало на крыльцо с радостными и удивленными возгласами. Более всего удивило их появление вместе с Машей молодого человека вместо Кузьмы.
— Ваше сиятельство, Николай Андреевич! Вы ли это?
Пока матушка отца Павла и кузины обнимали Машу, она услышала, как незнакомец что-то тихо говорил дяде, и тот ответил:
— Я вам верю, совершенно верю, князь Николай Андреевич. Но, ваше слово верно, — наложу печать на уста мои, дабы не подать соблазна к злословию никому! Прошу вас, Ваше сиятельство, не побрезгайте откушать с нами. Матушка давеча пирогов напекла с белыми грибами.
— Да, князь, откушайте с нами! — воскликнула попадья.
— Откушать не откажусь, отец Павел. Как всегда, с удовольствием, — ответил незнакомец, входя в дом.
Мари подумала: «Оказывается, это князь, а не разбойник, и дядя коротко знает его!»
Князь протянул попадье пару подстреленных уток и заметил, что охота нынче уж очень хороша. Только вот дожди сильные — но это к грибам! — и вынул из ягдташа сверток с грибами.
Кузьму перенесли в дом на сундук и отправились обедать. Когда пропели «Отче наш» и все шумное семейство, украшенное пятью поповнами мал-мала меньше, вместе с гостями уселось вокруг овального стола, Маша набросилась на пироги с грибами, разрумянилась и повеселела. Она видела, что князь тоже весел, как и вчера, что его глаза опять спокойны и играют детским озорством. К тому же князь Николай Андреевич держался здесь довольно просто, точно он уже не в первый раз гостил в этом поповском семействе. Даже спаньелю Давинчи досталось несколько душистых косточек из хозяйских щей. После обеда Маша с сестрами побежала на озеро. Когда уходили со двора, князь Николай Андреевич тоже засобирался. Она поблагодарила его, как малый ребенок, — конфузливо, обычными и скупыми словами. Он успел попрощаться с нею очень коротко и просто:
— До свиданья, Марья Васильевна, до свиданья.
А когда она бежала за сестрами по золотым шуршащим листьям, поняла, что ведет себя как маленькая девочка, что она уже больше никогда не увидит князя Николая Андреевича и всё-всё будет точно так же, как было прежде.
— А кто этот князь, который привез меня? — спросила Маша у сестер.
— Как, ты — и не знаешь? Князь Кологривской. Он охотится у нас каждый год и нередко заезжает. Видишь, это он побелил нашу церковь перед Пасхой.
За это время успел проснуться с покаянной и больной головою Кузьма. Он был «как стеклышко», (если не считать совсем легкого недомогания и невыносимого стыда), и все-таки день пути был потерян. Они добрались до Владимира только на следующие сутки, когда звонили к вечерне. По пути Маша с Кузьмой согласились между собою скрыть ото всех свое дорожное приключение, в котором равно оба они были виноваты своим непослушанием.

Родной дядя Маши преподавал во Владимирской семинарии латынь и греческий. У него и квартировал Алексей со своим другом детства Тимофеем Сельдереевым. Тимофей был года на два старше Маши и Алексея, — весьма видный собою молодой человек в очках, с которым Алексей давно дружил. В тринадцать лет Тимофей потерял обоих родителей, и с тех пор проводил все вакации в Великом, в семье своего друга. Алеша втайне желал связаться с Тимофеем Сельдереевым еще и родственными узами, выдав за друга свою любимую сестру. Однако Маша, будучи девушкой редкой красоты, порою казалась как будто совсем неразумным ребенком. Она пока не подавала никакой надежды на то, что матримониальные мечты Алексея и самого Тимофея Сельдереева когда-нибудь сбудутся. На этот же раз она казалась особенно скучною с Тимофеем и даже на любимого брата время от времени смотрела отсутствующим взглядом. В первый вечер ее приезда во дворе играли в любимую игру Маши — в городки. Мари была меткой как никогда, ей особенно везло, но Алексей чувствовал, что ей хочется скорее остаться с ним наедине, без Тимофея.
— Слушай, а кто такие князья Кологривские? — спросила Маша у брата. — Что-то знакомое-знакомое, с самого детства?..
Алексей ответил:
– А как же не знакомое! Это же их усадьба на краю Поповки под Великим. У них несколько имений в нашей губернии, а в Великом они не живут вот уже лет десять. Когда мы были совсем маленькими, там жила летом княгиня с маленьким сыном. А с тех пор — никого, только люди с управляющим.
– Да, припоминаю... Что-то припоминаю.... Какого-то барского недоросля в бархатной куртке...
Больше Мари не стала ни о чем разговаривать.

5.
Прошла осень, приближался к концу и Филиппов пост. Мари с интересом смотрела из бокового окна своей светелки на бесконечное свекловичное поле: как оно потемнело, было убрано, опустело, стало по утрам покрываться изморосью, затем окуталось первым недолгим снежком на Покров и, наконец, настоящими сугробами. Мари никогда не старалась слишком много думать о том, что жизнь ее превратилась в скучное свекловичное поле, которому еще долго-долго ждать весны и обновления жизни. Она ни минуты не давала себе оставаться без дела, так что отец и маменька только дивились, сколь усердно она вышивает, как много занимается музыкой, какие стопки книг тают на ее девичьем столике, как тщательно следит она за хозяйством, когда маменька лежит с больными суставами. Каждые три дня Мари заходила в отцовской кабинет, чтобы поменять книги, иногда они вместе читали и пели перед киотой. И отец Василий замечал, что Маша похудела и повзрослела, уже ничем не напоминает веселую маленькую девочку.
— Ты не грустишь? — спросил отец. — Может быть, слишком много читаешь и начинаешь мечтать?
— Нет, отец, я сейчас читаю меньше, чем раньше. В этих книгах для меня нет ответа. Но я не грущу, нет.
Она, действительно, не грустила, хотя уже не была прежней Машей. Она воевала, и ей некогда было грустить. Какая-то странная невидимая змея вдруг восставала в ее сердце и дышала черным огнем, но мужественная от природы Маша день и ночь следила за ее появлением и поражала ее слезами и сердечной молитвою.
В день Николы Зимнего от брата Алексея пришло письмо, в котором он сообщал, что на Рождество приедет погостить не один, а с Тимофеем Сельдереевым. За ними был отправлен Кузьма.
В эти же дни на краю Поповки под Великим началась небывалая суета: усадьбу князей Кологривских готовили к приезду господ, потому по Поповке то и дело проезжали повозки с провиантом и предметами обстановки. Маше некогда было думать об этом: как никогда, она хлопотала перед Рождеством. И вот в Сочельник елка была наряжена, в печи стояла на коротких ножках почти живая свинья, начиненная яблоками, полы были натерты до зеркального блеску, лампадки начищены, занавески накрахмалены. В Сочельник Маша с маменькой вернулись из церкви и застали на дворе распрягавшего лошадь Кузьму с подозрительно багровым носом. Алексей и Тимофей сидели на диване в столовой, и от них пахло вёрстами морозного заснеженного леса. Постились до звезды, стояли ночью в залитом светом храме, ходили по Поповке славить Христа, были и в усадьбе Кологривских. Их люди одарили молодежь конфектами и сказали, что в этот день вечером приедет молодой князь со множеством гостей. Но Мари не расслышала этих слов.
Еще два дня Маша с Алексеем, Тимофеем и двумя замужними сестрами каталась на санях в двадцатиградусный мороз, смеялась и радовалась Святкам. Потом Алексей засобирался на оставшиеся дни вакаций ехать с другом в Никитской монастырь под Переславлем. Алексей объявил родителям, что больше всего хотел бы стать образованным монахом, и родители приняли это известие как давно ожидаемое. А Тимофей накануне отъезда постарался, не без помощи Алексея, застать Машу одну и, краснея, как индеец, которого он представлял во время костюмированного катания на санях, произнес с расшаркиванием:
— Я зашел попрощаться с вами. Утром мы с вашим братцем отбываем в монастырь, дабы присмотреться к монастырской жизни. Ваш брат хочет посвятить всю свою жизнь Богу. А я… я еще не решил, смогу ли я последовать за ним в его выборе.
— Что ж, желаю вам выбрать то, что вам по душе, — просто отвечала Маша, — и буду рада, если…
— Если — что? — неожиданно и горячо прервал ее Тимофей Сельдереев.
— Если вы верно выберете свою судьбу, — так же спокойно отвечала Маша, невольно отодвигаясь от него.
— Мою судьбу-с решите вы, Марья Васильевна-с. Прямо сейчас! — запинаясь, произнес Тимофей.
Мари не стала делать вид, будто она еще мала, чтобы понимать подобные выражения.
— Нет! Разве не видите, что от меня ваша судьба не будет зависеть никогда, — уверенно и твердо ответила Маша. Если бы она произнесла это мягче, то решительно отказать не смогла бы.
Прежде ей представлялось, что резкие эти слова ей будет легко сказать Тимофею, но все обернулось не так. Эти слова ударили и Тимофея, и ее. Он молча слишком низко поклонился и до самого отъезда не сказал ей ни слова. А она проплакала почти всю ночь о несправедливости жизни, и ропот на эту несправедливость поднимался из глубины Машиного сердца. Ей было жалко Тимофея, которого она любила как друга детства, ей было больно, что после этих слов детство уже не вернется, как не вернется друг детства.

6.
Алексей с Тимофеем уехали, когда она еще спала, — на четвертый день Святок. И в тот же день в дом отца Василия из усадьбы Кологривских пришли ряженые. Их одарили пирогом. Рыцарь с опущенным картонным забралом вручил Анне Павловне карточку с вензелем «Н. К.». На карточке было написано:
Любезный о. Василий!
Буду несказанно рад, если Вы и Ваше семейство
почтите меня и моих гостей своим присутствием
на новогоднем обеде 31 декабря, в 5 часов по полудни.
Кн. Н. А. Кологривской

Отец Василий тотчас написал князю ответ, в котором извинялся, что не сможет сам присутствовать на обеде, поскольку Богослужение накануне его именин не может обойтись без его предстоятельства. Но супруга и младшая дочь его непременно воспользуются честью быть на званом обеде в назначенный час. На именины же свои о. Василий чает видеть Его сиятельство в своем скромном домике в любое время после полудня.
Отец Василий похвалил перед супругой молодого князя, заметив, что в наш век скептицизма, безверия и нигилизма мало кто из сиятельных особ удостоивает такой чести скромного сельского протоиерея и его семейство. Анна Павловна тотчас начала с воодушевлением готовиться к званому обеду: в последние годы ей редко случалось бывать в столь избранном обществе. Но Машенька решительно заявила, что ни за что не пойдет в княжеские хоромы, что она не хочет быть посмешищем публики и, вообще, она устала от людей и не хочет никого видеть. Маша даже расплакалась от волнения. Отец Василий пытался успокоить ее и убеждал отложить гордость и предубеждение против князя, о котором ему приходилось слышать отовсюду одно только хорошее. Маменька вторила отцу, и их уговоры незаметно влияли на Машино решение: она все более успокаивалась и склонялась к мысли, что неплохо будет посетить в святой вечер старую усадьбу, за ограду которой она поглядывала с любопытством еще в раннем беззаботном детстве.
В последний день года, в назначенный час в синих сумерках Анна Павловна и Маша шли по заснеженному парку. В глубине его виднелся господской деревянный дом с колоннами. Во всех окнах горел свет, все ставни были отворены. Мари давно не видела, чтобы этот дом выглядел таким живым и теплым. Дверь им отворил лакей с лукавыми глазами и шутовской улыбкой, всем своим обликом напоминавший шута и любителя розыгрышей. Анна Павловна назвалась. Пока Маша с матерью сбрасывали в прихожей шубы и шляпы, лакей вошел в диванную, где гости дожидались обеда, и доложил:
— Их сиятельства княгиня Анна Павловна и княжна Марья Васильевна Чудотворские из Петербурга.
В передней этих слов не было слышно. В диванной было всего человек десять гостей, все из губернского города. Была тут губернаторша Перекусова с двумя подросшими дочерьми, городничий Килькин с супругою и сыном лет восемнадцати, уездный предводитель дворянства Балыковской с предводительшей и двумя дочерьми-девицами лет тридцати-тридцати пяти. Одна из девиц Балыковских сидела за фортепиано и пела нежным и слабым голосом романс «Луна взошла — тебя всё нет…», а гости благоговейно внимали ее искусству и изредка перешептывались. Маша в скромном шерстяном платье в шотландскую клетку вошла в диванную и села у самой двери. Анна Павловна устроилась подле нее, приветливо улыбаясь гостям. В цветнике дам раздался шепот:
— Оказывается, кринолины уже не носят? И клетка в моде?
Все дамы и девицы стали оправлять свои юбки и корсажи:
— Шарман! Очаровательная скромность!
— А эта княжна прелестна, как ангел! И вообще — комильфо.
— Ну уж… Ничего в ней такого!..
Мари оглянулась, потому что никого в этом обществе еще не знала, и не могла угадать, о какой княжне идет речь. Наблюдательным взглядом Мари обвела убранство княжеского дома и поняла, что обстановка его мало чем отличается от их зажиточного дома на Поповке: те же зеркала в простенках, тот же натертый — только паркетный пол, те же белые портьеры, стены выкрашены в голубой цвет. Никакой роскоши, о которой Маша читала в романах. Только деревянные колонны с капителями и лепнина на высоких потолках отличали дом князя от мещанского жилища. Здесь можно было чувствовать себя спокойно и нисколько не смущаться.
Маша невольно искала глазами своего давнего знакомца, и он не замедлил себя ждать. Князь Кологривской вышел из столовой, в которой виднелся накрытый стол, а вслед за ним — его лесной товарищ, спаньель Давинчи. Пес, уткнув нос в паркет и громко стуча лапами, проследовал мимо юбок и панталон княжеских гостей и остановился у ног Маши. Он приветствовал ее энергическими движениями всей задней части тела. А князь Николай Андреевич тотчас направился к Анне Павловне. Подав ей руку, он тепло произнес:
— Ах, Анна Павловна! Рад, что и вы почтили нас своим присутствием.
— Это дочь моя, Мари, — Анна Павловна подвела Машу за руку к Николаю Андреевичу. Он предложил Маше руку и повел к столу, а за ними прошли и уселись все гости. Во время обеда Мари, хотя почти ничего не кушала, проявляла чрезвычайный интерес к салатам и жаркому, так что не могла оторвать от них завороженного взгляда, но в остальном держалась прямо и естественно, точно каждый день обедала с сиятельными особами. Анна Павловна любезно отвечала на вопросы прочих гостей:
— Как же вы, сударыня, решились покинуть блеск и суету столицы ради нашей унылой заснеженной дыры? Ведь здесь скука невообразимая, особенно зимою. А в Петербурге, конечно, сейчас маскарады, балы…
Анна Павловна сочла, что это замечание относится к давнему ее прошлому, и, вспыхнув, ответила:
— Как знать, сударь, как знать. Вдали от столиц скорее можно встретить искренность и безыскусность души. Что до меня, я ничуть не жалею, что нахожусь здесь, а не там.
Место Маши было по правую руку от князя Николая Андреевича, а по левую руку его сидела тощая младшая дочь губернатора, шестнадцатилетняя Поликсена Перекусова, которая плохо понимала по-русски, потому как лет десять провела в Баден-Бадене. Она украдкой посматривала на тонкий профиль своего сиятельного соседа. Если бы Мари оглянулась вокруг себя, она приметила бы, что и прочие девицы, присутствующие на обеде, едва уловимо, но неуклонно хватают каждое слово и каждый жест хозяина дома. Князь был одинаково любезен и приветлив со всеми. Мари же не смотрела ни на кого, и оттого выглядела независимою и несколько гордою. Дав Маше освоиться, — а случилось это после третьего глотка шампанского, — князь Николай Андреевич заговорил с нею:
— Как вы проводите Святки, весело ли?
Маша решилась поднять глаза от устриц на лицо князя. Да, это был тот самый «разбойник», с русой бородкою и умными глазами. Белый воротник оттенял его лицо, которое в новогодний вечер еще хранило следы летнего солнца. Маша не ответила ему.
— Надеюсь, вашему здоровью не повредило путешествие по лесу? — снова спросил князь.
— Нет, я нисколько, нисколько не чувствовала себя больною. Мне теперь, знаете, даже хотелось бы жить в лесу.
— Почему же?
— Потому что там и красиво, и страшно и трудно, и надо бороться, чтобы не было страшно. И надо измениться и стать другой, чтобы не было страшно и трудно.
— И что бы вы стали делать в лесу?
— Не знаю. Но я хотела бы там стать другой. Лучше, чем я сейчас: ничего не бояться, не надеяться только на себя и никогда не плакать, — а то у меня глаза на мокром месте. И мне стыдно, что вы слышали, как я тогда ревела.
Князь улыбнулся, и Маша спросила:
— А вы не боитесь ночевать в лесу?
— Нет, я привык, и мне нравится. Слушаю, как ночью звучит лес.
— Расскажите, как он звучит.
— Каждое время суток по-разному. А весной иначе, чем осенью. По звукам можно определить время с точностью до минуты. Птицы, например, — они точные, как швейцарские часы.
— И вы понимаете их язык?.. И вам с вашим чудесным Давинчи не скучно и не страшно!
— В самом деле! Давинчи смелый пёс. Бывает, уже корочка льда на болоте, у него у самого сосульки на шерсти, а он бросается в ледяную воду и тащит дичь. Я его с полутора месяцев воспитывал сам.
Давинчи в это время лежал под столом на подоле Машиного шерстяного платья, а голова его с длинными ушами покоилась на ногах хозяина. Пёс услышал, что говорят о нём, и застучал хвостом по полу. Маше хотелось бы бесконечно говорить с князем: каждое слово между ними казалось ей глотком вкусной воды в знойный день. Она говорила негромко, и гости не могли разобрать ее слов, а соседка князя, Поликсена Перекусова, с трудом разбирала русскую речь, хотя прислушивалась с жадностию.
Пока князь беседовал с Машей, а пожилые гости обсуждали театральную жизнь губернии, среди девиц пронесся шелест, подобный разряду электричества:
— Ясно как день! Князь предпочитает…
— Что предпочитает?
— Как вам кажется?..
— …эту надменную столичную княжну!
— Фи, гордячка!
— Разговаривает с ним, точно…
— Точно она уже невеста!
— Не может быть!..
Поликсене Перекусовой именно эти речи были понятны до последнего слова, но она не могла участвовать в общем обсуждении столь интересной темы из-за своего почётного места рядом с хозяином дома. Поэтому она ограничивалась лишь усиленным вращением глаз, гримасами и кивками, до тех пор, пока лакей с шутовской улыбкой не подал на десерт ее любимое фисташковое мороженое.
После обеда старшее поколение уселось играть в триктрак на гривенник, а девицы Килькины и Балыковские показывали присутствующим свое искусство игры на фортепиано и красоту молодых голосков. Вслед затем гости стали просить и Машу не скрывать от общества, как она умеет музицировать. Мари не сконфузилась, поскольку аккомпанировать она умела не хуже губернских девиц. Она смело села за инструмент. Его сиятельство запел негромким тенором арию князя Игоря:
О, дайте, дайте мне свободу!
Я свой позор сумею искупить…
Мари неплохо справилась с аккомпанементом, не сделав ни единой ошибки, поэтому гости устроили ей с князем продолжительную овацию. Поликсена Перекусова сообщила:
— Господа! Наш мили князь весма отлично может петь песни русскихь поселян. В Баден-Бадене он бил отшень, отшень популярен даже среди иностранзев. Правда ли, князь? Не конфузьтес, здес фсе свои. Господа! Будем просить его петь ради нас песню.
Князь не заставил долго себя уговаривать. Взяв гитару, он запел с закрытыми глазами мелодичную и грустную песню:

Гулял добрый молодец во густых лесах.
Стрелял добрый молодец гусей-лебедей.
Подбил добрый молодец серу утицу,
Серу утицу — лебедь белую.
То не сера утица — лебедь белая,
Лебедь белая — красна девица.
Как у людей жёнушки — яко маков цвет.
Но моей лебёдушки краше в мире нет.

Князь Николай Андреевич вложил все сердце в эти слова, гости же восхитились задушевностью народной песни, которую они слышали впервые. Если бы все взоры были прикованы не к князю, а к Маше, то присутствующие заметили бы, как изменялась Маша в лице, пока звучала песня. Но это ускользнуло от всех равнодушных или недоброжелательных взоров, и только князь, который открыл глаза, когда замер последний аккорд, прошел мимо Маши с бокалом оршада и тихо спросил:
— Вам нехорошо?
Мари машинально выпила оршад и стала проситься у маменьки домой.
— Вы собрались так рано! Мы даже не встретили Новый год, — сказал хозяин обеим гостьям.
Мари покачала головой, не глядя на хозяина:
— Простите нас, князь. Завтра тятенька именинник.
Князю стало тепло и грустно от этого нежного простонародного слова: тятенька. Почти бегом Маша удалилась из залы. Князь был заметно расстроен. Никто из гостей еще не успел подойти к окнам, а Маши и Анны Павловны уже не было на дворе. Иначе все присутствующие удивились бы, почему «петербургская княгиня» с дочерью удаляются со двора пешком, а не в санях. Исчезновение двух дам было в английском вкусе, совершенно не заметным для окружающих.
……………………………………………………………………………..

7.
Анна Павловна и Маша вернулись домой, когда уже вовсю шла подготовка к именинам батюшки. Кухарка Феня гремела сковородами и кастрюлями. Маша тотчас прошла в кабинет отца, села на кожаный диван, откуда наблюдала, как отец пред высокой киотой молча читает молитвы к завтрашней обедне.
— Тятенька, вы завтра ждете в гости этого князя? — спросила Мари.
Отец обернулся и кивнул, глядя на нее из-под очков.
— Отец, отпустите меня в Костоломово! Я хочу скорее уехать к дяде! — произнесла Мари капризным тоном.
— Но зачем такая спешка? Завтра же я именинник, а ты хочешь нас покинуть…
— Я не хочу оставаться здесь, потому что… потому что сюда придет этот князь.
— Да чем же он не угодил тебе?
Маша опустила глаза:
— Всем угодил. Нет, дело не в этом. Знаете, отец, я утаила от вас с маменькой, что давеча отказала Тимофею, отказала наотрез.
Из этих отрывочных речей отец Василий начал смутно понимать причину Машиного настроения.
— Твоя воля, Машенька. Но почему так решительно?
— А как же? Рассудите сами, тятенька: как я сменяю фамилию Чудотворская на Сельдерееву? — Мари рассмеялась сквозь слезы. — Но теперь я серьезно, тятенька! Послушайте, я вам все сейчас расскажу. Я скрыла от вас один свой грех, из-за которого теперь мне грозит опасность. А грех этот — самонадеянность.
Отец Василий сел рядом, и Маша стала рассказывать, как Кузьма напился в Семибратове, когда в сентябре она отправилась во Владимир без матери, как она самовольно поехала болотистым лесом до Костоломова со спящим Кузьмою и заплутала, как их настигла непогода и сумерки, и незнакомый человек, охотник, которого приняла она за разбойника, накормил ее и обогрел у своего лесного очага, как отвез их до дядиного дома и обедал вместе со всеми за одним столом. И это был молодой князь Николай Андреевич Кологривской.
— Да, плохо, плохо, что ты утаила от нас с маменькой это свое приключение. Тяжело, видать, было у тебя на душе.
— Ах, не то слово, отец! — ответила Маша. — У меня душа совсем сделалась больною. Всё, что мне было мило прежде, теперь так далеко. Я и Алешеньке теперь не рада так, как прежде. После того, как я переночевала в лесу.
— Да разве князь обидел тебя чем-нибудь?
— Нет, отец. Напротив, он был добр и сделал все, чтобы я не разболелась. Но лучше бы я тогда разболелась телом, а не душой! Нет, я не могу объяснить тебе. Понимаешь, я ничего, решительно ничего не знаю об этом князе, да и не положено мне знать — кто я такая? Он так высоко над нами! Но я слышала там, в лесу, как у него в груди бьется сердце. У самого моего уха! Мне теперь этого не хватает — не хватает. Мне так холодно! Лучше бы я никогда не узнала…
Отец кивнул:
— Понимаю. И я тоже это пережил, и тоже не имел ни малейшей надежды.
— Из-за маменьки?
— Да. А она была даже тяжело больна, при смерти.
— А я думала, от любви умирают только в книгах… И когда она поправилась? Когда вы поженились?
— Да, тогда она совершенно поправилась, без всяких следов своего недуга.
— Значит, для вас все кончилось хорошо. А у меня нет никакой надежды избавиться от моей болезни. Неужели она никогда не кончится? Разреши мне поехать к дяде, отец! Я не хочу, я не должна больше видеться с князем! — Мари низко наклонила голову. Отец отвечал:
— Вижу, что все это серьезно, но для Бога нет безвыходных положений. Утро вечера мудренее, дочка: ступай, помолись от всего сердца и ложись спать. Я тоже буду молиться за тебя, как могу.
Когда Маша вышла за дверь, отец опустился на колени перед образами.
— Загадала ты мне загадку, дочка! — прошептал он. До глубокой ночи он не гасил лампу в своем кабинете. А Маша сидела в темноте на постели и не могла молиться: милое лицо молодого князя вставало в ее воображении и отгоняло и сон, и все мысли.
……………………………………………………………………….

8.
Утром соборная церковь Всех Святых была полна народу. К середине обедни подъехали на санях и наполнили церковь шелестом и шумом губернские гости князя — губернаторша, городничий и уездный предводитель, и все со своими детьми. Маша вместе с замужними сестрами по обычаю стояла на пустом крылосе за иконою. После того, как она поведала о своей болезни отцу, ее печаль отступила далеко-далеко и сменилась полным безразличием к окружающему. Услышав в церкви шум, она выглянула из-за ширмы и увидела всех своих вчерашних знакомцев, кроме самого князя Николая Андреевича. Если бы она была в это утро понаблюдательнее, то заметила бы, что платье у Поликсены Перекусовой было в шотландскую клетку, а все девицы явились в церковь без кринолинов, хотя из-за этого юбки их, лишенные привычной опоры, сильно обвисли, как флаги во время штиля.
Маша не стала дожидаться конца обедни, потому что твердо решила сегодня же уехать из Великого к дяде. Через северные двери она вышла из церкви, чтобы собираться в путь. Она не видела, как после обедни в алтарь прошел князь Кологривской.
— Отец Василий! Позвольте поздравить вас с днем вашего Ангела, — обратился Его сиятельство к Машиному отцу, который только что разоблачился. — Прежде чем посетить вас сегодня в вашем доме, я должен поговорить с вами. И даже не откажитесь исповедовать меня.
Отец Василий вспомнил, что дома его поджидает всё его многочисленное семейство и обильный стол, вздохнул, но положил на аналой Евангелие и крест. Однако семейный праздник и накрытый стол были совершенно забыты, как только молодой князь начал свою исповедь. Никто не знает, о чем говорил Николай Андреевич перед крестом и Евангелием в алтаре, но мы доподлинно знаем, что после разрешительной молитвы князь сказал отцу Василию:
— Отец Василий, я полюбил вашу дочь как свою душу и прошу ее руки. Но я еще не спрашивал у нее, посему прошу вас разрешить мне бывать в вашем доме, с тем чтобы Марья Васильевна могла привыкнуть ко мне. Я думаю, тогда она сможет принять самостоятельное решение, следуя зову своего сердца.
Отец Василий почти потерял дар речи и не сразу заговорил:
— Я верю в серьезность ваших намерений, Ваше сиятельство, но… Но подумайте, князь, как отразится на вас столь неравное общественное положение… Все ли вы взвесили? Конечно, Машенька получила неплохое домашнее воспитание, но… Ведь я не могу дать за Машенькой ничего. Как отнесутся к этому браку ваши родные? Ваша маменька, кажется, ныне здравствует: так не будет ли ваш выбор для нее тяжким ударом?
— Отец Василий, я ручаюсь за свою мать! — воскликнул князь. — Если первое ее чувство будет бурным и неприязненным, то могу заверить… происхождение супруги вашей, матери невесты, примирит ее с мыслью о моем выборе. Я полагаю, что знаю свою мать, и сам берусь сказать ей обо всем, если согласие ваше и самой Марьи Васильевны будет получено.
Отец Василий кивнул:
— Сие ясно как день… Урожденная Головина послужит утешением для вашей маменьки. Но подумайте, князь: как сложится ваша жизнь после свадьбы, когда минет первое романтическое чувство? Вы еще мало знаете Машу. Девушка она добрая, работящая, но… Должен вам признаться, характер у моей дочери очень своеобразный, мечтательный и самонадеянный. Она не похожа на других моих дочерей. Читает много и весьма склонна погружаться в мир своих фантазий. И поступки ее часто совершенно не сообразны с действительностью. Думаю, с нею будет непросто.
Князь покачал головой:
— Смею надеяться, я хорошо знаю вашу дочь. Возможно, вы не верите мне? Конечно, я видел ее всего дважды, но обстоятельства, при которых я встретил ее, могут послужить некоторым оправданием моему утверждению. Каков бы ни был ее характер, ни о ком другом я отныне помышлять не намерен. Я полюбил ее и принял вместе с ее характером. Мне нужно только увериться в ее чувствах.
— Насчет Машиных чувств вы можете быть покойны, князь! — сказал отец Василий и осекся: до сих пор он не мог до конца поверить своим ушам. Впрочем, он продолжал доверительно: — Случай в лесу послужил для нее хорошим уроком жизни, и лучшего исхода этого события я не мог бы желать. — Отец Василий улыбнулся: не столько слова, сколько внутренняя спокойная убежденность князя послужила для Машиного отца лучшим доказательством серьезности и обдуманности его просьбы. Вздохнув, отец Василий благословил князя Николая Андреевича и пригласил его к себе в дом.
— Правда, вы можете не застать Маши дома, поскольку она утром твердо решила, что не может ни дня оставаться в Великом. Она упросила меня отпустить ее в Костоломово.
— Какая досада! — в нетерпении воскликнул князь. — Но почему она так решила?
— Об этом вы спросите ее при встрече.
…………………………………………………….

9.
Но отец Василий с князем опоздали: час назад мать проводила Машу с Кузьмою. Пока князь беседовал в алтаре с отцом Василием, путники отъехали в легких санях верст за пятнадцать от Великого. Погода стояла теплая, тяжелые и темные тучи нависли над дорогой и грозили снегом. На душе у Мари было тяжело, как и у всех ее домашних, когда они провожали ее в дорогу перед самым праздничным обедом. К тому же и Кузьма то и дело ворчал и с опаской поглядывал на небо:
— Эх, Марьвасильна, и что вдруг вздумалось вам покидать батюшку с матушкой в такой святой день? Не к добру это. Того и гляди, застигнет нас вьюга: вон как замолаживает, в самую темь едем.
— Поезжай, Кузьма, не томи душу. Тятенька отпустил меня — так чего же нам бояться? — настаивала Маша. — Да поспешай.
Однако сколько бы дала Маша за то, чтобы Кузьма ехал как можно медленнее, чтобы как можно дольше не отдалялся от родного села! Только необъяснимая гордость гнала Машу прочь. Кузьма, при всей своей простоте, углядел это и промолвил:
— Сказано: «гордым Бог противится». Не ровён час, увидим на деле, Марьвасильна!
Кузьма указал рукавицей на темный запад. Уже начал сыпать снег, порывы холодного ветра стали трепать за бока Гнедко и обоих путников. Лошадь шла неохотно, то и дело оглядываясь. Вот уж скоро и густо потемнело, в воздухе завьюжило-замело, лошадь стала как изваяние и не шла вперед, да и назад не поворачивала, напуганная метелью. И Мари не на шутку устрашилась: сама она никогда не оказывалась в такую погоду на улице, но ей приходилось читать у Пушкина о метели… Все вокруг напоминало конец света.
— Назад, Кузьма, назад! — закричала она сквозь вой ветра и спрятала лицо в воротник. Слезы горячо бежали по ее лицу, молитва с плачем вырывалась из сердца. Она вспомнила, что образок Святителя Николая висит у нее на груди, как и в тот день, когда она заблудилась в болотистом лесу: и вновь Маша взывала к Угоднику о помощи. Кузьма, сойдя с саней, дергал лошадь за уздцы, пытаясь заставить ее повернуть обратно. И Гнедко, и Маша в санях, и сам он на глазах превращались в бесформенные сугробы. Время точно остановилось; в вихре Маша не знала, сколько времени прошло с начала бурана: то ли несколько минут, то ли несколько часов. Она мысленно прощалась с родным домом и с белым светом, и уже между нею и всем ее прошлым разверзлась бесконечная пропасть.
— Прощай, маменька, прощай, тятенька, прощай, Алёшенька и сестры, — рыдая, произнесла Мари, и вдруг ей стал мерещиться сквозь свист ветра отдаленный звон валдайского колокольчика. «Я замерзаю, и мне это грезится», — решила Мари. Но тут же раздался слабый голос Кузьмы:
— Слышишь, Марьвасильна, колоколец потренькивает? Знать, услышаны наши молитвы! Слава Тебе, Господи!
Сердце Маши дрожало, и все ж она остерегалась верить и своим ушам, и словам Кузьмы:
— Что ты, Кузьма? Попритчилось тебе — никак, бесы наваждение наводят. Помнишь, как у поэта Пушкина?
— У Пушкина? Помню, помню, вы с маменькой мне давеча рассказывали, как барин обвенчался с незнамой невестой. Так там не бесы, знать, водили...
Кузьма, уловив звук колокольчика и прислушиваясь к его приближению, заметно ободрился и не прочь был, по обыкновению своему, завязать богословскую беседу. Но Мари не могла понять его речей, обратилась в слух и зрение; приоткрыв глаза, она вглядывалась сквозь мех шубки туда, откуда должна была появиться спасительная колесница. Но буря, мгла, шквал отнимали у Маши дыхание, давили на нежные веки, затуманивали сознание. «Нет, это нам кажется! Это враг наводит смущение! Прочь, ложная надежда!» — мужественно подумала Мари и попыталась перекреститься. В голове у нее помрачилось, Маша прошептала: «Умираю!» — и потеряла сознание.

Мари пришла в себя от того, что кто-то приводил ее в чувство, растирая ей лицо и руки. Она открыла глаза и увидела себя в полумраке закрытой кибитки, обитой красным бархатом с бронзовыми гвоздиками. Под потолком покачивался слабый масляный фонарь, жалюзи на окошках были плотно опущены, а за стенами бушевала вьюга. Мари не сразу разглядела, кто так заботливо пытается согреть ее заледеневшие руки: лицо ее избавителя располагалось против слабого света фонаря. Маша ни о чем не думала, в ней не было ни страха, ни беспокойства: как младенец, она предала себя в волю спасавшего ее человека. Он закутал ее в медвежью полость и поднес к губам фляжку с крепким напитком, напомнившим ей вкус того питья, которое согрело ее, когда она замерзала в осеннем лесу в охотничьей сторожке. Увидев, что девушка открыла глаза и сделала несколько глотков, незнакомец спросил ее тихим ласковым голосом:
— Ну, слава Богу! Живы, Марья Васильевна?
Мари встрепенулась: то был голос князя Николая Андреевича. Она не нашла в себе силы ответить, — дыхание у нее прервалось, — только закрыла глаза. Ее блаженная покорность всему происходящему постепенно превращались в романтическую восторженность. Справедливости ради надо отметить, что Маша, будучи поповскою дочерью, читала не только Четьи Минеи, но нередко и заграничные романы. Вот и теперь ей стали приходить на память приключения, описанные в романах. Вспомнилась ей темная карета, прекрасный благородный рыцарь Ливерани в маске, который помогал Консуэло Порпорине бежать из страшной крепости Шпандау… Да, недавно Мари тайком прочитала присланный ее маменьке из Петербурга таинственный французский роман г-на Жоржа Занда «La Komtesse de Rudolstadt», которым все зачитывались в столицах. Ах, как ее приключение было похоже на приключения Консуэло! Мари восторженно взяла руку князя Николая Андреевича, прижала ее к пылающему лицу и воскликнула:
– О, vous avez sauve a je la vie!
Но строгий голос князя отвечал ей:
— А кто спасет вам жизнь, если вы и в третий раз покинете тятеньку с маменькой против их желания?
Маше показалось, что ее окатили ведром ледяной воды: так строг и суров был с нею ее избавитель. Она тотчас замкнулась в себе и нахмурила брови, обвиняя исключительно самое себя… И тут из дальнего угла просторной кибитки раздался родной голос Кузьмы:
— Жива, голубушка сердешная! Никола Угодничек помог нам и на сей раз.
— Кузьма! — радостно вскрикнула Маша. — Куда же мы едем? К тятеньке и маменьке?
— До Великого нонче не доедем, никак, - и думать нечего. Придется заночевать в Кудинове. Пока вьюжить не перестанет — не выедем, — отвечал Кузьма.
Мари вопросительно взглянула на князя Николая Андреевича. Он подтвердил:
— Сейчас мой кучер довезет нас до Кудинова. Слышите — это там колокол звонит. Там и остановимся.
— А как же тятенька и маменька? Они умрут с горя! — воскликнула Маша, вскакивая. — Нет, князь, прошу вас: поедемте в Великое.
— Это совершенно невозможно, — покачал головою князь. — Но теперь не переживайте за тятеньку и маменьку: они знают, что я отправился вам на выручку и что отвезу вас сначала в Кудиново. Там остановимся у тамошнего священника. Разумеется, пока непогода не прекратится.
Маша уже вовсе не расстраивалась: четверка княжеских коней везла ее сквозь метель в теплой закрытой кибитке под кров знакомого ей кудиновского священника, отца Леонтия, где ей придется переждать непогоду в обществе князя Николая Андреевича. Это неожиданное счастье заставило ее вмиг забыть все ее недавние сомнения и огненный страх пред явною благосклонностью к ней молодого князя. Когда он был рядом, ее сердце было переполнено жизнью.
Но, оставив Мари с Кузьмою на попечение отца Леонтия, князь Николай Андреевич со своим кучером засобирался на постоялый двор. Места для князя, действительно, не нашлось бы в маленьком домике священника, и князь не желал стеснять радушных хозяев. Однако попадья отпустила князя только после обеда. Маша была заметно разочарована, когда узнала, что князь покидает ее до утра, — до тех пор, пока не прекратится метель. Ей хотелось оттянуть минуту их расставания, но она не знала, как это сделать, не погрешив против собственной скромности. Так она ничего и не придумала. Прощаясь с нею, князь сказал:
— Я должен вас с Кузьмою покинуть до утра.
Мари кивнула молча: он угадал причину ее тоски. Потому нахлынувшие слезы помешали ей ответить. Скромность ее уступила искреннему порыву благодарности, и она расплакалась.
— Бедняжка устала и переволновалась, позаботьтесь о ней, — велел князь Николай Андреевич, выходя за дверь.
Мари взяла себя в руки, видя, как все семейство священника хлопочет вокруг нее. Умом она понимала, что приличия должны быть соблюдены со всею щепетильностию, но в ту минуту привязанность ее к князю возобладала у ней над рассудком. Ей стоило огромного труда справиться с собою и казаться безмятежной хотя бы по виду. В тот вечер она томилась, едва отвечая на вопросы и не участвуя в общем разговоре, и ее, наконец, оставили в покое. Ей отвели место в светелке, на кровати с двумя дочерьми отца Леонтия, и она отправилась спать раньше других. Однако она не спала, а размышляла, глядя в темное окно на метель, которая отчаянно била по стеклам и вызывала тревогу. В светелке было очень тепло от жарко натопленных печей; огонек лампадки заметно колыхался от сильных движений теплого и холодного воздуха. Маша встала на колени пред освещенными живыми ликами и схватилась за крышку комода, потому что силы оставляли ее. Плача, она спросила:
— Мати Божия, что происходит со мною? Куда мне бежать? И что делать? Ты видишь, что в моем грешном сердце? Я не могу пробыть и нескольких часов без князя Николая Андреевича. Конечно, я увижу его утром, но скоро... обязательно придет время, когда я больше никогда не смогу увидеть его. Каждая минута с ним уходит без надежды... Если Ты не поможешь мне, я умру от безрассудной любви! Исцели меня! Всем сердцем я прикипела к нему, но я не должна. Горе мне! Я не хотела этого. Что же мне делать?
На лестнице послышались шаги и смех поповен. Мари бросилась на постель и накрылась одеялом с головой. Пока девицы укладывались спать и тихонько щебетали, стараясь не мешать ей, в ее груди по-прежнему горел темный огонь, и она продолжала молиться изо всех сил. Когда-то она непременно поболтала бы с девушками и посмеялась вместе с ними. Но это было так давно, когда в детской душе ее не было никакой скорби и заботы. Девицы скоро затихли, послышалось их сонное дыхание, и Маша слушала его почти до утра, стараясь угасить слезами боровший ее душу огонь.
Потому проснулась она поздно, когда январское солнце уже озаряло светелку. Спустившись вниз, Маша застала там князя Николая Андреевича, готового отправиться в путь. Он внимательно вгляделся в нее и спросил, здорова ли она. Мари кивнула, хотя бледность ее не внушала доверия.
Однако дорога, солнечное морозное утро и присутствие князя вызвали на ее щеках молодой румянец. Она чувствовала себя счастливой, как дитя, и как всегда желала, чтобы четверка лошадей не так скоро несла ее к отцу и матери. Она боялась взглянуть на князя, между тем он любезно и тепло говорил с нею и с Кузьмою о самых разных вещах. Он рассказывал о непогодах и бурях, которые заставали его во время многочисленных путешествий по разным странам или во время охоты в наших лесах, так что Маша с Кузьмою дивились, сколько стран объездил и повидал молодой князь. Так, за разговорами, пролетело время их краткого путешествия и, увидев отеческой дом, Мари вспомнила, сколько пережили ее родители, пока она отсутствовала во время страшной метели. Когда осунувшаяся маменька и отец выбежали ей навстречу со слезами, ей стало стыдно, что все это время она так мало думала о них. Анна Павловна обнимала князя, называя его спасителем их сокровища, их любимейшего чада, а Машу журила за ее всегдашнее непослушание и безрассудство.

10.
После обеда князь уехал в усадьбу, а Мари вновь потеряла покой, хотя Николай Андреевич обещал назавтра непременно посетить их и справиться о здоровье Марьи Васильевны. В своей горнице Мари молилась и замечала, как в сердце ее горе борется с несказанною радостию. Князь внушал ей не только страстную привязанность, но и бесконечное доверие, поэтому после молитвы Мари неожиданно решилась открыть Николаю Андреевичу свою душу, хотя прежде такое решение показалось бы ей безумием.
Наутро она тепло оделась и отправилась на прогулку вдоль дороги за Поповкой, намереваясь здесь во что бы то ни стало дождаться князя, который обещался посетить их, — пусть даже ей пришлось бы дожидаться до вечера. Но долго ждать его не пришлось: он шел пешком от своей усадьбы по направлению к церкви и еще издали заметил Машу. Он широко улыбался, когда подходил к ней, и первым делом выразил надежду, что Марья Васильевна совершенно здорова, если прогуливается в такой мороз. Они пошли по направлению к домику отца Василия, но князь выразил желание немного прогуляться с нею и побеседовать, и они замедлили шаг. Маша задыхалась от счастья, которого уже не могла скрывать от Николая Андреевича. Она видела, что ему прекрасно известно все, что с нею происходит.
— Князь, — сказала она, — мне так стыдно за себя! Сколько из-за меня беспокойства для всех, кто меня любит! Я вчера и сегодня много думала о своем ужасном характере и…
— И что же вы решили?
— Что мне совершенно не хватает мудрости. Что мне делать?
— О мудрости надо просить, просто так ее не получишь.
— И что же такое мудрость? — спросила Маша.
— Говорят, это умение властвовать над собою.
— Я, наоборот, все больше теряю это умение. Прежде я была просто девочкой и всегда была счастлива. Я никогда не помнила о плохом и сразу забывала обиды. Сердце у меня всегда было покойным. Али мне сейчас так кажется?
— В этом была ваша детская мудрость. Но теперь вы выросли из нее, и надо просить мудрости, которая бы соответствовала возрасту, — улыбнулся князь. — Ведь и мне не хватает такой мудрости, и мне надо каждый день искать ее.
— И вам не хватает? Но мне вы кажетесь очень мудрым и сильным. А я, чем дальше, тем больше лишаюсь всякого разума. Прежде я была ребенком, но теперь у меня на душе так непокойно и страшно… Впрочем, я повторяюсь, и вам, похоже, слушать мою болтовню смешно али скучно?..
Мари отважилась взглянуть на князя и убедилась, что ему не только не смешно и не скучно, но что он слушает ее, слегка наклонив голову, с глубоким вниманием, и старается не упустить ни одного ее слова.
— Я теперь, как расслабленный, которому был нужен человек, чтобы окунуть его в Силоамскую купель, — продолжала Маша. — Конечно, вы скажете, у меня есть тятенька и маменька. В самом деле, они мне всегда старались передать свою мудрость, хотя пока в этом ничуть не успели. Но теперь… теперь мне нужно… — Маша закрыла лицо вышитой рукавицею и уже не могла продолжать.
— Теперь вам нужно?.. — мягко переспросил князь.
Но Мари отрицательно покачала головой:
— Нет, это ужасно глупо! Я не могу вам сказать!
Она повернулась и пошла обратно, в сторону от Поповки, и князь направился за ней.
— Господи, как глупо! — повторила Мари. — Не могу сказать, но и молчать тоже не могу!
— Тогда напишите, — предложил князь. — Порою бывает легче бумаге передать все, что лежит на сердце.
— Хорошо, — согласилась она. — А можно я подарю вам стихи? Я сочинила их в Сочельник, после говения.
— Я буду вам очень, очень благодарен, — кивнул князь.
Мари протянула ему сложенный вчетверо листок бумаги, который приготовила заранее и спрятала в рукавицу. Отдавая, она попросила:
— Только прочтите его наедине и, пожалуйста, не сейчас!
Князь спрятал листок, и всю дорогу до домика отца Василия они говорили о другом. Мари была счастлива, ей казалось, что душистый воздух переполнил ее сердце, и оно готово разорваться от счастья. Она почти не глядела на гостя, пока он беседовал с маменькой и отцом, почти не слушала, о чем он говорил, — ум ее парил где-то поверх всего происходящего, но она улавливала все интонации князя. Когда князь Николай Андреевич покинул их дом, Мари пребывала в лихорадочном состоянии и в уме повторяла то, что было написано на переданном князю листочке. Князь же, идя пешком по дороге в свое имение, горя нетерпением развернул листок, зажег спичку и прочел вот что:

«Из тайников, сокрытых небесами,
Едва успела я Тебя призвать,
Когда пожар боролся со слезами, —
Ты мне послал невидимую рать.

Архистратиг мечом ударил камень
И ранил сердце — огненный кремень, —
Из-под меча, горящего как пламень,
Злой ангел, как зарница или тень, —

Из раны отлетел в ночное небо,
Как искра в бездне, вспыхнул и застыл,
Когда глоток сияющего Хлеба
Мне протянул Архангел с высоты».

Князь прижал листочек к губам и прошептал с улыбкою:
— Конечно, я в ней не ошибся!

11.
А Мари в это время поднялась в свою горницу и принялась за обещанное письмо. Но она перемарала кипу бумаги, прежде чем смирилась с своим косноязычием и решилась продолжать письмо далее. Писала она очень быстро и завершила письмо всего за какой-нибудь час. Затем она оделась и направилась на край Поповки, где жила вдова-просвирня. Она отворила дверь в избу и ощутила родной запах свежих просфор. Однако хозяйки в избе она не увидела. С печки доносились ребячьи голоса:
— Давай, строй своих пруссаков, Филька, а не то мои разбегаются.
— Давай. Кто наступает?
— Конечно мои. Твои пруссаки трусы.
С печки слышались возня, шорох, военные возгласы мальчишек, и Маша догадалась, что на печи происходит сражение тараканьих армий. Однако она позвала:
— Генерал Филька! Спустись-ка сюда! Дело есть.
Из-за ситцевой занавески появилась рыжая кудрявая голова восьмилетнего мальчика.
— А я букварь потерял! Не прочитал того, что ты велела, — испуганно отозвался Филька.
— Ах ты, безобразник! — воскликнула Мари. — Где же мы возьмем с тобою другой букварь? В город ехать придется. Но я не за этим пришла. Хочешь заработать пятак?
— Конечно, хочу! — ответил Филька, легко слезая с печи.
— Отнеси письмо в усадьбу и отдай его прямо в руки князю Николаю Андреевичу. Слышишь, прямо в руки отдай!.. — Маша вынула из рукавицы небольшой самодельный пакетик для письма и передала его смышленому Фильке, который с младенчества был предан Маше, своей добровольной учительнице. Филька нырнул в овчинный тулупчик, нахлобучил шапку и был таков. А на печке малолетние братья Фильки продолжали тараканье сражение.
Через несколько минут князя Николая Андреевича в его кабинете потревожил знакомый нам лакей с веселыми глазами, сообщив, что Его сиятельство хочет видеть какой-то крестьянский мальчик.
— Впусти его немедленно! — поспешно отвечал князь. Мальчик вошел в кабинет, распространяя вокруг себя сильный запах старой крестьянской избы. Когда он отдал князю конверт, тот вытащил из кармана целый рубль серебром и протянул его мальчику, но Филька не сразу взял поблескивающую монетку.
— Да я и в руках не держал этаких-то денег, — испуганно промолвил Филька, — да и труды не те, чтоб много платить.
— Нет, это очень важное письмо, — возразил князь. — Потому возьми рубль и отдай его матери. Если спросит, откуда, скажи, что сделал очень важное дело для князя Кологривского.
Когда Филька убежал, князь не сразу открыл пакет с письмом. Аккуратным девичьим почерком, почти без грамматических ошибок в письме было написано:

«Досточтимый князь Николай Андреевич!
Не знаю, как мне и обратиться к Вам. Много бумаги изорвала я, прежде чем миновала эту первую строчку. Должна я выразить в обращении все свое смирение, которое происходит от моего скромного происхождения. Но Вы так просты и добры, что у меня не хватает духу обращаться к Вам как к чужому знатному господину.
Обещала я Вам сказать о своих мыслях, которые занимают меня последнее время. Но как набраться смелости? Только то, что Вы, князь, сами расположены слушать незнатную девушку, придает мне дерзости начать это письмо. Но с чего начать? Мысли путаются и разбегаются. Не будьте слишком строги, если речь моя покажется Вам несмысленной и несвязной!
Я выросла в нашем селе среди крестьян и только раза два в год бывала в городе. Почти не бывала я в театрах или в концертах, читала об этом только в книгах. Маменька моя наставляла меня не только в том, как вести хозяйство: она сама научила меня говорить на других языках и играть на фортепьянах. Я была не очень прилежною ученицей, потому нельзя судить по моим успехам, какою она была учительницею. Я всегда больше любила слушать ее игру, нежели упражняться сама. Но у маменьки теперь нет достаточно времени, чтобы играть часто. А мне вдруг стало так не хватать музыки, что я — поверите ли? — стала чаще играть сама. Сейчас, когда играю, мне кажется, что пальцы передают инструменту все, что у меня на сердце, и мне становится страшно, что кто-нибудь угадает то, в чем я боюсь признаться даже себе самой.
Правда, я недавно во всем призналась тятеньке. Я рассказала ему, как заблудилась осенью в лесу, когда Кузьма напился пьян. Рассказала, как добрый охотник согрел нас у своего очага. Отец пожурил меня за мое непослушание, а особенно за то, что я скрывала свои приключения. Но вина моя только в том, что душа моя была так переполнена, что я не могла говорить об этом. Если бы я сказала, все расплескалось бы и утратилось без возврата. Я боялась вслух произносить Ваше имя, которое все время твердила про себя. А когда кто-то произносил его, мне хотелось говорить только о Вас, и я скорей уходила, чтобы никто не догадался об этом. Но потом прошло время, и моя душа высохла, как русло реки во время засухи, потому что у меня не было никакой надежды вновь увидеть охотника, о котором думала неотступно. Так больно стало моему сердцу, и мне представлялось, будто бы изменился весь мир. Он стал таким далеким и чужим, что я сама отрезала себя от своей прошлой жизни. Я думала, что уже умерла.
Потом Вы появились вновь у нас в Великом, и я не знала причин Вашего появления. Не на шутку я испугалась, потому и призналась во всем своему тятеньке. Не знаю, помогло ли мне это. Потому что я счастлива, только когда вижу Вас. Когда нет Вас рядом, мне представляется, что никогда больше Вас не увижу, что вовсе недостойна видеть Вас. И будет время, дорогой князь Николай Андреевич, когда мы больше не увидимся. Поэтому я отчаиваюсь.
Я пишу и плачу, потому что дивлюсь своей дерзости. Только воображая Ваше доброе лицо, я вверяю Вам свое сердце. Молчать я уже не могу. Жизнь моя будет до самого конца высохшею рекою, если я не буду хоть изредка видеть Вас и говорить с Вами. Я…»
Далее несколько строк письма были густо замазаны чернилами, и письмо завершалось:
«Я не умею мечтать и обманывать себя, поэтому вся моя будущая жизнь видится мне в непроглядном тумане. Мне остается только молиться, чтобы Бог открыл мои ослепленные глаза и наставил меня на истинный путь. Простите меня за эти помарки и исправления, но я спешу посыпать письмо песком, иначе у меня не хватит духу передать его Вам. Прощайте, князь, Николай Андреевич.
М.Ч.»
 
12.
Машеньке не спалось почти до утра. Каждое слово ее письма вставало в ее памяти и заставляло гадать, как воспринял его князь Николай Андреевич. Ее страх и смятение медленно превращались в радость и покой. Слова письма стали как будто живыми, и Мари чувствовала сердцем, какое впечатление произвели они на князя. Небывалое вдохновение охватило ее, ибо она доподлинно знала, что князь милосердно принял ее письмо в свое сердце. Она крепко обнимала подушку и повторяла: «Он любит меня! Как же он любит меня!» Когда под утро дремота охватила ее уставший ум, Маше приснился странный сон, который по пробуждении она запомнила во всех подробностях.
Снилось ей, как стоит она в церкви на свободном крылосе, своем привычном месте, в белом подвенечном платье и в вуали. А тятенька в это время совершает праздничную Божественную службу: она через царские врата видит его у престола. Князь Николай Андреевич в белом стихаре прислуживает тятеньке в алтаре. Она глядит на них и восхищается благолепием богослужения и красотою пения, которое доносится точно с неба. Вдруг видит она, что вся церковь охвачена пламенем, в языках которого вьется большая черная змея. Пламя растет и подбирается к Маше. Она кричит и тянет руки к алтарю, где все еще неземной свет озаряет тятеньку и молодого князя, но они не слышат ее криков и продолжают совершать службу. Пламя обжигает ее, уж и подол ее белого платья, и волосы, и вуаль занялись огнем… Когда же страх ее достиг последнего предела, ангел в образе юноши в иноческом одеянии подхватил Машу, вознес ее под самый купол и укрыл в алтаре от языков пламени и от зева черной змеи. Мари успела заметить, что у ангела было лицо брата Алексея.
Пробудившись, Мари стала размышлять о значении этого сновидения. Она вспомнила, что в романах все героини непременно видят сны, которые являются предзнаменованиями больших испытаний. Но святые говорят, что не все сны от Бога и что доверять им нельзя. Этот сон показался Маше таким же вещим, как сны романтических героинь, и, едва одевшись, Мари спустилась из горницы к маменьке и отцу и спросила их, можно ли верить тревожным ярким снам.
— Отгони этот сон от сердца, — посоветовал отец. — Не зря сказано: яко соние востающаго растают. Пусть и твой сон растает. А если продолжаешь бояться скорбей, то будь внимательна, чтобы не прогневить Бога и не навлечь их на себя.
Отец отправился служить обедню, маменька пошла с Феней в лавку. Мари, чтобы забыться, принялась за уборку. Она протирала листья фикуса, когда у крыльца позвонили. Мари побежала открывать дверь, а когда в сени с мороза вошел сам князь Николай Андреевич, она испугалась. Маша хотела тотчас скрыться в своей горнице: одета она была в серое ситцевое платье, из которого уже года три как выросла, с заплатами на локтях, такое короткое, что из-под него выглядывали стоптанные башмачки с потертыми снурками. Да еще этот поношенный огромный передник и мокрая тряпка в руках…
— Никого нет дома! — смущенно пробормотала Мари, выскальзывая из сеней в переднюю. Но князь взял ее за руку и прошел вслед за нею.
— А мне нужны только вы, Машенька, и я не отпущу вас, пока вы не скажете…
Мари продолжала вырываться, прижимая локти к талии, чтобы князь не заметил заплат.
— Позвольте, я приоденусь, — тихо настаивала Маша. Но князь Николай Андреевич покачал головой:
— Оставайтесь, как есть: это не имеет значения. Так вы очень даже милы. А я больше не могу ждать ни минуты. Скажите же мне…
Мари не верила себе: в лице князя было столько доброты и любви, и она начала догадываться, что именно хочет он услышать от нее немедленно.
— Машенька, родная моя душа! Кто мне ближе вас на земле? — князь почувствовал, что Маша теряет власть над собою и уже не вырывается. — Ответьте мне, вы согласны пойти за меня, чтобы мы никогда уже не расставались? А теперь я отпущу вас, чтобы вы подумали и ответили мне со свободным сердцем и умом.
Он выпустил Машину руку, и она вместо ответа сразу упорхнула наверх. Князь Николай Андреевич стоял, не зная, дожидаться ли ее или тотчас уйти. Но не прошло и пяти минут, как в дверях появилась Маша в белом летнем платье, аккуратно причесанная. Глаз ее не было видно, но все лицо ее светилось.
— Что бы это значило? — спросил князь. — Неужели этим вы хотите сказать мне «да»?
Мари кивнула с опущенными глазами.
— Да? Скажите же вслух, чтобы и стены услышали вас.
— Да, — отчетливо произнесла Мари и посмотрела на князя. Она сама не заметила, как оказалась с ним рядом, как ее голова прижалась к его груди, и наконец-то она вновь услышала стук его сердца. Оба они, обо всем позабыв, не слышали, как в сенях хлопнули двери. Маменька Анна Павловна, входя в столовую, увидела дочь свою в объятиях князя Кологривского. Потому вместо приветствия Анна Павловна громко вскрикнула:
— Князь, как это понимать прикажете?!
Не выпуская Машу, Николай Андреевич отвечал:
— Позвольте, Анна Павловна, представить вам мою невесту, будущую княгиню Кологривскую. Благословение отца Василия уже получено, теперь дело только за вами.
Анна Павловна начала медленно оседать, прислоняясь спиною к дверному косяку. Оставив Мари, князь поддержал Анну Павловну. Надо сказать, она была мужественной матерью и не упала в обморок, как это сделала бы любая дама из общества. Быстро совладав с минутной слабостью в ногах, маменька спросила:
— Князь, вы… не шутите?
Пристально посмотрев ему в глаза и в глаза своей дочери, она взяла себя в руки:
— Конечно, я и прежде подозревала, что Машенька произвела на вас сильное впечатление. И не мудрено: она умница. Она самая умная из моих дочерей, хотя еще не все ее способности раскрылись.
Будучи не в силах далее говорить об этом, переполненная материнскими чувствами, Анна Павловна пригласила князя отобедать с ними. Оставив жениха и невесту наедине, она занялась праздничным обедом. Когда отец Василий пришел из церкви, стол был накрыт на четыре персоны. Отцу тотчас сообщили о помолвке. Не выразив чрезмерного удивления, отец Василий благословил дочь и ее жениха образами из красного угла, а за обедом было решено сохранять помолвку втайне и сообщить об ней только брату Алексею и княгине Ольге Кирилловне Кологривской. Родители Мари беспокоились о том, что намерение молодого князя жениться на безродной дочери сельского протоиерея вызовет у княгини бурю протеста.
— Это объяснение я беру на себя, — улыбнулся князь Николай Андреевич. — Каково бы ни было отношение моей матери к этому браку, я от нее уже давно не завишу. От отца и дяди по отцовской линии по наследству я имею полное обеспечение, а у матери — свое состояние. Поэтому никакого влияния на мою судьбу она или ее предрассудки иметь не могут.
Было решено, что почти весь мясоед князь Николай Андреевич проведет в Великом рядом с невестой, а ближе к Масленице отправится в Петербург, чтобы поговорить с матерью и уладить все дела, необходимые для брака. Венчание предполагали совершить на Красную горку или в ближайшие дни.

13.
Алексей Чудотворской несколько недель не получал известий из дома. Мысли о родителях и сестре то и дело приходили ему на ум, тревога днем и ночью не давала ему покоя, но он не мог покинуть Владимир и отправиться в Великое, поскольку то был последний, важный год его учебы в семинарии.
Наконец, пришло письмо от матери, которое очень поразило Алексея. Вот что писала она:
«Здравствуй, возлюбленный и единственный наш сын Алексей Васильевич. Надеюсь, письмо мое застанет тебя в добром здравии.
Сынок, прости меня, что долго тебе не писала: виновата, но хлопоты то и дело отвлекали меня от обычных эпистолярных занятий. У нас произошли очень важные события, о которых мне не терпится поведать тебе.
Как ты знаешь, сыночек мой ненаглядный, после Рождества князь Николай Андреевич Кологривской приехал в свое имение и пригласил нашу семью на новогодний ужин. После этого он стал посещать наш дом. Причиной такого к нам внимания была его склонность к Машеньке, которая оказалась взаимной. На Трех Святителей князь Николай Андреевич сделал Машеньке предложение, и она ответила согласием. Оказывается, князь полюбил ее всею душой. Если бы ты видел, как он серьезен и нежен в отношениях с нею! Даже разница состояния и происхождения не смогли поколебать его в намерении взять ее в жены. Одно только тревожит меня: мать его княгиня имеет в свете репутацию настоящей львицы, женщины одновременно и холодной и развращенной. Но молодой князь много лет живет отдельно от своей матери и не испытывает никакого влияния с ее стороны.
Свадьба будет тотчас после Светлой седмицы. Я надеюсь, что тебе позволят задержаться дома после Пасхальных вакаций, и ты сможешь присутствовать на свадьбе.
Машенька так стала хороша собой, так покойна. Никогда я не видела ее такой разумной и внимательной к своим близким.
Отец здоров и велит тебе кланяться.
Да, забыла тебе сказать, Алешенька, что князь берет Машу без приданого. Так что, сынок, то, что мы отложили Машеньке на приданое, даст тебе возможность продолжить учебу и закончить Академию. Вот какую радость послал нам Господь…»
Это известие произвело на Алексея странное впечатление. Он сначала не мог поверить, что все это не розыгрыш, но потом ему стали припоминаться некоторые вопросы Маши о князе Кологривском, которые она задавала столь часто во время их последних встреч. Он некоторое время не мог побороть подозрительности — или дурных предчувствий, как ему казалось. Наконец, он сел и написал письмо, адресованное Мари. Между прочим, там говорилось:
«Хотелось бы надеяться, что князю можно доверять, что он, действительно, достойный избранник. От всей души хочу пожелать тебе счастья. Только ответь мне, чтобы душа моя была покойна: действительно ты его любишь? Когда ты успела так коротко его узнать?»
Ответ от Маши пришел незамедлительно.
Она писала:
«Дорогой брат Алешенька, благодарю тебя за поздравление и пожелание счастья.
Только, кажется мне, недостойна я счастья. Люблю ли я князя? Кажется, люблю с нашей первой встречи. Когда в сентябре я ехала к тебе…» — далее Маша кратко описала свое лесное приключение и уже известные нам переживания. Затем Маша поведала о своем сближении с князем, о его предложении и о днях невероятного счастья, которые пережила Маша с женихом после своего согласия на брак. Алеша читал и улыбался. Но далее говорилось:
«Однако, Алешенька, не оставляет меня тяжелая мысль, что не стою я дарованного мне счастья, потому что душа моя не может вместить его. Как только желание мое было исполнено, как только князь Николай Андреевич снизошел до меня так, что я перестала чувствовать его чужим и недоступным для меня, как только стали мы видеться с ним и беседовать каждый день так, что наговориться не можем, - целый новый мир открылся мне. За эти несколько недель я жадно впитывала все, что мило его душе и уму. Но моя душа устала и изнемогла. Он по-прежнему чрезвычайно нравится мне, (ах, Алеша, если бы ты видел его, как он хорош собою!) Но уже не жду я его так нетерпеливо, не так жажду видеть его, как в те дни, когда еще не знала, что он за человек. Потому что знаю, что сегодня он непременно придет, придет и завтра, и после… И что всю жизнь мне доведется провести подле него, и не надо уже чего-то желать, и искать, и томиться… Последнее время я замечаю, что приходит он к нам, — а мне совершенно безразлично, что он пришел: что было без него, что с ним — все одно. И все же скажу: если бы он больше не приходил, если бы я доподлинно не знала, что он стремится ко мне всею душою и желает меня видеть — вот тогда я просто умерла бы от ревности и горя. А теперь все сердечные чувства во мне растаяли от его душевной теплоты и преданности.
Конечно, Алеша, ты назовешь меня неблагодарной и неверной, — и будешь совершенно прав, — но от души признаюсь только тебе: я даже не могу сказать теперь, люблю ли его как прежде. Все, что было со мною недавно, кажется мне каким-то странным сном, в котором я страдала напрасно, потому что все оказалось так обыкновенно и не стоило моих мучений от воображения и девичьей мечтательности. Я кажусь сама себе столь глупой: как могла я быть такой слепой и не видеть, что на самом деле все так просто, что князь Николай Андреевич — такой же человек, как я, али ты, как вся наша родня… И мысль о предстоящей нашей свадьбе уж не пленяет моего воображения, уж не так страстно желаю я замужества, уж, кажется, и вовсе не радуюсь этому.
Вот, Алешенька, я и сказала тебе все. Прошу тебя, пусть это останется только между тобою и мною. Ни слова маменьке и тятеньке, ни в коем случае! И не суди меня строго. Что могу я с собою поделать? Мне и самой страшно, я раскаиваюсь в своей переменчивости. Знал бы ты, как искренно я ненавижу себя сейчас, как глубоко уважаю Николая Андреевича. Только мысль о долге и верности своему слову поддерживает меня…»
Надо сказать, что после такого письма Алексей не мог усидеть дома. Он отправился бродить по городу, он заходил во все церкви и ставил свечи пред образами Божией Матери, он ни с кем не разговаривал весь тот вечер, а ночь всю провел без сна, сидя на постели за ширмой в полной темноте, чтобы друг его Тимофей Сельдереев ни о чем не догадался.
Наутро, придя с занятий, Алексей начал писать ответ. Сначала он написал, что Маша ошиблась в своих чувствах, что она поторопилась дать князю свое согласие, совершенно не зная его, ослепленная временным страстным увлечением. Алексей призывал Мари вспомнить о его друге, который любит ее с самого детства… Тотчас Алексей почувствовал, что кривит душою, и разорвал письмо. Он долго ходил по комнате, совершенно меняя угол зрения, и следующее его письмо было гневным и сурово-назидательным. Алеша напоминал Маше все изъяны ее нрава и сердца, укорял ее в легкомыслии и непостоянстве, утверждал, что ничего иного от нее нельзя было и ожидать. Она начиталась глупых романов, которые смутили ей разум, и теперь лукавит перед лицом достойного, полюбившего ее человека, имеющего самые серьезные намерения, и сама она, действительно, недостойна его…
Алексей помнил, что князь отказался от Машиного приданого, и что в случае заключения этого брака Алексей сможет беспрепятственно продолжить свое духовное образование и осуществить заветное желание — стать иеромонахом и миссионером… И тотчас разорвал письмо. У него были все основания и корыстно желать брака своей сестры с князем Кологривским, и не желать его в пользу своего любимого друга, страстно привязанного к Мари.
Однако Алексей не взялся за письмо в третий раз, пока не отрешился от всех своих собственных соображений. Письмо, которое он наутро отнес на почту, было очень сдержанным и разумным.
«Сестра, — писал он, — тебе еще не поздно поглубже заглянуть в сердце и дать князю окончательный ответ, пока решительный шаг еще впереди и пока ты не сделала несчастным прекрасного человека и самое себя. Однако подумай, будешь ли ты счастлива без такого спутника, как князь Николай Андреевич. Твое нынешнее охлаждение объясняется только твоей увлекающейся и порывистой природой. Помни, что подлинная любовь гораздо глубже всех твоих романических, переменчивых и ярких чувств. Молю тебя об одном: не причиняй боли этому удивительному человеку. Сделай все от тебя зависящее, чтобы не только не ранить его сердца, но быть для него источником радости и счастья. Господь вознаградит тебя за это…»
 
Неделя шла за неделей. Вот уже в церкви на всенощной запели «На реках Вавилонских…». Князь Николай Андреевич засобирался в Петербург. Печаль своей невесты он приписывал их скорой разлуке и не догадывался об истинных причинах ее страданий. При прощании Маша, как водится, всплакнула и предположила, что в Петербурге Николай Андреевич наверняка будет ходить на маскарады и балы и встречать там множество блестящих, умных и прекрасных дам. И уж после этого никогда больше не пожелает вернуться к своей маленькой Мари. Князь от души повеселился над Машиными словами и прижал ее к сердцу. Мари тоже было заулыбалась, но какая-то мысль, как заноза, все-таки тайно язвила ее.

14.
Ранним утром князь по хорошей дороге покинул Великое. Через три дня он уже входил в двухэтажный особняк над одним из каналов Петербурга и, даже не переодевшись, поднялся в будуар княгини Ольги Кирилловны. В просторной овальной комнате, обитой зеленым штофом, спиной к дверям сидела изящная молодая дама с тонким станом. Наклонив голову с роскошными накладными локонами, она читала книжечку с позолоченным обрезом. Одета она была богато, но скромно и со вкусом.
— Maman! — радостно воскликнул князь Николай Андреевич. Дама резко обернулась и от неожиданности выронила книжечку. Теперь читатель увидел бы, что дама была уже немолода и давно перешагнула полувековой рубеж, и только искусство камеристки и портнихи, а также некоторые хитрости при помощи пудры и румян делали лицо ее моложе лет на двадцать. Держалась она так прямо и грациозно, что могла бы сойти за старшую сестру молодого князя. Князь опустился на скамеечку у ее ног и прижался губами к ее белоснежным рукам. Княгиня поцеловала его в волосы и воскликнула:
— Nicolas, наконец ты вспомнил о своей покинутой матери! Как это мило с твоей стороны, мой ангел. Теперь ты не желаешь проводить со мною даже зиму. Что твоя охота? Неужели ты решился ходить на медведя?
— Maman, я не ходил на медведя и не охотился с самой осени.
— Что же ты делал в Великом столько времени?
— Сейчас я все расскажу тебе. Я нашел нечто лучшее всякой дичи…
— Наконец-то! — княгиня поцеловала сына в голову. — А ведь прежде и слышать не хотел! И кто же она, твоя провинциальная Татьяна Ларина, будущая княгиня Кологривская?
— Ее зовут Мария Васильевна Чудотворская.
Княгиня задумалась, напрягая память.
— Что-то не припомню, Nicolas, чтобы у нас в Великом были соседи с такой фамилией. Чья же она: девица или вдова?
— Сейчас я вам все расскажу, maman. Будьте так добры, прикажите для начала подать чаю.
Княгиня позвонила два раза. Молодой, чрезвычайно самоуверенный лакей в белых чулках — малый видный и прекрасный лицом — принес поднос с чайными чашками и печеньем. Князь Николай Андреевич сел в кресло напротив замерзшего окна, чтобы мать хорошо видела его лицо, и с большим удовольствием залпом выпил чашку горячего душистого напитка.
— У вас новый лакей, maman? — спросил князь по-французски.
— Как видишь, mon ami… — ответила княгиня, слегка закашлявшись от глотка горячего чаю. — Юноша сообразительный и расторопный. А Федор был такой медведь! Перебил у меня три сервиза. Но ты здесь не для того, чтобы разговаривать о моих лакеях? Давай лучше поговорим о тебе.
— Так вот, maman, невеста моя совсем юная девица. Происходит из духовного сословия. Отец ее — протоиерей в нашем соборе.
— Я ослышалась, Nicolas? Ее отец поп?
— Я знал, что сначала это поразит вас. Но могу вам сообщить еще вот что. Мать моей невесты — Анна Павловна Головина. По матери она нам, можно сказать, ровня. Поэтому прошу вашего благословения…
— Ну да… Припоминаю. Печально известная Аннет Головина… Блестящая аристократка, которая так неосмотрительно отважилась породниться с коленом Левииным… — бесстрастным голосом произнесла княгиня Кологривская. — И что же ты хочешь?
Князь начал волноваться, голос его задрожал:
— Прошу вас… не надо говорить о моей невесте и ее матери… в таком тоне.
— Ты дерзок, Nicolas! — перебила его княгиня. — Не забывайся.
Князь Николай Андреевич сел на стул довольно далеко от матери и долго молчал. Далее он продолжал уже более твердо и покойно:
— Я доволен своим званием и состоянием, поэтому у меня нет никакого желания увеличивать свои доходы за счет брака по расчету. Я твердо решил вступить в брак только по любви, в противном случае вовсе отказаться от семейной жизни. Вы знаете, что долгое время я не мог найти женщины, которая вызвала бы во мне иные чувства, кроме дружеских. А эту девушку я знаю с ее младенческих лет, хотя она, естественно, меня не помнит. Встретив ее теперь, я понял, что привязанность моя прочна настолько, что без нее вся моя жизнь теряет смысл. Достоинства ее у меня не вызывают сомнений. Она благородна и образованна достаточно, чтобы я имел к ней бесконечное уважение. Мы с нею уже помолвлены. Поэтому я не откажусь от своего слова вне зависимости от вашего отношения к моим намерениям. Простите меня, но я мужчина и дворянин, и нарушать свои обещания не могу даже в том случае, если мне будет грозить смертельная опасность.
Княгиня Ольга Кирилловна встала и прижалась к заиндевевшему окну, словно хотела проникнуть сквозь ледяное стекло наружу. Она долго не отвечала ничего.
— Конечно, ты прав, Nicolas, совершенно прав, и возразить мне нечего, — сказала она сдержанно, но почти доброжелательно. — Однако жаль, что я последняя узнаю о таких важных вещах, как твоя помолвка. Как мать я очень огорчена и расстроена.
— Об этой помолвке пока не знает никто, кроме родителей и брата моей невесты, — возразил князь Николай. — Писать вам я не хотел, потому что вы должны слышать мой голос и видеть меня, когда я сообщаю вам такую новость. Я уверен, что, когда вы увидите Марью Васильевну, вы полюбите ее всей душой. Она прекрасна, очень доверчива, но очень смышлена, очень добра…
— Довольно, Nicolas! Довольно об этом… Что ж, буду надеяться, что так оно и будет. Только прошу тебя: уволь меня от присутствия на твоей свадьбе. Это испытание не для меня… Вся эта духовная среда… Ты меня понимаешь. А теперь ступай и отдохни с дороги. Приходи в столовую к обеду, я буду ждать тебя.
Князь Николай молча поклонился и вышел из будуара княгини. Когда его шаги затихли в анфиладе комнат, Ольга Кирилловна нервно задергала снурок звонка. Молодой смазливый лакей в белых чулках появился на пороге.
— Никиша, ступай скорее, приведи ко мне Глашу немедля, — приказала княгиня. Лицо ее резко побледнело под слоем пудры. Она начала падать, едва успев крикнуть лакею:
— Помоги же!
Никита ловко подхватил княгиню на руки и опустил на оттоманку. Он умело ослабил шнуровку ее корсажа и дал ей понюхать флакон с солями. Княгиня пришла в себя и произнесла:
— Кошмар, ах, какой кошмар! Это сведет меня в гроб. Но я этого так не оставлю! Ступай же, Никиша, ступай за Глашей!
Лакей преданно и дерзко поцеловал край платья своей госпожи и удалился. Полчаса Ольга Кирилловна не находила себе места, ломая руки и глотая прямо из бутылочки ароматный ликер. Когда голова у нее уже изрядно кружилась, и огорчение отступило далеко-далеко, в будуаре появилась молодая гибкая цыганка в огненно-красном платье, с агатовым ожерельем на открытой смуглой груди. Ее блестящие кудри окружали тонкое лицо, влажные глаза горели ярче, чем ее агатовые серьги.
— Княгиня звала меня? — низким и глубоким голосом заговорила цыганка, присев в глубоком реверансе. — Зачем же тебе, княгиня, понадобилась Глаша?
— Посвяти мне несколько дней или недель, — сказала княгиня. — Ты мне очень нужна. Будешь моей компаньонкой.
— Э, нет. Какая мне выгода? Не могу я оставить свое ремесло надолго, княгиня.
— Ты обещала услужить мне за то, что брат твой и теперь на свободе. Или не помнишь? К тому же, я заплачу тебе гораздо больше, чем ты заработаешь своими плясками и песнями, — покачала головой княгиня. — В залог ты прямо сейчас получишь шелковое платье.
Княгиня провела Глашу в соседнюю комнату. Это была гардеробная с большими зеркалами и высокими шкафами. Здесь уже висело наготове изумительно красивое платье из хрустящего алого грогрона.
— Скажи, Глаша, было у тебя когда-нибудь такое платье?
Цыганка прикоснулась пальцами к прекрасному шелку и тотчас отдернула руку.
— Это получишь сейчас же, если сегодня останешься у меня. Потом ты получишь тысячу рублей. Одевайся к обеду, Глаша. Я позову тебе на помощь свою горничную.
Цыганка скрестила руки на груди, выгнула стан и свысока взглянула на княгиню.
— Но ведь не за красивые глаза княгиня хочет наградить меня? Что Глаша должна сделать?
— Ничего особенного. Ты будешь делать то, что привыкла делать каждый день. Будешь петь под гитару, танцевать… Только будешь жить у меня и обедать со мною и с моим сыном за одним столом. И получишь еще несколько таких же красивых нарядов.
— И это все, княгиня? — спросила цыганка, прикладывая платье к плечам и думая уже только о предстоящей награде.
— Остальное я объясню тебе после, — сказала Ольга Кирилловна и позвонила горничной.

15.
Князь Николай Андреевич отнюдь не отдыхал с дороги, покинув покои своей матери. После тяжелого разговора с княгиней он понял, что оставаться в комнатах у него нет сил, и отправился на прогулку по стольному граду. Солнце уже садилось, и серый город окрасился причудливым ярко-розовым отблеском угасающих лучей. Князь вышел к Неве и направился к Медному Всаднику. Оттуда он приблизился к новому, недавно благоукрашенному собору — творению Монферрана, и благоговейно вошел внутрь, сняв енотовую шапку. Здесь он почувствовал себя маленькою одинокою песчинкою, затерянною среди высоких сводов и гигантских колонн. Ему казалось, что он вновь на чужбине, где-то в далекой Италии, где после отставки со службы искал он забвения и развлечения полтора года назад. Слезы навернулись на глаза, когда представил князь небольшой соборный храм в Великом, козлогласное пение старого дьячка, негромкое служение отца Василия, двухэтажный настоятельский домик у соборной ограды, и в окне светелки — ясноглазую девушку с пепельной косой, уложенной вокруг головы. Девушка смеялась и махала ему рукою, исчезнув за занавескою, через мгновение появлялась на крыльце с жаккардовым платком на плечах. Князь взбегал на крыльцо и прятал девушку от холода на своей груди.
Сию минуту на всех колокольнях столицы зазвонили к вечерне. Князь вышел из собора и направился в особняк княгини, дабы поспеть к обеду, поскольку получил на него особое приглашение. Княгиня ждала его в столовой в обществе молодой, прекрасной смуглой дамы. Княгиня представила ее князю как свою компаньонку, которую она именовала Эсмеральдой. Князь поцеловал даме руку, и княгиня посадила сына за стол против нее. Ольга Кирилловна вела беседу о погоде и об осенней охоте своего сына, о венгерских бунтарях и французских революционерах, о прибытии музыканта Листа в Петербург и о скандальном анекдоте с княгиней фон В.
 — Вообрази, Nicolas, билеты на концерты этого Листа в нынешний сезон стоили не меньше двадцати пяти рублей серебром! Невероятно! И кто бы мог подумать, что столько офицеров, столько учителей будут отдавать последние гроши, чтобы послушать такого диковинного виртуоза… Многих я видела в концерте по нескольку раз. Да и сама была на каждом. Все дамы посходили с ума, и я не исключение. Но он отдает предпочтение только одной княгине — Витгенштейнихе...
Князь Николай старался выглядеть оживленным, но упорство матери, проявленное давеча относительно его помолвки, да и молчаливая красавица-компаньонка привели князя в заметное замешательство. В синих сумерках, при свете лампы под абажуром, незнакомка глядела прямо перед собою большими блестящими глазами, и князь понимал, что от его лица не отрывает она своего магического взгляда.
После обеда Ольга Кирилловна не отпустила его от себя. Она села за фортепиано и рассыпала по комнатам звуки ноктюрнов. Компаньонка в это время принялась перематывать в клубок моток пряжи. Княгиня велела Николаю Андреевичу растянуть на расставленных руках моток и помочь Эсмеральде. Девушка, пока мотала пряжу, изредка поглядывала на князя, и — удивительное дело — уходить в свои покои ему уже вовсе не хотелось. Ему было тепло у изразцовой печи, в которой за приоткрытою чугунною дверцею полыхал над черными углями алый зимний огонь. Князь, почти не отрываясь, глядел на огонь и в пол-уха прислушивался к голосу матери. Голос казался странно ласковым, каковым никогда не был… Мнилось князю, что против него полыхает еще более яркий огонь, от которого хотелось укрыть глаза ладонями — то была Эсмеральда в платье цвета пламени. Княгиня внимательно наблюдала за Николаем Андреевичем, рассеянным более, чем когда-либо прежде. Княгиня говорила о своем расстроенном здоровье, о намерении в скором времени отправиться с Эсмеральдой за границу, на юг Франции.
— С нею, дорогой сын, мне будет очень даже занятно путешествовать. Как-нибудь Эсмеральда расскажет тебе свою историю. Веришь ли, она с детства знает несколько европейских языков, а родина ее — Гасконь. Потому она говорит на чистом гасконском диалекте. Мне придется поупражняться с нею… Очень жаль, милый Nicolas, что ты не можешь составить мне компанию… что ты будешь этой весною занят более важными вещами, чем здоровье твоей старой матери…
— Maman, никто не осмелился бы назвать вас старой. Мне жаль, что мысль пригласить меня с собою возникла у вас именно в этом году, жаль, что все прежние годы мы с вами упускали возможность путешествовать вместе. Но уже ничего нельзя изменить.
— Значит, ты думаешь так? — переспросила княгиня с милой улыбкой. — В добрый час, мой ангел. Желаю тебе счастия. Надеюсь, что когда-нибудь и я смогу разделить его, если только милосердный Бог дарует мне избавиться от некоторых моих глубоких предрассудков. Эсмеральда, спойте-ка нам какую-нибудь гасконскую песенку…
Эсмеральда молча взяла гитару и затянула низким сильным контральто древнюю протяжную песню, столь чуждую русскому уху, что изумленный слушатель поначалу думал: «Скорее бы смолкла эта невозможная песня!», но вскоре, околдованный, забывал обо всем. Голосом то притрудным и хрипловатым, то чистым и звонким, как скрипка, Эсмеральда пела:

Ты полюбил нежную озерную лилию.
Она живет в глухой чаще,
Она привыкла молчать и смотреться в воду.
Ты любишь ее и мечтаешь о ней
В дальних краях, где ты теперь
Только ради нее.
Но сам не знаешь, что на дне твоего сердца.
А там — желание бури, а там —
Живет горячее солнце,
Гибельное для нежной лилии,
И ты забудешь ее, увлеченный на яркое дно…

Князь слушал, едва разбирая отдельные окситанские слова, но точное понимание смысла песни приходило вовсе загадочным для него способом. Он долго не сознавал, что, действительно, забывает все на свете и погружается в мечтательное созерцание, и дикие аккорды гитары усыпляли его разум. Когда песня смолкла, князь тряхнул головой, как делает это вышедшая из воды собака, поцеловал у матери руку, поклонился Эсмеральде и удалился в свой кабинет. Компаньонка княгини проводила его долгим светящимся взглядом.
В кабинете на диване уже было постелено для него, но князь лег не вдруг, а уселся писать письмо Маше. Однако слова не шли на ум. Порвав несколько листков, князь так и отложил письмо на потом, пробормотав:
— Утро вечера мудренее.
Сны его были непокойны и образны, да и не долги: проснувшись в тревоге часов около четырех, князь то вертелся и бил кулаком ставшую неудобной подушку, то ходил по кабинету и курил сигару за сигарой — несколько месяцев не возвращался он к этому занятию, а теперь тоска заставила его.

16.
Все следующие дни его в Петербурге проходили в хлопотах и в ожидании письма от Мари. Через неделю пришел от нее обещанный акварельный портрет, который заказал князь известному губернскому художнику после своей помолвки. Письмо Маши, приложенное к портрету, было кратким и сообщало лишь о здравии семейства Чудотворских да об общих знакомых в Великом, но ничего — о самой Мари, о ее чувствах и мыслях.
«Как она целомудренна, — подумалось князю. — Она понимает, что мне здесь не просто с матерью и не желает обременять меня сердечной бурею. Ведь первое ее письмо с признанием было не таково. Это был водопад, искрящийся на солнце, полный непосредственности».
Письма князя к Маше были такими же сдержанными, разумными, но в них ничего не говорилось ни о княгине-матери, ни о ее компаньонке, а были только заверения в скорой встрече — перед Пасхой, и о будущем бракосочетании. Затем князь вообще забыл о том, что надо писать своей невесте: ежедневность Петербурга увлекла его следующим образом.
Мать требовала его постоянного присутствия при ней. Князь решил, что с возрастом она начала самодурствовать и капризничать, ей не стало хватать родственного общения. Забыв о светских визитах, княгиня каждый вечер проводила в своей гостиной у камина, раскладывая пасьянсы и слушая пение своей прекрасной компаньонки. При этом она непременно желала видеть компаньоном и своего сына и не позволяла ему уединяться. Князь возвращался в свой кабинет обычно далеко за полночь, когда в голове его не оставалось от утомления ни одной мысли для письма Маше, ни одного сердечного движения, - когда сердце его было в тисках какой-то неодолимой силы обаяния, когда в уме его реяли изумляющие напевы и таинственные слова гасконских песен.

Солнце златое заходит за темные горы...
На холодном небе зажигаются жаркие звезды…
Золотая коса меркнет в ночи черных кудрей…
Ты желаешь приблизиться к звездам далеким,
Ты знаешь, что там они станут жарче, чем солнце...
Ты забываешь солнце при виде их.
Ты забываешь дневное теплое небо.
Ты забываешь ее голубые глаза
Ради черного неба и звезд неприступных…

Никогда еще не приходилось князю слышать ничего подобного этим диким песням. Эсмеральда никогда не говорила по-русски, а ее странная французская речь была немногословна, но содержательна и приковывала к себе все внимание желанием понять ее. Когда князь начал слишком уж пристально вглядываться в лицо Эсмеральды и вслушиваться в ее изменчивый голос, он решил остановиться на этом и не давать воли своим глазам и ушам. Сказавшись больным и простуженным, князь оставался вечерами у себя и не входил в покои матери. Мать была довольна этой переменой в своем сыне и не беспокоила его самолично. На третий вечер, однако, в дверь кабинета постучали, и князь увидел на пороге княгинину компаньонку в новом белом платье с красными лентами… Он замер, ничего не смог ответить от нахлынувшей сухости в горле и от незнакомой тьмы, осенившей душу.
— Княгиня желает видеть вас, мой князь. И послала меня за вами, — произнесла Эсмеральда по-французски глубоким, твердым голосом, которому нельзя было противоречить.
— Я… я болен… — не сразу ответил князь Николай Андреевич и указал на диван, где живописно красовались смятая подушка и теплый плэд.
— Что с князем? — Эсмеральда приложила тыльную сторону узкой ладони ко лбу князя и не отнимала ее, пока князь не ответил:
— Был небольшой жар.
— Неправда, — смело возразила она, продолжая держать руку на его пламенеющей голове.
— Я… отравился в ресторации, — с усмешкой пробормотал князь первое, что пришло ему на ум.
Но Эсмеральда глядела ему в глаза и отрицательно качала головой.
— Ой ли, мой князь? Может быть, князю наскучили песни бедной девушки? Он не желает их больше слушать и видеть ее? — глаза цыганки заблестели, слезы выглянули наружу. Ладонь ее скользнула со лба вдоль лица князя и закрыла его уста, возражавшие на ее предположения. Князь неожиданно поцеловал ее пальцы, отринулся от нее и выбежал из кабинета.
Когда он сбежал с крыльца, швейцар нагнал его, накинул на него позабытую шубу и шапку и заставил обуть калоши. Князь машинально выполнил все требования человека и отправился бродить по заснеженным улицам. Начиналась петербургская масленица. По иллюминированным окнам многих богатых домов видно было, что теперь канун маскерадов.
— Это шут знает что такое! — восклицал князь Николай Андреевич и тер горящее лицо свежим снегом, забыв об опасности заболеть, жадно ел снег и облизывал сухие губы. — О Маша, Машенька! Почему ты-то пишешь так редко?
Князь крестился на все церкви, но не мог зайти внутрь: было уже поздно, и церкви были закрыты.
— Пресвятая Богородице Владимирская, спаси меня! — прошептал Николай Андреевич, снял шапку, опустился на колени у паперти и долго безмолвно молился. Извозчик остановился подле него и окликнул:
— Подгуляли, барин? Добре подгуляли. Куды доставить?
Князь с дерзким извозчиком отправился домой. Извозчик подъехал к парадному княгининого дома, и тут князь Николай Андреевич обнаружил, что, убегая от чар Эсмеральды, не захватил с собою ни гроша. Извозчик подождал у парадного, пока князь вынес ему тридцать копеек — из них пятак на водку, — и проворчал на прощанье:
— Ждать заставили! Э-эх, господа, в прах пропиваются, все одно, что мужики…
 Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, князь увидел себя в высоком зеркале и не мог не признать, что вид его был ужасен: бледностию и темными кругами под глазами, нетвердой походкою и всклокоченными волосами князь, действительно, напоминал человека, проводящего жизнь свою в излишествах.
Ночь Николай Андреевич провел так дурно, что на следующий день после полудня книга выпала у него из рук, и он заснул на своем диване крепким сном. Снилась ему не невеста: он видел Эсмеральду, пляшущую у собора Нотр-Дам; он чувствовал себя грязным и порочным архидиаконом Фролло, когда она гладила его лицо и целовала в губы. Он заставил себя проснуться, но, и пробудившись, видел пред собою горящие глаза цыганки и длинные серебряные серьги. Волосы ее были распущены и отнимали у него воздух. Князь сделал усилие и перекрестился, но демоническое, удушливое видение не исчезало: напротив, ее пальцы осязаемо перебирали его волосы, губы целовали его руку, коей он крестился.
— Прочь, бесстыдница! — гневно воскликнул князь и отстранил от себя цыганку.
— О мой князь, не гони меня! — прошептала Эсмеральда жалобно на чистейшем русском языке. — Выслушай меня, князь… Послушай мою историю.
Цыганка непритворно заплакала, но князь сурово покачал головой:
— Уходите вон! Вы не знаете, что творите.
— Знаю, князь мой, знаю! Пожалей меня, горемычную. Князь добрый, князь милосердный человек! — и вновь слезы и припадание к груди. Князь, наконец, нашел силы оттолкнуть от себя искусительницу. Он довел ее до дверей кабинета, но тут она гордо вскинула голову и произнесла:
— Князь не смеет оскорблять меня! Я цыганка, но — я и дочь французского виконта де ***виля. Я женщина, наконец.
Слова ее, сказанные с таким достоинством, произвели впечатление на благородного князя. Чтобы прекратить ее рыдания, князь усадил ее в кресло и подал стакан воды. Она успокоилась, подняла покрасневшие глаза и серьезно заверила:
— Выслушай меня, прекрасный князь. Я полюбила тебя! Ох, как я тебя полюбила, голубчик мой.
………………………………………………………………………………

17.
 В ту же ночь, когда княгиня возвратилась с маскарада, ее неожиданно побеспокоила «компаньонка». Цыганка ворвалась, как огненная метелица, в покои княгини с ворохом подаренных ей роскошных платьев и повергла их к ногам княгини.
— Забирай, княгиня, свои подарки! Не нужно мне от тебя ничего! — кричала цыганка. Из-за корсажа старого своего цыганского платья вынула она ожерелья, серьги, кольца, ферроньерки и бросила их на кучу поверженных нарядов. — Вот, посчитай, княгиня, все ли здесь цело! Ничего ли я не утаила?
— Да что с тобой, дитя мое? Ты не поняла меня. Это дано тебе в постоянное пользование.
— Уволь, княгиня. Не хочу я твоих нарядов. Ухожу от тебя.
— Но мы условились, что…
— Что я увлеку надолго твоего сына, княгиня? Нет, ухожу сей же час. Ты не в убытке, княгиня. Ищи другую дуру.
Княгиня нахмурилась:
— Ты временами дерзка, девочка моя. Давай-ка все по порядку.
Но Глаша закачала головой, разрыдалась и зашумела:
— Княгиня разбила мое сердце! Что ж наделала, княгиня?..
Ольга Кирилловна усадила Глашу подле себя и позвонила лакею. Никиша, пахнущий одеколоном, принес мятных капель и, нагло глядя на госпожу, уронил:
— Очень уж поздно, барыня. Я уж и спать сейчас пойду-с.
— Подожди, голубчик, еще немножко, — виновато улыбнулась Ольга Кирилловна. — Видишь, важное дело еще есть. Иначе рассержусь, коли будешь так нерадив к своим обязанностям.
— К приятным-с, надобно сказать, — еще развязнее ответил фаворит и вышел, повернувшись на лакейских каблуках.
Глаша проследила за их взглядами, плюнула и бросилась к дверям. Но Никиша втолкнул ее сильными руками обратно в будуар и затворил двери. Глаша опустилась на оттоманку и продолжала плакать.
— А еще говорят в России: яблочко от яблони недалече падает. Да все это неправильно. Очень даже далеко падает! Да как еще далеко!.. Похоже, не в мать сын уродился! И как это еще покойный князь Андрей Андреич такую жену себе взял? Да что уж, слыхала я: обманом его на тебе, княгиня, женили!
Ольга Кирилловна нахмурилась было, но, подумавши, ухмыльнулась:
— Любопытно. Я вся внимание. Рассказывай с начала, что это у тебя с Николя произошло.
Глаша просверлила княгиню ярым, ненавидящим взглядом и хрипло заговорила:
— А пожалуй, и послушай, и послушай, княгиня. Может, пользительно тебе будет узнать. Вот завлекла ты меня роскошными посулами, — а я должна была завлечь молодого князя. Я в этом деле артистка. В один день у моих ног такие господа падали! Много состояний я ополовинила-опустошила, многих чад барских по миру пустила своим искусством. Ничего, думала, обдеру и княгиню: лишним не окажется. Увлеку молодого князя — и его обдеру как липку. Но это мне наука: сама себе сердце разбила. И ты виновата, княгиня, да будь ты проклята!.. Да отольются тебе слезки…
— Никак, твои невинные детские слезки? — усмехнулась Ольга Кирилловна.
— Да не только мои, но и тех, кому ты хочешь зло сделать! Как увидала я твоего князя — глазам своим не поверила. Не видала я еще таких господ ни в России, ни в какой другой стороне. Красавец писаный, молодец пригожий; очи такие ласковые, как согревают!.. так и тает сердце. И чем больше я на него глядела, тем боле душа моя к нему прилеплялась. Вот, думаю, зачарую его, опутаю, увезу в Италию и женю на себе: пусть княгиня распутная зубами поскребет.
— Полегче, девка! Полегче, змея ты жареная... головешка ты обгорелая! — нахмурилась Ольга Кирилловна и даже с угрозою схватила скамеечку для ног.
Глаша расхохоталась сквозь слезы:
— То-то бы смешно мне было! Ха-ха! Вырыла бы ты, княгиня, яму — да сама бы в нее и попала. Потому как я на самом деле сына твоего крепко-накрепко приворожила, и глядел уж он на меня с пылкою любовью, только несмелым был. Даже если, думала я, и занято его сердце, то теперь он другим человеком ради меня станет и порвет все нити сердечные. Одна я там царствовать буду, вить из него веревочки. Даже если и нет у него ничего за душою, то он сам мне дороже сокровищ царских сделался.
— Прекрасно: значит, мне же и выгоднее, — усмехнулась княгиня. — Сама от награды отказываешься.
— Постой, княгиня, выслушай до конца. Не все еще я рассказала. Всё думала я о нем, ворожила, чтобы он и во сне меня видел и упивался своею любовью, и пришла к нему сама, чтобы открыть ему свою любовь. «Люблю тебя, голубчик мой князь», — так и говорю ему и умираю от любви. А он точно противится мне, и ничего не могу понять, что с ним такое происходит. Должно быть, любит он кого-то, и та сила меня пересиливает. Ну, ничего, думаю. У меня сугубые секреты есть: никто доселе со мною в любовном ремесле и близко не сравнялся. Разжалобила я его сердце своею историей — выслушал меня сочувственно. Вот, думаю, победа моя: через доброе его сердце завладею им полностью. И близко уж это было. Но уж не знаю как, опомнился мой князь — и уж совсем опомнился. Увидала я, что душа его не желает меня, увидала, что нет у меня теперь силы победить его. Первый раз такое со мною сталось! Как гитара разбитая, мое сердце застонало. Отчаялась я, не мило мне стало и жить на свете, — Глаша вытащила из-за корсажа стилет и показала отпрянувшей княгине. Глаша ухмыльнулась: — Вот и князь так же отшатнулся, княгиня, — а я ему и говорю: не бойся, прекрасный мой князь, не трону я твоей белой груди этой сталью. Лишь моя жизнь не нужна мне, не нужна никому-никому. Зачем и жить мне на свете? — Глаша расстегнула корсаж на груди и показала заклеенную пластырем рану. — Вот что я сделала, княгиня, от любви к нему! Ничуть мне было не жалко ни себя, ни белого света. Только вот он пожалел меня, — вовремя выхватил кинжал, перевязал мое поранение. Легкое ранение, царапина, — а напугался он смертельно. Побледнел, уложил меня на свой диванчик, а сам уселся рядышком и говорит:
«Теперь послушай, сестра моя, и мою историю. Думаю, поймешь ты меня как никто другой». Сам гладит меня по голове и рассказывает. Мальчиком по десятому годочку привезен он был в одно фамильное имение. Было там торговое село с большою церковью, а у господского дома был обширный тенистый сад, и гуляли там иногда крестьяне и прочие жители сельские. Однажды княжич играл в своем саду, забрел в укромный уголок и увидал опрятную нянюшку в белом чепце, а с нею — двух дитяток в кружевных платьицах, годика по два с небольшим. Княжич подошел к ним и разыгрался. Такие милые это были дитятки, что и расстаться с ними было невозможно. Каждый день няня с детками приходила в его сад, и они играли. А были это мальчик и девочка единоутробные, близнятки, похожие друг на друга как капли воды. Как же они к Николеньке привыкли, особенно девочка! Бывало, встанет княжич, раскинет руки, а девочка издали к нему бежит по мураве, и он ее подхватывает на руки и кружит. Это была ее любимая забава. Девочку звали Машенькой, а братца ее — Алешенькой. Были они поповские детки, а матушка их была из благородного звания.
Потом осень пришла, погода испортилась, и няня перестала деток приводить в господской сад. Княжич просился пойти к ним в гости, но ему строго-настрого запретили посещать поповский дом, а скоро и совсем увезли его из имения…

18.
Пока Глаша рассказывала, княгиня Ольга Кирилловна все больше хмурилась и мрачнела.
— И это тебя так пробрало, глупая девочка? — возмутилась она.
— Послушай же, княгиня моя роскошная, послушай же глупую цыганку. Умер у княжича добрый его отец, и остался отрок с злою маменькою. В год траура привезла она своего шестнадцатилетнего княжича в то самое имение и сама там осталась. Только не было уже молодому князю прежней свободы: никуда его злая маменька не выпускала, как пленника, велела запереть резные ворота господского сада. И бродил там отрок один-одинешенек, готовился в университет, вспоминал детство и забавы с поповскими детками. Порой, гуляя с книжкой вдоль ограды, видел он снаружи глядящих сквозь решетку детей — и сокрушался он, что так весело они щебечут и бегают на свободе, но не может он поговорить с ними: всюду назойливый француз-учитель ходит следом, как надзиратель в остроге, и блюдет каждый шаг молодого князя. Николенька был послушный юноша и не желал гневить свою злую маменьку лишний раз понапрасну. Он отказывал себе в своих пожеланиях, а тайком что-то делать ему совесть не позволяла…
— Скоро твоя нудная повесть закончится? Я спать хочу! — нетерпеливо перебила княгиня, притворно зевая, но жадно вслушиваясь в речи цыганки.
— И узнал Николенька в этих детках, — невозмутимо продолжала Глаша, — своих давних знакомцев, Машеньку и Алешеньку. Красивые, милые это были дети, умные и смекалистые. Наблюдал отрок их детские игры и видел, что этим двум детям уж нет до него никакого дела: давнего детства своего они не помнили, и был для них Николенька Кологривской просто барским сынком, им вовсе не интересным. Они даже не догадывались, как жадно вслушивается княжич издали в их детские разговоры… Какие игры придумывала Машенька! Была она среди обоих заводилою и фантазеркою, а Алеша подхватывал всякую ее затею, и вместе они ее додумывали. То были они индейцами, то дикарями, то рыцарями, то художниками. С такими детьми даже такому большому и доброму мальчику, каким стал Николенька, не было бы скучно! А он уж в то лето в университет готовился.
Слушала я князя Николая Андреевича и плакала, княгиня. Вспомнилось мне, что сама я была в мои шестнадцать лет! За год до того уже не была я невинна. За тот год я прожила две жизни и стала хотя и писаной красавицей, а по душе совершенною старухою, пленяя богатых любителей прелести женской. Этому я была научена сызмальства… А вот нынче сидел рядом со мною князь, который… Эх, княгиня моя золотая, тебе не понять глупой цыганки!
— Действительно, это выше моего понимания, — рассмеялась княгиня Ольга Кирилловна. — Теперь и цыганские плясуньи начитаны в романах! O tempora! O mores!
Глаша подняла голову:
— А что, княгиня? И у цыганских плясуний своя честь имеется, и сердце есть, — только не тебе это понять! Да и что романы? Что всё романам приписывать? Знает ли княгиня, каков у нее единственный сын? Не знает. А читал он не романы только. Он мне поведал. Прожил он много лет совершенным отшельником — охотником и книгочеем, не в пример многим господам, княгиня! Много лет он не бывал в своем имении, которое ему от отца осталось. Войдя в совершенные лета, так и не съездил он туда, а получал доходы от управляющего. Но охотился каждый год в окрестностях.
— Это и без тебя мне известно, — перебила княгиня.
— А вот не все известно. Однажды осенью застал его в лесу сильный ливень. Сидел он и грелся под навесом в охотничьей сторожке, и почудился ему сквозь шум водный то ли плач, то ли стон девичий, то ли молитва слезная. Собака княжеская бросилась на голос, и увидал князь сквозь стену дождя девушку в повозке. Заблудилась она со своим кучером — не то больным, не то пьяным: лежал он, как мертвый, в телеге. Укрыл молодой князь незадачливых путников под своим навесом, обогрел у костра. А девица так замерзла, что опасался он за ее здоровье. Спросил князь ее о имени, и назвалась она Машей, дочерью поповской из того самого села, где его имение. Та самая девочка, которую он в детстве на руках носил! Дрогнуло его сердце. Еще больше испугался он за озябшую девицу и уложил спать на своей груди. Так и согревал ее до самого рассвета, и была она для него святынею неблазненной, и ни одна худая мысль не одолела князя за всю ночь. А наутро он отправил девушку со стариком к ее родным.
— И ТЫ В ЭТО ПОВЕРИЛА? — вскричала княгиня и скверно захохотала.
— ПОВЕРИЛА, — твердо отвечала цыганская плясунья. — А после князь только и помышлял, чтоб поселиться в своем имении и зажить там хозяином. Девица Маша не шла у него из головы. Приехал он на Святках туда и сразу повидался с нею, да так и обмер. Понял, что девица эта любит его так же, как и он, и немного времени прошло, как стала она его невестою.
— Он просто честный человек, Глаша. Он счел своим долгом покрыть венцом ее девичий позор. Он погубил ее, или кто другой…
— Нет, княгиня, все было так, как он мне поведал, — оборвала цыганка Ольгу Кирилловну. — Князь тогда же снял с груди медальон и показал мне портрет своей суженой. Она настоящая красавица, княгиня. Ее не стыдно показать всем питерским барыням. Она всем даст фору, поверь.
— Замолчи, дура, — бросила Ольга Кирилловна. — Не бывать этому.
— Как знать? — возразила Глаша. — Уж я-то, княгиня, в твоих замыслах больше не товарка. Моя сила Машу поповскую дочку не пересилит, я уже тебе давеча сказывала.
— Или ты князя Николая больше уж не любишь? — хитро вставила княгиня.
— Люблю, — вспыхнула Глаша. — Ты вот не веришь, княгиня всечестная, что у цыганки тоже своя честь имеется, а вот придется тебе поверить! Люблю его. Как только он душу свою мне открыл, — душа его мне видна стала — такая ясная, такая прозрачная — как вода в горном озере. Такая тихая,… И мне ли, госпожа-голубушка, делать ее черной и мрачной, как чернильница? Нет уж, уволь, на то есть другие, поплоше, а этого поберегу.
— Для кого, дурында?
— Просто так… Чтобы он был один такой на свете. Прощай, княгиня, не поминай лихом. Ухожу от тебя.
Глаша направилась к дверям, но на пороге оглянулась:
— Да он и сам с тобой больше не останется, княгиня. Он в нумера съехал. Понял он, кто из нас его погибели хотел.
— Ты выдала? — грозно спросила Ольга Кирилловна.
— Нет, княгиня. Не такова Глаша. Да и он не таков дурак, как княгине мнится.
Глаша вышла и вовсе покинула особняк княгини Кологривской, а развязный лакей Никиша был уже тут как тут в покоях госпожи. Но Ольге Кирилловне было не до Никиши: отпустив его разочарованную физиономию спать, княгиня принялась строить новые интересные планы.

19.
Княгиня проснулась только к обеду и, нарядившись в голубое домино, отправилась на маскарад. Молодого князя она так и не видела, лишь получила от него записку:
«Дабы не стеснять Вас, я переехал в нумера, где надеюсь пробыть еще около двух месяцев, после чего отправлюсь в свое имение.
Надеюсь, никакие совместные дела больше не связывают нас, вынуждая меня быть прикованным к Вашему дому и менять Ваши планы.
Всегда преданный Вам
Ваш сын Николай».

Княгиня ухмыльнулась и порвала записку.
— Ты прав, мой мальчик. Ты оказался полнейшим ослом. Таким, что даже Глашка от тебя наотрез отказалась. Больше нас с тобой дела не связывают. Начнем с другого боку.

Во дворце князя Г. княгиня старалась забыться в шумном маскарадном празднестве и, стройная, как юная дева, она обманывала масок-кавалеров и убегала от них с девичьей резвостию, прикрывая веером декольте, которое могло случайно выдать ее лета при мерцании сотен свечей. Опутанная серпантином, она веселилась и хохотала, отпуская колкие остроты и срывая случайные поцелуи с юношеских уст. При этом глаза ее всматривались в толпу и искали кого-то среди масок. Между тем перевалило за полночь, многие маски покинули залы в поисках новых удовольствий, а княгиня все еще не обнаружила того, кого чаяла здесь найти. Пересекая поредевшую толпу, княгиня нахмурилась и прошептала:
— Конечно, он проводит карнавал за зеленым сукном. Это наверняка! О мой Бог, могла бы и раньше догадаться!..
Поправив прическу в зеркальной дамской комнате, княгиня направилась в потайную залу, где кипели картежные страсти, где совершенно забывались даже любовные интриги. Комната была полна табачного дыму и гула человеческих голосов. Слыша азартные возгласы наблюдателей и игроков, княгиня догадалась, сколь высоки теперь ставки. Сквозь завесу дыма она разглядывала лица сидящих за игровыми столами: горящие глаза, гримасы азарта, дрожащие руки напоминали призраков Гойи. Княгиня наконец нашла среди них смуглого человека с бледным и длинным лицом, похожего на итальянца или француза. Он был самым одержимым игроком в этой зале. Без маски, почти не поднимая глаз, он весь трепетал, глядя в карты, черные усики его двигались, как у ползущего жука, тонкий прямой нос морщился, длинные темные волосы то и дело падали на лицо и вновь взлетами, как при морском ветре… Он был еще молод, замечательно красив, но страсть и азарт делали лицо его поистине страшным. Один раз он поднял от карт большие глаза, — и в них горел черный огонь преисподней… Дамы в масках и господа переглядывались и шептали:
— Маркизу сегодня чертовски везет…
— Безусловно, он в сговоре…
— С самим князем тьмы!
Княгиня подошла сзади и ударила его веером по плечу, но молодой человек не удостоил ее и легкого поворота головы. На ее зов он также никак не отозвался, и княгине пришлось дожидаться за его спиною, пока над зеленым сукном не раздался голос судьбы:
— Маркиз де Сильвупле! Получите ваш выигрыш! Десять тысяч рублей!
Молодой человек вскочил, набил банкнотами свою шляпу и карманы, его слуга Бабёф бросил пачки рублей в саквояж и повлек своего господина к выходу. Но маркиз нервно высвободил свой рукав из цепких пальцев слуги и вновь устремился к своему месту за карточным столом. Стройная маска в голубом домино вышла ему наперерез.
— Одумайтесь, Шерами. Знайте меру. Иначе вы уйдете отсюда без… не буду уточнять чего.
Маркиз де Сильвупле оглянулся на маску, скользнул по ней горящими глазами с головы до ног и признал в ней свою старую знакомую, княгиню Кологривскую.
— А, добрый вечер, ваше сиятельство. Вы сегодня похожи на нимфу, посетившую чистилище… Вы, как всегда, правы, но позвольте мне сегодня не внимать вашему благоразумию и предаться сладостной страсти…
— Страсти старого шулера!
— Ах, княгиня, будь вы мужчиной, я давно вызвал бы вас за такие слова… Но вы неуязвимы, поскольку прекрасны, и можете злословить меня сколько вам будет угодно, — произнес маркиз, и глаза его заволок томный туман.
— Я вас знаю, Шерами, не первый день. Вам сегодня понадобились деньги, и вы вышли на свой ловкий промысел. Но могу вам предложить кое-что… более безопасное и прибыльное, и гораздо более приятным образом. Мне нужно поговорить с вами, Шерами. Прошу вас, поедемте ко мне… Нам с вами в этом деле свидетели не нужны.
Княгиня увела проворного маркиза на крыльцо. Звенел двадцатиградусный мороз, от запряженных лошадей шел пар. Через несколько минут они сидели уже в будуаре княгини пред затопленным камином и обговаривали условия сделки.
— Предлагаю вам столько же, сколько вы выиграли сегодня, как задаток. После получите еще столько же, — начала княгиня заготовленную речь. Маркиз перебил ее:
— Опять за кем-то последить? Или кого-то вызвать? На шпагах или на пистолетах? Учтите, моя рука после прошлого раза еще не совсем зажила, потому предпочитаю пистолеты.
— Нет, сегодня речь пойдет о другом.
— Кого-то обыграть в карты…
— Я знаю, что вы и это можете без труда, но я хочу воспользоваться более высоким вашим дарованием. Есть одна прелестная девица…
— О! Я весь внимание. Но — девица… У вас в России с девицами лучше не иметь дела, это известно всей Европе.
— Послушайте, Шерами, не перебивайте меня. Эта девица — дочь сельского попа.
— Тысяча чертей! Предложите мне лучше прачку, лучше птичницу… Но эту толстуху с красным носом…
— Молчите, Шерами! С чего вы взяли, что у нее красный нос! Сдался вам этот красный нос! Ее мать — Головина, потому к ее носу у вас не будет никаких претензий.
— Вы ее видели?
— Я знаю из верных источников, что она хороша, просто ангел. Блондинка. Ее нужно увезти, куда вам будет угодно. Только не применяйте силу. Все должно быть совершенно добровольно с ее стороны, вы меня понимаете?..
— Княгиня, разве грубая сила — это мой почерк?
— Я знаю, потому и предлагаю не кому другому, а вам, любезный маркиз. Но знайте: вскоре об этом должно стать известно всем в той округе, дабы у девицы не было обратного пути. Последствия для вас будут самыми щадящими… Поверьте, за поповскую дочку у нас пощадят. Я вам это обещаю с своей стороны. Но… еще одно условие: вы ее только увозите — и тем самым отрезаете пути назад. Не больше. Иначе после у меня с вами разговор будет краток, Альфонс, — княгиня игриво улыбнулась и веером слегка ударила маркиза по щеке.
— Как я могу вам это обещать? Я за себя не ручаюсь, если девица так хороша, как вы говорите.
— Смотрите сами, Шерами Альфонс. Или девица — или равная задатку доля вознаграждения.
— Княгиня, вы ощущаете себя королевой среди посвященных! Вы требуете от всех нас безусловной верности себе, но сами не храните верности никому из нас. Впрочем, я уже заочно влюблен в вашу красотку не на шутку, так что дело сладится. Оставляю за собой право выбора по обстоятельствам: любовь девицы или равная задатку доля. Быть может, красавица пожелает проводить меня до Италии и я буду не против?.. Приступим к деловой части переговоров?
Княгиня молча выписала маркизу чек на пятьдесят тысяч. Маркиз же на готовом бланке подписал княгине вексель на ту же сумму — «на случай неустойки». Ночная тишина была позади: за окнами дворники уже разгребали на улицах снег. Альфонс де Сильвупле уехал от княгини только после полудня.

20.
Прошло короткое время — и в Великом на колокольне собора зазвучал постный колокол. Смеркалось, народ только потянулся к храму на «ефимоны», а три протопоповы дочери уже стояли на левом крылосе за иконой «Всех скорбящих» — две из них были покрыты темно-синими платками, а меньшая, Маша, еще была без покрова. Тучная жена старосты — тенор Марфа Игнатьевна Пупырева — обдувала пыль с нотных тетрадей, не тронутых с прошлого Великого поста; сестры Татьяна Васильевна и Прасковья Васильевна листали Постную Триодь, не так давно вытащенную из недр темного шкафа на крылосе, а Мари выглядывала из-за иконы «Всех скорбящих» и наблюдала за народом, наполнявшим храм. В полумраке началась служба, и Мари встала поближе к алтарной стене, чтобы видеть кусочек церкви. Эта привычка у нее появилась с тех пор, как князь Николай поселился в своем имении и стал посещать службы, избрав себе место у правой колонны.
Сегодня у этой колонны стоял другой молодой человек, которого она заметила еще вчера, за вечерней. Одет он был как барин, — с пышным галстухом, в довольно легком темном плаще иностранного покроя, но лица его Маша никак не могла рассмотреть и накануне даже приняла его за князя. Однако после службы молодой человек быстро исчез, а князь не появился у них дома, — и Мари поняла, что обозналась. Это был просто приезжий, нездешний, незнакомый, чужой. Он стоял в темноте, опустив голову, темные локоны скрывали его профиль. Когда Мари и певчие впервые запели «Помилуй мя, Боже, помилуй мя», незнакомец опустился на колени, закрыл лицо руками и так застыл до конца покаянного канона. Маше казалось, что он оплакивает свою душу; она вспоминала, какое у нее изменчивое и неверное сердце, — и ей самой хотелось плакать, каяться и становиться лучше. К концу повечерия она прослезилась и вышла из храма с покоем и тишиной сердце.
В тот день она ничего не вкушала, потому все чувства ее утончились и обрели новое зрение. Множество мыслей о князе и о себе не давали ей заснуть почти до утра. Она была счастлива: те слезы, что пролила она в церкви, оставили в сердце глубокий и благостный след. Невольно она связывала этот светлый след с посетившим их храм набожным незнакомцем, которому она хотела подражать в боголюбии.
Утром на великопостные часы она встала очень рано, однако никаких следов бессонной ночи не было на ее тонком и чистом лице. Когда она прошла на крылос за икону «Всех скорбящих», молодой дворянин уже стоял у колонны на коленах.

В тот день, незадолго до повечерия, Мари по обыкновению отправилась в имение князя Кологривского, проведать спаньеля Давинчи, как то было заведено у ней после отъезда князя в Петербург. Этот пёсик завоевал ее симпатию еще в осеннем лесу, когда старался согреть ее в охоничьей сторожке своим теплым боком, и с той поры симпатия Маши к псу оставалась неизменной, как бы ни менялось ее настроение по отношению к его хозяину. Она уже привыкла через день-два наведываться в усадьбу с тем, чтобы покормить и вывести на прогулку спаньеля, порученного заботам слуги князя — Степана. После этих посещений Мари писала князю краткие письма в шутливо-дружеском тоне от лица самого Давинчи.
Всякий раз слуга князя Степан, (тот самый, который в новогодний вечер представил высшему губернскому обществу попадью и поповну в качестве петербургских княгинь), — с веселым и насмешливым лицом отворял Маше двери господского дома и провожал ее в кабинет князя, где мебель была закрыта полотняными чехлами. Здесь чаще всего обитал скучающий по хозяину пес. Обычно Мари некоторое время оглядывала кабинет, проводила пальчиками по корешкам книг, иногда даже что-то пролистывала, но чтение не шло ей на ум, и она выходила с собакой в парк. Потом она несколько времени посвящала разговору с веселым Степаном в передней.
Вот и теперь по привычке Маша позвонила у крыльца, двери отворились, и она увидела своего давнего знакомца-лакея, (который, надо сказать, был посвящен в страшную тайну князя и знал, что Мари стала его невестой).
– А! Марья Васильевна пожаловать изволили-с! Сегодня от барина письмецо-с нарочный привез. Их сиятельство-с, князь Николай Андреевич передают, что они задерживаются в столице-с, — начал Степан. — Не сразу дела свои начали, были как будто нездоровы-с.
На сей раз лицо Маши было какое-то невыразительное, — словно отсутствующее. Степан принял это за крайнее беспокойство.
– Только они просили-с передать, дабы вы не беспокоились насчет его здоровья-с. Теперь они совершенно здоровы-с и скоро собираются выезжать. Однако дела могут принять затяжной оборот. Так что и разрешатся не ранее-с пятой недели. Ну да это что! На Страстной обещают быть непременно-с, что бы там ни было.
Мари прошла по анфиладе комнат, в которых люстры и мебель были закрыты чехлами, дошла до кабинета князя, погладила встрепенувшегося ей навстречу Давинчи, села на козетку и задумалась. Пес вился у ее ног, но Маша, посидев молча несколько минут, пошла к выходу. Давинчи увязался за нею и по пути заскочил в каморку Степана. Маша машинально обернулась и увидела сквозь приотворенную дверь каморки на колченогом, старинном ломберном столике толстую церковную свечу (такие в их церкви покупались за гривенник), зажженную пред дагерротипом. Остановившись, Мари пригляделась к изображению: то был монах с остриженными в кружок волосами, с женственным лицом, с низкими бровями под скуфейкой. Степан выгнал Давинчи из каморки со словами:
– Пошел, кобель, тута те не господские хоромы! Чай, христьянское жилище. Прочь!
Маша уж было переступила порог княжеского дома, но оглянулась и кивнула в сторону полуотворенной каморки через плечо Степана:
— Скажи, чей там портрет на карточке? Должно быть, подвижник какой?
– Не подвижник, свет Марья Васильевна! То ж моя родная тетка-с. Стало быть, не подвижник, а натуральным образом-с, так сказать, подвижница, — Степан с готовностию нырнул в каморку и благоговейно представил Маше портрет своей родственницы.
– Преставилась тетенька с месяц назад-с. Вот, свечи возжигаю за упокой ее души, да простит ей Господь все прегрешения. Только после смерти сыскалась она, в бегах была с тех пор, как я еще мальчонкой был-с, от роду шести годов. Мы, грешным делом, думали, — с цыганами ушла. А вот тут в мужском монастыре в Костромской губернии преставилась — там подвизалась под видом послушника-с. Вот папеньке моему и объявили через полицию-с, — дескать, сестрица ваша, девица мещанского звания Переяславского уезда Владимирской губернии (а мы ведь из вольных, по найму служим...) Ульяния Лебедева, значит, скрывавшаяся в *** обители под именем послушника Федора Лебядкина, приказала вам долго жить. Просим подтвердить персону, мол. И вот сей портрет для опознания представили-с. В чем мой родитель и засвидетельствовал, то есть, что сия и есть его меньшая сестрица Ульяна, убегшая из дому шестнадцати лет от роду-с и напрасно разыскиваемая безутешным семейством-с.
Мари с нетерпением выхватила портрет из рук Степана и некоторое время с недоумением вглядывалась в черты Степановой тетки.
— И так бывает нынче? — раздумчиво произнесла она. — А я, признаться, порой считала, что такие поступки девушек... только в прошлом... и древним мхом поросли их тесные пути...
— Так-то оно та-ак-с, — протянул Степан, — да вот, скажу я вам, Марья Васильевна, со всею моею откровенностию, не знаю-с, то ли молиться на нее, то ли плакать, да простит Господь ей этакое... лицедейство-с...
— А помнишь ты ее, Степан?
– Помню-с. Чудная была она, безответная. Да деда моего с бабкой не слишком слушалась. Вот вздумали они выдать ее за одного купчика из Переяславля, так она точно разум потеряла. Бивал ее дед: думал, зазноба у ней какая явилась, да не признаётся. Шибко бивал-с... Помню, слышал и я ребенком: кричит, да не сознаётся. Не пойду, говорит, хоть насмерть забейте. Потом скрылась. А тем временем и табор у нас стоял месяца с три, и тот поднялся. Вот, стало быть, по рассуждению такового совпадения-с и решили мы, что за цыганами Ульяна ушла, с милым, значит, дружком. Поискал ее дед, а потом и имени ее не велел поминать в доме-с. Да у нас в роду и все обманывать горазды. Дед, было, купил на ярмонке шинелишку старенькую чиновничью да и все авдитором представлялся на постоялых дворах, из стольного города, значит. А что за ав-ди-тор? — спрашивали. А он и сам не ведает. Допросы, дескать, делаю-с по-ли-тическим кандальникам. И его все трепетали, а он и смеется. Да и я, признаться, не далёко от этой яблоньки упал... Да их сиятельство князь Николай Андреич уж очень снисходительны-с. Смотри, только и говорят, быть тебе, Степан, под красною шапкою в местах отдаленных… Вот и извольте-с, Марья Васильевна, в рассуждение всех вышеизложенных обстоятельств, подсказать, что нам с родителем и думать насчет всего этого дела с теткой моей Ульянией.
— Бывают такие, такие обстоятельства!.. — начала Мари и осеклась. Потом прижала к губам край портрета мнимого послушника, еще раз жадно вгляделась в изображенные черты, вернула портрет Степану и скрылась за дверью.
Степан задвинул засов, покачал головою и пробормотал:
— Эх, Ваше сиятельство Николай Андреич, Николай Андреич! Ну, дела…

21.
Вечером того же дня во время покаянного канона Маше показалось, что она наконец-то разглядела при свете нескольких свечек глаза иностранца, полыхающие, как пожар в каменном доме. Отец Маши читал песни канона, она пыталась вникать в знакомые слова, но то и дело оглядывалась, пытаясь угадать все черты незнакомца. Это ей удалось только утром во время часов. Теперь ее взяла нешуточная досада, ибо два пламенеющих огня то и дело направлялись прямо ей в лицо: ее детское и плохо прикрытое любопытство было раскрыто незнакомцем. На повечерии третьего дня поста Мари стояла спиной к правой колонне, ни разу не взглянув на незнакомца, однако ей все мнилось, будто он неотступно наблюдает ее. Украдкой оглядываясь, она всякий раз убеждалась, что ошиблась — незнакомец стоял на коленях, уронив лицо в ладони. Кисти рук его были удлиненные и узкие, отчего она чувствовала к благочестивому барину необъяснимую жалость.
За обеденным столом она была так рассеянна и порывисто-весела, что мать спросила ее, давно ли получала она письма от князя Николая Андреевича, на что Мари сказала, что князь пишет ей регулярно два раза в неделю. Она же отвечает ему через раз, поскольку ей все некогда.
Вместо сна она размышляла, что незнакомец, должно быть, промотал целое состояние и попал в некрасивую историю, которая теперь не дает ему покоя… А, может быть, у него умерла невеста… али полюбила другого… Али с ним случилась безнадежная любовь…
На четвертое утро поста она, еще совсем дитя, совершила роковую ошибку, когда убедилась, что молодой человек с мольбою не сводит с нее глаз. Маша шаловливо прищурилась и дерзнула показать незнакомцу язык — и тотчас поплатилась за это. Хотя она отвернулась от незнакомца, — но успела заметить, как мгновенная незримая молния ударила от купола храма к тому месту, где стоял приезжий, рассекая пространство надвое. Эта невещественная молния ударила ей в грудь и в глаза, обожгла темным огнем и ушла под землю. Происшедшее было так страшно и необъяснимо, точно какая-то ужасная катастрофа свершилась пред ее глазами. Ошеломленная, Мари в ужасе не понимала, о чем читает отец и о чем поет она сама со своими сестрами и со старостихой Марфой Пупыревой. «Ах, что я сделала!» — восклицала про себя Мари, готовая провалиться сквозь землю от стыда и досады на самое себя.
С той минуты она ощущала, что свобода ее в прошлом, что какая-то страшная и бесконечная связь сковала ее с тем, над кем она позволила себе подшутить. «Бог наказал меня за легкомыслие! Это, похоже, не тот человек, над которым можно смеяться», — думала Мари и была, несомненно, права. Однако ночью, после долгих слез раскаяния, весенняя радость вдруг опьянила ее рассудок, и наутро полутемная церковь осветилась для нее мерцающим розовым светом. «Какая я неопытная! — решила Мари. — Я испугалась, а это вчера был незримый Ангел. Теперь все будет хорошо…» Маша почувствовала, что она уже не одна, что все ее прежние сомнения и скорби исчезли, что незнакомец взял их на себя и разделил их с нею. Теперь, когда в церкви для нее стало так светло, она отчетливо разглядела и лицо его — прекрасное, утонченное, умное, необыкновенное, нерусское, нездешнее.
Однако на четвертый вечер поста его не было в церкви. Скорее всего, дела его в Великом кончились и он покинул эти места навсегда, решила Мари. Всю службу она не знала покоя, так что даже сказалась больною и ушла из церкви несколькими минутами раньше. Опустив глаза, полные слез, она пробралась сквозь толпу к западным дверям. От толпы отделилась темная фигура и проследовала за ней. На улице, в темноте мартовского вечера, пахнущей тополиными почками и мокрой землею, она услышала позади себя робкий голос, окликнувший ее по-французски: «Мадемуазель Мари, постойте, прошу вас!». Она вскрикнула от неожиданности — незнакомец стоял так близко и умоляюще глядел на нее своими необыкновенными глазами.
— По… почему вы знаете… мое имя? — запинаясь, промолвила Мари, чтобы скрыть свой испуг.
— Я напугал вас. Простите. Я иноверец, но я пленен красотою вашей веры. Только в ваших храмах я чувствую, что Бог может быть с нами — так близко к нам… В вашем храме я… видел Его лицем к лицу! А имя ваше знают здесь все: вы дочь этого замечательного священника…
Мари перестала бояться и жадно всматривалась в неясные черты говорившего с нею. По счастью, облако открыло луну, и лицо, которое она так долго желала хорошенько разглядеть, стало отчетливо видно. И изумленная Мари не могла ничего ответить на эту пламенную речь.
— Я давно хочу принять греческую веру и быть одной веры с вами. Я француз, католик, но… я не знаю, что мне делать… Поменять веру мне будет сложно. И я хочу просить совета у вас.
— Вы можете обратиться к моему отцу. Поговорите с ним, — отвечала Маша робко, голос ее прерывался и угасал.
— Но я ничего не знаю о вашей вере. Прежде чем я открою свое желание вашему отцу, не могли бы вы помочь мне разобраться в некоторых вопросах… Я чувствую, что именно вы, только вы сможете разрешить мои недоумения…
Теперь Мари видела француза словно в мерцающем сиянии, и ей было страшно поднять глаза и глядеть ему прямо в лицо.
— Что вы, мсье, я не могу… Я сама… Мой отец…
— Поймите, Мари, у меня тоже есть отец, и в этом мое недоумение. (Он особа титулованная, — в скобках заметил молодой человек). Он проклянет меня, если узнает, что я изменил своей прежней вере… А скрывать это — не в моих правилах! Я человек прямой и чуждый лукавства, наипаче же в вопросах религиозных. Встретившись с родителем, я принужден буду тотчас прямо выразить ему произошедшую во мне перемену и тем навлечь на себя его гнев.
Маша молчала, задыхаясь от волнения. Он взял ее за руки:
— О, не гнева отца я так боюсь! Я страшусь за его здоровье. Однажды у него уже был удар из-за сильного гнева. Три месяца лежал он без движения, без языка! К счастию, тогда не я был тому причиною, и к счастию, тогда его здоровье восстановилось благополучно… Но… ждать я тоже не могу.
Глаза незнакомца наполнились слезами, и Маша теперь даже не пыталась робко высвободить свои руки.
— Откладывать я также боюсь, ибо в любую минуту может настигнуть смертный час… любого из нас… И мой смертный час может настать раньше, чем… Я задумываюсь о своей вечной участи и трепещу.
Руки его, действительно, уже заметно дрожали. Маша не верила своим ушам, своим глазам. Какое благочестие! Какая любовь к Богу! Она никогда еще не видела ни в ком такой горячей и сердечной веры! Ах, она желала верить своим ушам — и она совершенно поверила.
Темнота весеннего вечера внезапно осветилась: это распахнулись церковные двери, народ стал выходить из церкви. Мари неосознанно отпрянула за угол, чтобы стушеваться, незнакомец за ней.
— Не оставьте меня, — умолял он, — я пробуду здесь, у вас, еще некоторое время. Я стою в гостинице Андрея Жидова на Центральной улице, у часовни. Вы знаете? — Маша кивнула. — Мое имя маркиз Шарль де... де Шерами…
Маша слышала последние его слова, уже убегая прочь. Она бежала к дому изо всех сил, как маленькая девочка, внезапно испугавшаяся чужого человека, — ей даже хотелось кричать и звать маменьку. Она прямо в бурнусике и в ботинках взбежала в свою светелку, отделанную веселыми обойчиками, бросилась на кисейную девичью кроватку лицом вниз и задохнулась. Какое счастье! Какое счастье! Какое удивительное, ни на что не похожее счастье! Никогда еще с нею не случалось ничего похожего!
«Ах, какая я дурочка! — вдруг вскочила она и схватилась за пылающие щеки. Она так испугалась: стало ли ей стыдно за свои чувства к незнакомцу? Ан нет: «Я молчала, как полная дура! Я совершенно не умею поддерживать беседы с такими блестящими молодыми людьми! Все пропало… Что он подумал обо мне? Что я безнадежно, беспросветно глупа!»
Что же, Маша была права!..

22.
В то время князь Николай Андреевич был не в Петербурге, как передавал Степан, а в довольно жалких нумерах в Клину. Дело в том, что еще до начала поста князь решил вернуться в Великое. Смутное беспокойство не давало ему покоя в столице, его приключение с Эсмеральдой не прошло даром для его души; его скорбь от новой размолвки с матерью, его тревога из-за скупых писем Маши заставляли его постоянно чувствовать отвращение к столичной суете, к столичным нумерам, (куда он ушел из дома коварной княгини), к самому бледному виду Петербурга и его обитателей. Тем более, князь подозревал, что мать его не остановится и продолжит начатые ею происки против его предстоящего неравного брака.
Князь купил подарки невесте и бросился в путь на почтовых: он ехал даже и по ночам, не желая тратить времени на ночлеги, но во время его пути сырая погода вдруг сменилась ночными заморозками, и князь простудился. Ему все казалось жарко: он не старался закутаться, более того — опускал окно, — между тем нешуточный холод свершал свое дело в его разгоряченной груди. Того ему и было нужно. Он все твердил мысленно: «Прочь, прочь, темные призраки града Петрова! Прочь, погибель, и здравствуй, жизнь… Машенька! Здравствуй, ветер, здравствуй, весна! Здравствуйте, лес и поле! И не знаю разве, что это такое было со мною? Обычное мое эстетическое наваждение. И знаю, к чему это всегда меня приводило…» И все же он плакал настоящими слезами от душевной боли и раны.
В Клину князь вдруг почувствовал себя настолько плохо, что снял нумер и потребовал пригласить доктора. Явился полуглухой, как почему-то у нас большинство докторов, старый немец Шремер, который приехал в Россию еще при государе Александре Благословенном и теперь, из-за глухоты своей, переселился из столицы в Клин. Во время визита доктора князь уже начинал впадать в короткое беспамятство. Шремер прослушал легкие князя, покачал головою и констатировал катар легких.
— Это надолго? — спросил князь.
— Вittе? Ах! Ну, навегно сказать не могу… Если полезнь ваша пгимет блягопгиятный обогот, то ко дню вашей Пасхи вы можете выздоговеть… Если будете, ваше Зиятельство, соблюдать мою рекомендацьон и избегать самолечения и легкомислия…
— Я буду соблюдать все ваши предписания, добрейший Иван Людвигович, — отвечал ему князь у самого уха. — После Пасхи меня ждет собственная свадьба! Да, кстати, как в ваших устах мило звучит это «Зиятельство»! Видите, я еще могу шутить, значит, не все потеряно, так ведь? И, пока я в своем уме, будьте так любезны, дайте мне лист бумаги! Напишу-ка я своему слуге. И срочно пригласите ко мне священника, очень вас прошу!
— Вittе? Ах! Конечно, ваше Зиятельство. Однако, смею думать, ви не решили, будто я пгедгекаю вам столь близкий конец?..
— Прошу вас, доктор, — настаивал князь, — без напутствия я не выздоровею!
Тотчас послали за священником. Пока ждали его, князь с трудом набросал Степану в Великое о своем нездоровье и просил не сообщать ничего Маше, разве только что дела задерживают его в Петербурге и что был он болен, но здоровье его уже в полном порядке. Николай Андреевич успел отправить письмо с нарочным и вскоре впал в полный бред. Через день доктору пришлось вызвать Степана в Клин. Этот преданный Лепорелло тотчас помчался к своему господину, оставив спаньеля на попечение няни Алены Власьевны.
Отъезд Степана случился на следующее утро после посещения Машею усадьбы. Когда через четыре дня он вошел в нумер князя в Клину, там день и ночь находилась довольно молодая пригожая сиделка Татьяна Пафнутьевна, а состояние больного было таково, что он уже ни на минуту не узнавал своего верного слуги. В бреду своем князь беспрерывно призывал Машу. Милосердная сиделка упрашивала Степана вызвать Машу из Великого, но Степан не решался нарушить распоряжения своего барина, выраженного в краткой записке, написанной им в начале болезни.

23.
Началась вторая неделя поста, затем третья; только на Крестопоклонной в болезни князя наметился перелом. Все то время он провел в жестокой горячке, сопровождавшейся сильною безотчетною тревогою об участи оставленной невесты. Ему все казалось, что не он болен и лежит с воспалением легких, а Маша слегла и близка к смерти. В забытьи казалось князю, будто его милая Маша зовет его и умоляет повидаться последний раз, ибо не чает дожить до их свадьбы. Князь пытался вскочить и немедленно отправиться в дорогу, так что Степан и сиделка Татьяна Пафнутьевна едва удерживали его на постеле.
Когда князь засыпал, Степан доставал колоду карт и проводил время в картежной игре с Татьяной Пафнутьевной, фельдфебельской вдовой. Ставкою всегда был поцелуй, и как бы то ни было, Степан всегда был в выигрыше, — впрочем, Татьяна Пафнутьевна тоже, ибо ей пришелся по сердцу вольный слуга князя. На Степана молодая вдовица тоже произвела самое благоприятное впечатление: она искренно и деятельно сочувствовала его любимому барину. Спала она часа четыре в сутки, покормив же больного, сама забывала откушать, так что через две недели значительно потеряла в весе и приобрела интересную аристократическую бледность. Признание уже готово было сорваться с уст Степана, — и только тяжелая болезнь князя заставляла его отмахиваться от собственных чувств и откладывать их на потом, — как вдруг сама Татьяна Пафнутьевна намекнула, что она не прочь поселиться в доме князя в качестве жены княжьего слуги. Степан поглядел на смущенную вдовушку исподлобья, покрутил свой пшеничный вихор на указательном пальце и отвечал, растягивая слова:
— Ах вот вы о чем-с! Да мы что-с, мы — с нашим удовольствием-с, если токмо их сиятельство изволят вас нанять к себе в дом.
— Да согласится ли он? Ведь у меня сыночек о семи годках, Пафнушенька-с. От Ивана моего остался. Я еще на сносях была, когда Ивана моего черкесы на Кавказе убили. Куды ж мне теперь с мальчонкою устраиваться, от матушки-с моей увозить его? Она за ним и присмотрит, и накормит, пока я по купцам да по господам хожу.
— Да тут, Татьяна Пафнутьевна, вам и печали нет: их сиятельство у нас золотой человек! Дворовым своим они уж вольную дали, а вас с Пафнушей не токмо возьмут, но и в школу его пристроят. Да и я, впрочем, у князя моего скопил рублей до двух сотен. Можно и своим домом зажить. Но, видите, свет моя Татьяна Пафнутьевна, не могу-с я с ним вдруг расстаться!
Вдовица затрясла оборками чепчика в знак согласия.
— Да и думаю, — продолжал ободренный Степан, — его молодой княгине понадобится горничная, хотя бы для заведенного порядку, потому без горничной княгиня не могут быть-с, даже если до того оне и не нуждались в прислугах…
— Да я-с… — горячо воскликнула Татьяна Пафнутьевна, — да я-с и к тому способная… Уж как способная! А коли молодой княгине в родах надобно будет подсобить, то мы и это умеем-с, хотя и не обучались нарочно… Тут у нас, в Клину, я все повитухой хожу по купчихам али по дворянским домам. Не стриженых девок зовут, а меня, небось. Вон, до вашего князя, у унтер-офицерши Пырьевой мальчика принимала: розовый, что твой боровочек... А на масленой поручица Скложевская двумя дочками разродилась… Ух, шуму-то было! Тридцать часов маялась, сердешная! И что же? Здоровье у родильницы изрядное, на второй день встала… Хоть мазурки пляши на званых вечерах — кабы не пост. А малютки то красавицы! Глазки-то лазоревые, что вот мой салопчик… — Татьяна указала на свое верхнее платье, висевшее в передней.
Степан с возраставшим удовольствием слушал ее болтовню, и благообразное лицо ее представлялось ему все более милым.
— Эх, Татьяна Пафнутьевна, будем Бога молить, чтоб князь мой женился на своей поповне, как замыслил. Только вы покамест — молчок, свадьба-то у них в тайне помолвлена.
— Да я что, я — могила, — вздохнула Татьяна Пафнутьевна. — А что же-с, думаете, они передумают и обещание свое нарушат?
Степан нагнулся к самому ее уху и зашептал, косясь на спящего князя:
— Коли бы так! Не таков он человек, чтоб так поступить. Но невеста-то его девица фан-тас-тическая!..
— Что-с?
— Ну, показалась она мне какой-то странной! Не то чтоб счастью своему не верит, али на князя помысл имеет, что обманет он ее… Но такая и из церкви из-под венца выскочить может, вот что-с.
— Да что же это значит? — вскипела Татьяна Пафнутьевна. — Думаете, она его обмануть может?
— Да куды уж — обмануть! — махнул рукою Степан и кивнул в сторону барина. — Да как же его, такого, можно манкировать? Где еще такие обретаются?
— Да уж, барин хорош, — встряхнулись оборки на ее чепце.
— Ну так вот, она потому и может испугаться! Гордая девица, гордая. Последний раз видел ее — сильно она меня фраппировала…
— Это как? — вытянулось лицо у Татьяны Пафнутьевны. — Уж вы, Степан Игнатич, шибко начитаны-с. Словами всё непонятными изъясняетесь.
Степан вновь оглянулся на князя.
— Не могу сейчас вам сказать… Слышно про нее, что и поперек родителей частенько идет. Тесно ей отовсюду.
— Что же, с приключениями она? — почти вскричала Татьяна Пафнутьевна и закрыла рот ладонью.
Степан не успел ответить: князь вдруг застонал, заметался, приподнялся на локтях. Не успели его удержать, как он свесил ноги с постели и встал.
— Беда! К Маше! Запрягай!.. — промолвил он, сделал несколько шагов, но ослабевшие ноги его подогнулись, и князь с размаху упал вниз лицом.
Степан и сиделка вышли из овладевшего ими оцепенения, подняли князя и уложили. Он сильно расшиб себе лоб, оцарапал висок и вновь был без сознания. Правая рука его тоже была ушиблена и уже начинала опухать, так что Татьяна Пафнутьевна опасалась, не вывихнута ли она. К счастию, в этот момент пришел доктор Шремер, который навещал князя дважды в день. Он осмотрел ушибы, вправил вывих и велел наложить на руку и на лоб повязку с арникой.
Татьяна Пафнутьевна была тронута положением князя и расплакалась в передней, уткнувшись в свой лазоревый салоп, хотя за семь лет своего вдовства она успела много повидать в жизни. Иван Людвигович предрек, что наступил кризис, который должен разрешить ход болезни в следующие два-три дня. Доктор предупредил, что положение больного серьезно и что все, мол, под Богом ходим. Степан с Татьяной Пафнутьевной тотчас упали на колени перед едва заметной Казанской иконой в углу нумера и залились слезами.
Оба они просидели в креслах подле кровати князя более двух суток, не позволяя себе сомкнуть глаз. Степан то и дело варил кофе и истощил едва не три фунта этого изумительного напитка. И вот, когда однажды, далеко за полночь, оба они все-таки задремали, князь открыл глаза и обвел комнату осмысленным взглядом. Увидев подле себя спящих, он долго молчал, и лишь когда Татьяна Пафнутьевна почесала себе нос и приоткрыла правый глаз, промолвил:
— Ну вот, кажется, уж я и в себе… Начал чувствовать, как беспокоят клопы.
Слуга и сиделка вскочили, о сне уже не было и речи, — и оба они, пока разогревался бульон, сплясали импровизированную «барыню». Князь смотрел на них, глаза его смеялись. И вдруг он серьезно спросил:
— Долго ли я тут вас мучил, Степан?
— Третья неделя на исходе, барин.
— Степан, а не пересылали мне из Петербурга никаких писем?
— Не пересылали-с, ваше сиятельство. Ничего не было-с.
— Как же, Степан? Все три недели — совсем ничего? Это наверно?
— Как есть — совсем ничего-с. Да разве они там, в Питере, знают, что ваше сиятельство в Клину-с остановиться изволили?
— Изволил… Уж как изволил! Вот он, наш язык лакейский… — вздохнул князь и вновь оборотился к Степану: — Как же, Степан, я ведь еще в начале болезни послал в те нумера столичные, где стоял, известие с клинским адресом, чтоб все письма мне сюда переправляли.
— Вот оно как… Ничего, ваше сиятельство, не было-с. Потому, должно быть, что те, от кого вы изволите писем ждать, не знали адреса тех нумеров, из которых в эти-с нумера должны переправлять…
— Нет, Степан, знает она тот адрес, получал там от нее… дважды… нет, единожды.
— Тогда, должно быть, замешкались они там, в Питере-то, да и потеряли вашу просьбу с адресом… Они же народ без ответу, с них и спросу нет-с. Им за всё чаевые-с полагаются, а даром они не потрудятся.
— Конечно, даром они пальцем о палец не ударят… Ты совершенно прав, умный мой Степан… Ложитесь-ка вы отдыхать, утомились вы со мною, — задумчиво промолвил князь и отворотился к грязной затертой стене.
Утром он попросил у Татьяны Пафнутьевны зеркальце, поглядел на свое исхудавшее, заросшее и разбитое лицо, и печальное настроение его еще более усилилось.
— До свадьбы заживет, барин, — утешала его сиделка.
— Так думаешь, Татьяна Пафнутьевна? А мне кажется, свадьбу-то и отложить придется? Что за жених с перевязанной головою? Как с войны возвратившийся… Да и вправду — с войны! — ухмыльнулся. — Подай-ка мне бульону, — скорее хочу на ноги встать да и домой отправляться…
— Скоро, князь, вы нас покинете, — с невыразимой печалью подтвердила сиделка.
Пока князь кушал с ложечки, Степан и Татьяна Пафнутьевна скорбно и многозначительно переглядывались. Князь Николай Андреевич как будто и не замечал ничего, но как только отставили порожнюю чашку, сей же час подозвал к себе их обоих и соединил их руки.
— Вам же расставаться не велю, — твердо сказал он. — А уж где жить пожелаете — это вам решать.
Жених и невеста упали перед постелью на колени.
— Благодарствуйте, ваше сиятельство! Ах, барин, да ни за что вас не покинем сейчас, в таком положении-с! — воскликнул Степан. — Извольте, мы с вами останемся, мы оба! Нет, мы трое: у Татьяны Пафнутьевны мальчонка-с еще имеется… от первого брака. Вдовица она фельдфебелева.
— Как решите, — ответил князь. — Татьяна-то повитуха, значит, или мне приснилось?
В передней Степан и Татьяна Пафнутьевна начали перешептываться:
— Как есть, барин все слыхал, что мы говорили тут, пока он в бреду был.
— Должно быть, и про невесту его все слыхал!
— Ах, беда! Вот дернул меня лукавый за язык!
— Да что дернул, вы тихонечко говорили, я-то едва разобрала.
— Да он-то уж шибко чутливый… Ах, беда!
— Ладно-с, что за дело господам, о чем лакеи шепчутся! — махнула рукой фельфебелева вдовица. — Наше дело — его на ноги поставить да к невесте препроводить.
Лишь перед Вербным воскресеньем князь настолько окреп, что смог отправиться из опостылевшего ему Клина.

24.
Мари тем временем постоянно пропадала из дому. Пред родителями она отмалчивалась, а они уверены были, что их чадо проводит время если не у сестер, то в княжеской усадьбе, потому как слишком сильно скучает по своему князю: она была так бледна, так болезненно утонченна и погружена в себя, что иного объяснения ее поведению родители дать не могли, а расспрашивать не решались. Да и времени Великим постом у отца Василия было слишком мало, чтоб замечать и разбирать бесконечные причуды меньшой дочери. Анне Павловне же казалось, что она слишком хорошо понимает Машу, — мать вспоминала свою молодость и не тревожила девичьей души разговорами о слишком сокровенном. Маша считала, что для нее это благо, поскольку, если бы пришлось ей открыть породившим ее на свет все изгибы своего сердца, — о, какое горе причинила бы она им, да и себе! Все нынешние ее устремления были бы пресечены родительскою властию, она в этом была уверена, хотя и не решалась в этом себе признаться.
С первых же дней поста, после не совсем откровенной исповеди и принятия Святых Таин, Мари пребывала в состоянии вполне новом и перерожденном, но не в сторону добра... Все прежнее в ней умерло, а владела ею только одна мысль, только одна надежда, только одно чувство, — ее влечение к завладевшему ее душою иностранцу. Никогда еще с нею не случалось такой самозабвенной жажды самопожертвования, как теперь, и Маше казалось, что это — именно то, чего всю жизнь она искала и ждала. О князе Николае Андреевиче она думала часто, но с досадным и болезненным чувством, с болью вины и ложной обиды.
«Что ж с того, что он встретился мне раньше, чем Шарль? Ведь князь никогда не разговаривал со мною серьезно. Я постоянно видела, что я пред ним — неразумная девочка, до которой снисходят, которой желают покровительствовать... Ведь вот, он никогда не обсуждал со мною никаких серьезных вещей. Он никогда не говорил мне ни о парижском восстании, ни о венгерских бунтовщиках, ни о Гарибальди, ни о наших доморощенных заговорщиках, ни о смертных казнях. А уж о вере он вообще не сказал мне ни слова. Потому что я в его глазах еще ребенок, с которым можно говорить лишь о пустяках или... о глупых чувствах!.. Но — хватит, больше я не позволю над собою смеяться...» — досадливо размышляла Мари и даже топала ножкой от гнева. «И похоже, князь Николай Андреевич никогда не задумывается ни о чем серьезном, что происходит в мире! Почему он оставил службу? Почему он никогда не говорил с нами ни о благе отечества, ни о славянском вопросе, ни о прогрессе, ни о чем, что волнует сейчас всех образованных людей? Каковы его интересы? Путешествия, да псы, да охота? Как это недостойно образованного и умного человека! Вот почему я так мала перед ним! Ведь я простушка, труженица, а он — барин, живущий в свое удовольствие. Мы слишком с ним разные!» Она не сознавала, насколько она несправедлива по отношению к князю Николаю Андреевичу, ибо тщеславие начало ослеплять ее ум и память.
Отчего же так выросло в ней столь несоразмерное чувство собственной значимости и достоинства? — Маркиз Шарль де Шерами при каждой их тайной встрече за церковью показывал ей, как он боготворит ее и как высоко ставит ее мнение, возносил ее на пьедестал, пел ей оды и гимны с неподражаемым красноречием, льстил ей, превознося ее высокие душевные качества. (Добавим, что Шарль ни разу не похвалил ее красоту — точно не замечал ее вовсе, хотя Мари втайне желала, чтобы он заметил...) Зато все, что он говорил ей о ее самых лучших чувствах, было так тонко, так наблюдательно, так точно и красноречиво, что Мари отгоняла от себя истинную и скромную мысль, что все это льстиво, дешево и гроша ломаного не стоит.
Да и мысль эта была бы не совсем правдивой: Альфонс де Сильвупле, он же Шарль де Шерами, увлекся ее красотой почти до страсти, и все его выступления были искренни и рождены неподдельной страстью. Она одна была теперь предметом его стремлений. Только Мари не могла понять, зачем этот восторженный и набожный молодой человек настойчиво уговаривает ее совершить прогулку за пределами Великого, встретиться с нею в Ведьминой роще, куда ребенком она отваживалась ходить только вместе с несколькими сельскими мальчиками и девочками. Об этом месте среди крестьян ходили страшные предания о русалках и о девушках с перерезанным горлом... У Мари холодело в груди, когда кухарка Феня рассказывала зимними вечерами о Ведьминой роще, где за трясиной еще при Петре Великом сожгли себя с малыми детками несколько раскольничьих семей, и с тех пор на месте этом взялась властвовать всякая нечистая сила, заманивая в глушь одиноких путников. Мари не верила в лесную нечистую силу, но Ведьминой рощи бессознательно боялась.
Шарль как истинный француз рассмеялся, услышав от Мари об этих крестьянских преданиях.
– О, так это тем более интригующе! Ведь мы с вами, мадмуазель Мари, как люди просвещенные, не можем верить в такую нечистую силу... Потому что мы веруем в силу Христа распятого. Нам с вами будет интересно узнать, каков источник этих преданий. Скажите, Мари, ведь вам не страшно оказаться там... не одной, но с преданным вашим другом, и побеждать свои страхи именем нашего Спасителя?..
– Пожалуй, нет... Не страшно... В том смысле, что я не буду бояться привидений этих несчастных раскольников или русалок... Но...
Маркиз смотрел на нее умоляюще и ждал ответа.
– Но это неправильно будет... — (Он выразил еще большее недоумение). — Будет неправильно идти туда с молодым человеком.
– Да, вы правы! Вы совершенно правы! Я совсем забыл, что вы и я... Что между нами пропасть людских условностей, которые губят дружбу, разбивают самые высокие чувства и... и унижают человеческое достоинство... — глаза маркиза заблестели.
– Что вы, это не из-за условностей. Даже если никто об этом никогда не узнает, все равно это будет очень нехорошо и неправильно.
– Простите меня, мадемуазель... Я уверен, вы знаете, что есть добро, что — зло, и вы всегда поступаете правильно. Я забыл, что вы — девушка, что я недостоин сопровождать вас, если я не жених ваш и не супруг...
– Маркиз, что вы говорите? Вы же знаете, я вам сказала при второй нашей встрече, что я помолвлена... Хотя это пока тайна, но вам можно... вы должны знать... Я обещана, я дала слово.
– Но значит ли это, что мы больше не должны видеться и беседовать о том, что нас обоих так волнует!? — вскричал маркиз в неподдельном горе. — Значит ли это, что я теряю вас, приношу в жертву? Хотя именно благодаря вам я по-настоящему познал Господа, но должен отказаться от вас! О да! Я понял вас, мадемуазель Мари. Прощайте, прощайте! — маркиз горячо расцеловал ее руки и растаял, как дух, в апрельских сумерках.
С того вечера Мари не видела маркиза. Он исчез, не появлялся в церкви. Она говорила себе, что уверена в своей правоте, но между ее бровей залегла глубокая складка, глаза постоянно мрачно блестели, она высматривала его, ждала его на их условленном месте у церкви, где никогда не было посторонних глаз, она бродила по селу, она подходила к гостинице Жидова, о которой упомянул ей Шарль при первой встрече, но зайти туда не решалась. Так прошло пять дней, и Маша прожила за эти дни целые пять лет: столько огненных мыслей, которые давили ее, споря одна с другой, раздирали ее сердце. Мы не можем передать всей этой словесной сети, в которой запуталась ее душа, скажем только, что она обвиняла во всем себя, возвышала Шарля за его самоотвержение, она совершенно позабыла о князе Николае Андреевиче и вспоминала о нем как о сновидении, но не как о живом человеке, дыхание которого она недавно ощущала на своих устах. Теперь она готова была всем жертвовать ради маркиза: потеря его показалась ей невыносимой ношей, равносильной смерти.
Однажды поутру она написала записку, запечатала ее и надписала по-французски. Она тайком вошла во двор просвирниной избы, украдкой понаблюдала, дома ли просвирня, и убедившись, что та еще не вернулась из церкви, вошла в сени.
Курчавый первенец просвирни Филька замешивал тесто и одновременно качал ногою деревянную лошадку своей трехлетней сестры. При этом он что-то рассказывал братьям и гримасничал, отчего мальчики заливались смехом, а сестренка на лошадке просто визжала от восторга. Когда вошла Маша, дети повисли у ней на руках, продолжая смеяться.
– Филька говорит, будто у змеи есть уши! — кричали мальчишки. — Только уши у ней в голове. Это он в книжке прочел. Правда али нет? — допрашивали они. Но Маша точно не слышала и не понимала, о чем идет речь.
– Филька, выйди ко мне ненадолго, — произнесла Маша, задыхаясь, и лицо ее покрылось красными пятнами.
Она вывела Фильку даже со двора, и только у поленицы за чужим сараем вытащила записку из кармана.
– Письмо князю снести? — обрадовался Филька. — Князь воротился?
– Нет, Филька, князь не воротился, — тихо ответила Мари, — снеси не в усадьбу, а в постоялый двор Андрея Жидова, у часовни, знаешь?
Филька кивнул и взял письмо.
– Что-то не по-нашему тут написано-то, — свистнул он. — Кому отдать-то?
– Все написано, они разберутся. Просто оставь там... Хозяину.
Филька повернулся было, но оборотился и нахмурился.
– Так это не барину, не Николаю Андреичу?
– Нет... И с чего ты решил, что должно быть именно Николаю Андреичу?.. Зачем Николаю Андреичу?.. И ПРИ ЧЕМ ТУТ НИКОЛАЙ АНДРЕИЧ? — Маша почти прокричала последнюю фразу.
Филька нахмурился еще суровее и после паузы заявил:
– А что ж? Я, пожалуй, и не понесу.
– Как, Филька? Я ведь тебе двугривенный припасла, вот, возьми.
Филька с минуту глядел на двугривенный, потом самоуверенно уставился на Машу и повторил:
– А я вот, пожалуй, и за целковый не понесу. И за сотню не понесу. И за мильон. Ты, пожалуй, сама снеси, а я, пожалуй, и не понесу.
– Ах так! — Маша покраснела от гнева и хотела схватить Фильку за ухо, но курчавый мальчишка увернулся, свистнул и проворно скрылся в избе. Маша готова была разрыдаться от досады. «Гадкий мальчишка!» — твердила она, но совесть ее обличала, ох, как обличала ее совесть! Она точно бы отреклась пред Филькой от князя Николая Андреевича. Впрочем, Филька ничего наверное не знал об их помолвке, да и не мог знать. (Маша забыла, что визиты князя Кологривского в дом священника не были секретом для всего села).
«Это он по своей вредности, бесёнок! — сердилась Мари, — Хотел меня уязвить, обличить! Обличить? Но в чем?... Ведь я не нарушаю слова, у меня и в мыслях нет выходить за маркиза. Он мой добрый друг, и мое право — иметь друзей». До вечера пролежала она больною, с запискою на груди, и записка жгла ее, как холодная, ледяная змея.
Более всего эти дни Машу убивала мысль о том, что блестящий молодой человек навсегда покинул их захолустье, что она навсегда потеряла его чрез свои предрассудки, неуступчивость и недоверчивость к его благородству. Наутро Мари с запиской в кармане стала на Центральной улице, против входа в постоялый двор Андрея Жидова, который считался самой респектабельной гостиницей их торгового села. Это был большой двухэтажный дом с кирпичным первым этажом и бревенчатым вторым, с большими окнами и красными ставнями. Один из нумеров во втором этаже, как знала Маша, занимал господин, записавшийся как маркиз Шарль де Шерами.
Мари стояла под липой, на которой уже набухли душистые почки, за небольшой афишной тумбой, на которой были наклеены одинаковые объявления о начале ярмарки и о приезде итальянского цирка на Светлой неделе. Маша жадно глядела на крыльцо постоялого двора. Прохожие знакомцы кланялись ей, она рассеянно отвечала на приветствия, и ей приходила мысль покинуть свой пост, дабы не привлекать к себе внимания. Однако чувство еще более сильное, нежели стыд, удерживало ее.
Она видела, как важно на крыльцо вышел сам хозяин, Жидов, внушительных размеров переславской мещанин в длиннополом кафтане и в картузе, и стал с трубкою, облокотясь на перила. Мари очень хотела подойти к Жидову и передать записку для француза: таким образом она узнала бы, съехал ли постоялец из нумера. К счастию, Мари не решилась на такой отчаянный шаг: слишком известным лицом в Великом был ее отец-протопоп и все его семейство, и компрометирующие слухи мгновенно разрушили бы ее репутацию. Простояв часа три и не увидав Шарля, Мари вернулась домой, обессиленная и озябшая. Однако в сумерках она вновь вернулась на свой пост. Все окна во втором этаже постоялого двора были темными и нежилыми. «Его нет в Великом!» — думала Маша с горечью и все-таки не уходила со своего поста.
Маркиз, действительно, всю эту неделю неплохо проводил время в губернском городе, заняв там лучшие апартаменты в лучшем отеле. Он уже скучал по столице, однако ни на мгновение не выпускал Машу из своих помыслов. Он считал долгом чести довести это дело до конца, тем более, что до сих пор все шло по плану и сулило ему много удовольствия впредь.
В этот день, пробудившись в два часа по полудни, он ясно почувствовал, что пора умилосердиться над девицей и безотлагательно возвратиться в Великое. Тотчас он велел закладывать лошадей и отбыл туда, где его ждали с болью и слезами нетерпения.
Потому Маша не зря мерзла на темной улице: великолепный наемный экипаж подъехал к постоялому двору, когда Мари уже отчаялась и засобиралась уходить домой из своего укрытия за афишной тумбой. Альфонс, он же Шарль, еще не спрыгнул с подножки экипажа, как женская фигура в темном плаще до пят и в капоре, полностью скрывающем лицо, метнулась к нему и оставила в его перчатке смятый листок бумаги. Не успел Шарль одуматься, как женщина скрылась.
Перед сном, после бокала пунша, завернув роскошные волосы в папильотки, уже в постели маркиз раскрыл записку без подписи.
«Дорогой мой и единственный друг, простите меня! Простите.
Прошу Вас, не откажите мне в еще одном разговоре завтра,
 в седьмом часу по полудни, на известном Вам месте».
Шарль расцеловал маленький листочек бумаги и положил его под щеку, когда засыпал.

25.
Маша была счастлива тем, что он не покинул Великое. Исполненная надежд, с ясной улыбкой на лице, пришла она в глухой уголок за церковью. Однако ей пришлось дожидаться около получаса, и за это немалое время множество сомнений вновь раздавили ее радость. Шарль пришел с опозданием, наружность его была еще более привлекательною в ее глазах, чем обычно; усики его исчезли, и он казался почти отроком, из тех, кого за трогательное врожденное изящество называют хорошенькими. Завитые волосы блестели при заходящем розовом солнце, иностранный плащ развевался, как у романтического героя, и настроение его было новым и еще не понятным для Мари: прежде она никогда не видела его таким. Отрешенность и печаль в глазах, медлительность в беседе, переспрашивание самых простых ее слов лишили Машу всякого мужества. Она не на шутку испугалась:
– Друг мой (позвольте мне вас так называть)... Вы за что-то обиделись на меня? Я вас чем-то огорчила? Вы пропадали так долго!
Он молча покачал головою.
– Тогда я надеюсь, вы печальны не из-за меня?
Вновь грустное молчание.
– Мсье Шарль, если бы вы знали, как мне не хватало наших с вами бесед!
Молчание. Маша все больше пугалась того, о чем она отваживалась говорить этому иностранцу, которого совсем еще не знала. При каждой встрече он говорил только о серьезном и важном для него и избегал чувствительных разговоров о себе или о ней. Она знала только о его необычайно горячем религиозном настроении, о сложных отношениях с отцом, от которого он унаследовал титул, о том, что будущее его всецело зависело от того, насколько он сумеет угодить своему отцу. Больше ничего Маша не знала, хотя жизнь Шарля была предметом ее постоянных размышлений.
– Мсье Шарль, если вы еще не изменили своих намерений... если желание ваше все еще... Словом, я прошу вас сопровождать меня на прогулку в Ведьмину рощу, — выпалила Маша заготовленную фразу. Ей хотелось сквозь землю провалиться, но она внимательно наблюдала за его лицом. Ни один мускул не дрогнул, ни радость, ни восторг не отразились в его глазах.
– Вы можете быть уверены, что в моем лице вы найдете самого преданного спутника и надежного товарища в этом задуманном вами предприятии, — Шарль почтительно склонил пред Машей завитую голову, поцеловал ей руку и продолжал, — А теперь, к сожалению, мне необходимо покинуть вас. Я готов сопровождать вас, когда вам будет угодно... и удобно.
– Так значит, завтра? — робко спросила Мари. — У вас будут важные дела? А завтра воскресенье. Я непременно должна отстоять обедню и потрапезничать вместе с отцом и матерью. Не ранее часу по полудни.
Они условились встретиться у дороги, ведущей в Ведьмину рощу, маркиз еще раз благоговейно прижался губами к девичьей руке и удалился, овеянный облаком невыразимой печали.
В тот вечер Мари расспросила отца о призраках Ведьминой рощи. Отец подтвердил, что самосожжение раскольников в начале прошлого столетия — исторический факт, дурная же слава Ведьминой рощи в настоящее время основывается на том, что место это — слишком глухое и безлюдное по причине того, что его перерезает опасная и коварная трясина, скрытая от глаз путника слоем рагоза и ряски. Еще в стародавние времена неопытных путников засасывала эта трясина, и за то, что в роще бесследно пропадали люди, народ и прозвал эту рощу Ведьминой, населив ее русалками, лешими и ведьмами. Место это опасно еще и тем, что там порою скрываются беглые ссыльно-каторжные, которым удалось улизнуть с Владимирского тракта по пути в сибирские остроги. И этим беглым арестантам ничего не стоит спрятать навеки на дне трясины лишних свидетелей своей вольности.
Когда Мари поднялась в светелку, она не зажигала огня и вглядывалась в ночь, в ту сторону, где темнела Ведьмина роща. Из барского парка и, по-видимому, из рощи доносилось страстное птичье многоголосье. «Совсем не страшно, — думала Мари, — подумаешь: если какой каторжник и убежит с Владимирки раз в тридцать лет... Заклеймили хорошее место! Мы просто возьмем большие палки и будем осторожно идти, чтоб не попасть в трясину. Нет, ведь не рощи я боялась поначалу! Я его боялась! Я ранила недоверием своим его чистую душу. Не оттого ли он так опечален? Буду ждать, что он сам откроется мне. Господи! Хотя бы он поговорил со мной! Терпеть это и ничего не знать выше моих сил!..»
Альфонс, он же Шарль, как раз в этот миг тщательно закручивал свои великолепные волосы на папильотки и самодовольно беседовал с своим отражением в овальном зеркале:
– Ну что ж, сиятельный маркиз де Шерами! Он же сиятельный маркиз де Сильвупле с поддельным паспортом! Он же сын промотавшегося пьяницы-ветеринара Жана Дюгардана из Карентана, недоучившийся школяр Альфонс Дюгардан! Вы делаете успехи, за что бы вы ни взялись... Если не считать вашей карьеры провинциального ветеринаришки. Тут вы провалили все планы вашей доброй матушки... (То-то была бы у вас веселая жизнь, последуй вы добродетельным ее советам!) Зато в остальном вы парень не промах. Ну что вам в жизни не удавалось? Не припомните? И я не припомню. Фортуна поцеловала вас в колыбели, прямо в ваше прекрасное чело. Как? Вы смеете возражать?
Альфонс очаровательно улыбнулся своему отражению.
– А разве и эта милейшая девушка — не доказательство моему наблюдательному утверждению, а? Разве ради вас она уже не готова на самые страшные подвиги и жертвы? А ведь она недурна! Прямо скажу: редкостно хороша. Что ж вам стоит завтра же, во время прогулки в Ведьмину рощу, под фанфары и бубны триумфально завершить свое маленькое предприятие? Ведь чего вам стоит устроить поджидающую у рощи колесницу? Чего легче — сделать так, чтоб у этой девушки после такой прогулки не было пути в родной дом!..
Наливая воды в фаянсовый таз, Альфонс презрительно поморщился:
– Фи, как вы грубы, Альфонс Дюгардан! Вы настоящий плебей! У вас нет никакого вкуса к жизни. Завершить столь чудесное, столь ароматное приключение так скоро, сорвать такой благоуханный цветок — и где? В Ведьминой роще? Скомпрометировать эту голубку без всякой борьбы за ее сердце! Фи, как это плоско и неумно. Вот по слухам жених ее должен прибыть со дня на день. А это не кто-нибудь, а единородный сын блистательной русской княгини, преуспевающей и в политике, и в магнетизме, и в многоразличном разврате, и во всем подобном. Не желаете ли с ним вступить в невидимый и невиданный поединок за сердце девицы? Тогда посмотрим, к кому полетит эта голубка! Вот это — игра! Вот это — ставки! Вот это — азарт! Вот это предприятие!

26.
На следующий день в условленный час Мари отправилась в своем длинном плаще и просторном капоре за пределы села. Низко наклонив голову, она все-таки наблюдала, насколько ее собственная фигура привлекает внимание встречных обывателей. В последнее время она стала как никогда мнительна. Но при всей своей болезненной подозрительности она отметила, что никто не остановился и не поглядел ей вслед. Дойдя до рощи, она с болью поняла, что маркиз вновь заставит ее ждать. Прошло без малого десять минут, как он появился — с тростью, в черных высоких штиблетах и в широкополой шляпе, — но Мари успела так истерзаться, что решилась высказать мягкий упрек за его опоздание:
– Мсье Шарль, мне вновь пришлось дожидаться вас!..
– Простите, но я пришел точно в условленный час, — ответил он, взглянув на свои золотые часы с музыкой. — Это вы пришли несколько раньше условленного.
– Это оттого, что у меня нет собственных часов, — вспыхнула Мари. — Простите меня, и забудем это недоразумение.
Он строго кивнул и предложил ей руку, но Мари была поначалу так обескуражена своим промахом, лицо ее так пылало, что она отвергла его галантное предложение и пошла несколько в стороне от него.
Первым делом она нашла себе длинную палку, которая служила бы ей посохом, если случится забрести в трясину. Маркиз же пользовался своею щегольскою тростью. В роще было солнечно и довольно светло, хотя несколько сыро и прохладно; кое-где еще белели островки снега. Мари плотно куталась в плащ и трепетала от волнения. Шарль, по мере того как они углублялись в рощу, мелом ставил метки на стволах и вслух замечал все особенности места. Маша старалась запоминать их:
– Вот упавшая осина, вырванная из земли с корнями. Вот муравейник между корнями... Вот еще какое-то упавшее и совершенно мертвое дерево...
Вскоре все эти приметы трудно было и запоминать.
– Представьте, как было бы замечательно, если бы мы обнаружили здесь следы того гигантского костра!
– Какого костра?
– На котором сожгли себя эти фанатики вместе с детьми, еще полтора века назад! — воскликнул Шарль.
– Они сожгли себя не на костре. Это бывало обычно в срубах, знаете, в русских бревенчатых избах, где они запирались от властей, — пояснила Мари. — Говорят, здесь, за трясиной, раскольники устроили свое тайное поселение, где молились Богу по-своему. Но кто-то их выдал, они узнали, что государевы солдаты движутся в их сторону, чтобы забрать их отсюда, и обложили заготовленным хворостом свои избы. Когда государевы слуги добрались до них через трясину, все поселение уже полыхало: крики, визги горящих людей, чад и дым и запах горелой человеческой плоти!.. Это было так ужасно, что солдаты бросились прочь, не разбирая дороги, и многие из них погибли в трясине. С того дня люди и стали называть эту рощу проклятым местом. Отец же мой говорит, что и прежде роща была священной рощей язычников, где они совершали свои нечистые жертвы... Человеческие, конечно.
– Ну же, Мари, будем искать следы этих срубов. Я не успокоюсь, пока не найду их.
– Но ведь это за трясиной. Как же нам перебраться? Мы же неопытные, — Маша с трепетом произносила это «мы».
– А на что молитва? На что вера? — воскликнул Шарль. — Мари, как мне близки эти подвиги ваших русских раскольников! Как я понимаю их! Я поступил бы точно так же! Вот почему мне хочется увидеть вещественное подтверждение того, что почти в наше время такое еще может случаться! Надо найти эти следы! — Я имею в виду следы этих жертвенных срубов. Знаете, я хочу стать мучеником! Нет, слово «хочу» — глупо: как этого можно хотеть? Это просто какая-то непоколебимая уверенность, что так со мною и будет, что иначе и быть со мною не может. У меня есть какая-то врожденная тяга к страданиям. Я порою сам их себе создаю.
Мари глядела на него большими глазами и жадно ловила каждое его слово, произнесенное с отрешенным, возвышенным воодушевлением.
– Как вы глядите, Мари! Вам это тоже знакомо. В этом мы с вами схожи. В этом скептическом веке таким фанатикам, как мы с вами, очень трудно жить. Мы чувствуем себя не более чем прохожими странниками. Как вам кажется?
– Да, да, — согласилась она горячо. — Мне нигде нет покоя, я от него умираю! Я и живу для того, чтоб разрушать покой вокруг себя. Все мне говорят, что это ужасно дурно с моей стороны.
– Они все, все ищут покоя и внутреннего благополучия. Это путь всякой заурядности, — продолжал Шарль. — Они глядят — и судят обо всем — будто сквозь решетку своей обыденной темницы. Они видят клочок неба в клеточку и злобно возмущаются, когда говоришь им, что небо не в клеточку, а чистейшего синего цвета, что оно безгранично, что вокруг него нет никакой рамки. Они злятся, они ненавидят, они осуждают на казнь, если не соглашаешься видеть вместе с ними этот ограниченный клетчатый кусок мироздания. Они готовы забить тебя камнями и гонят тебя, как шелудивого пса. О жизнь, жизнь!.. На это ли я надеялся, когда знакомился с жизнью!
Шарль замолчал и стал печален. Это уже знакомое Маше облако непроницаемой печали он сохранял вокруг себя, даже тогда, когда они дошли до трясины и двигались медленно, по кочкам, среди рагоза и ряски, под которыми таились мрачные цепкие бездны. Шарль не обращал на Мари никакого внимания и лишь изредка оборачивался к ней, чтобы, не глядя, предложить ей руку, когда ей предстояло перепрыгнуть с кочки на кочку. Мари отказывалась от его руки, потому что не на шутку испугалась его бунтарской пламенной речи и потому что не хотела выглядеть слабой и неуклюжей. Она грациозно справлялась с самой трудной частью пути, не путаясь в юбках и в полах плаща. Шарль вскоре вовсе перестал подавать ей руку, видя, что она справляется сама, и так долго не глядел на нее, что Мари уж было подумала, что он вовсе забыл о ее существовании. Между тем путь их длился довольно долго, солнце склонилось к закату и в роще начало смеркаться. Со всех сторон пели малиновки.
— Прошу вас, вернемтесь! — воскликнула Мари. Ей было тяжело находиться рядом с своим спутником: она решительно не понимала его настроения, она с тоскою думала о родителях, которые сейчас, должно быть, ищут ее. В то же время она желала продолжать путь с маркизом, но только в том случае, если он будет более общителен и ласков с нею.
— Вы уже не хотите искать раскольничьи срубы? — резко оглянулся он, — Боитесь лишить родителей покоя?
— Да... я сказала им, что иду... в усадьбу князей Кологривских, — запинаясь, ответила она. — Да и темнеть начинает. Боюсь, мы не выберемся до темноты и не разглядим наших отметин и примет.
— Боитесь, что придется заночевать в лесу, над трясиной? — вновь сурово спросил Шарль. — А я, видите, даже спички взял. Вон, у вас и губы дрожат от холода. Надо развести костерок и погреться.
— Нет! Нет! — почти закричала Мари. — Вернемтесь, прошу вас Христом Богом! Не будем задерживаться!
— Значит, вы испугались, что мы здесь заночуем? В таком случае, не стоило и начинать искать эти жертвенники пламенной веры! Впрочем, вы же княгиня!.. Конечно, для князя вы будете стараться быть достойной спутницею; как Диана, будете охотиться с ним, научитесь метко стрелять из ружья, ходить по болотам в высоких сапогах, с ружьем и ягдташем, с ножами у пояса, ночевать с ним в лесной сторожке и хранить огонь в очаге!..
Маша застыла как вкопанная. Почему маркиз мог знать тайну, которая касалась только ее и князя Николая Андреевича? Впрочем, Шарль говорил с такими горящими глазами, так пламенно, что Маша приписала его слова исключительно вдохновению. Шарль резко повернул, прошел мимо Маши назад, в сторону села, слегка отстранив ее со своего пути. Она бросилась за ним. Он прыгал по кочкам, не оборачиваясь. «Что с ним случилось? Вот он каким может быть! Он во мне разочарован! Убедился, что я пугливая, трусливая, скованная цепями предрассудков маленькая девчонка... Он рассчитывал найти во мне что-то другое!» Это так ранило Машу, что она побежала за ним, глотая выбегавшие слезы. Все ее существо стремилось оправдаться в его глазах еще большею слабостию. Она вскрикнула и пошатнулась, точно поскользнулась на кочке. Шарль бросился к ней, поддержал ее и подал руку, чтоб уже не отнимать.
– Я подвернула ногу, — грустно-грустно прошептала Мари и не двигалась с места. — Видите, я вам только обуза, я совершенно не гожусь для подвигов, о каких вы давеча говорили. Да и раскольников я, признаться, не уважаю так, как вы... Ведь их жертва была вовсе не за Христа, а за персты да за буквы!
– Мари, нужно спешить, постарайтесь сделать шаг, — не обращая внимания на ее слова, приказал Шарль.
Маша сделала вид, что идти ей трудно и больно, но все-таки тихонько пошла рядом с ним. Рука маркиза была суха и холодна, словно в тот момент в ней не было ни жизни, ни енергии. И вдруг Мари, не понимая, зачем она это делает, остановилась и что было сил обеими руками стиснула кисть его руки, так что послышался хруст костей, и искаженное от усилия лицо ее побагровело. Она постепенно увеличивала силу тисков и при этом вглядывалась в выражение его глаз. Сначала он выразил только изумление, потом понял ее прежде, нежели она сама поняла себя, и радость полной победы молнией проскользнула по его лицу.
Внезапно она отбросила его руку и продолжала пристально наблюдать за его лицом. Это означало, что он внушал ей сильную страсть, с которой она уже не могла справляться и скрывать ее за детскими поступками.
Она не знала, что теперь должно последовать; она сознательно причинила ему сильную боль, вот и кисть руки его вся посинела и онемела, но он промолчал, как статуя. Тогда Мари, будто бы бросаясь в холодную воду, быстро поцеловала его, — точно поцеловала уста мраморной статуи. Над трясиной заухала выпь, и Мари испугалась: должно быть, это предупреждение о гибельной опасности!.. Но вновь поцеловала его в губы, уж гораздо сильнее, и, казалось, что-то человеческое и живое было теперь ей ответом. Как это было страшно, как отнимало силы, как лишало ее воли, но Маше уже поздно было останавливаться. Маркиз решил, что пора ответить и ему на ее вызов, чтоб влить в нее положенную дозу смертельного яду; он обхватил ее и поцеловал так, чтобы она никогда не забыла об этом.
— Как ты прекрасна, о, как ты хороша, — прошептал он, словно давно-давно сдерживал свое восхищение ею. Ноги ее потеряли всякую способность к передвижению; Шарль подхватил ее и продолжал обратный путь с своею прекрасною ношей.
Она по-детски верила, что ничего худого с нею не может приключиться, и Провидение, ее наказывая, все-таки бдительно хранило ее. Маркиз, хотя и был пьян молодым вином своего нового приключения, спешил прочь от гибельного места, ибо наступавшая сырость и темнота гнали его к теплому цивилизованному жилищу, к ужину под светлою лампою и к горячему пуншу в постеле. Да и не был он настолько ослеплен, чтобы так быстро свернуть увлекательную игру.
Темнело быстро, и маркиз то и дело выискивал памятные приметы в роще. Мари, прижавшись головкой к его плечу, напоминала ему об них. Это постепенно приземляло ее мысли и возвращало к действительности. Выйдя из рощи, Маша и Шарль остановились и робко обнялись напоследок.
– Прощай, — прошептал он, — когда я увижу тебя еще?
– Не знаю! — отвечала Мари с бесконечным страданием в голосе, — Эту неделю перед Страстной у нас дома будет столько дел! А я не могу тебе писать.
– Да, да, не можешь... Я думаю, они все осудили бы нас и забросали бы камнями. Но можно условиться...
– Да. Ты знаешь наш дом? За ним, у самого забора, растет старый-старый вяз. Его ни с чем не спутаешь, — там только он один такой старый и дуплистый. У корней там дупло. В детстве мы с братом и сестрами играли в почту и бросали туда письма. Смотри туда каждый день!
– Я буду писать тебе, — ответил Шарль. Он вновь был сдержанным и грустным. Такая чистота была в его поступках и во взгляде на нее! Он отпустил ее вперед и долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за первыми домами. Она шла, пошатываясь. Подол ее был сырым и покрылся зелеными разводами от молодой болотной травы.

27.

Отец и маменька встретили ее упреками, и это было ново для нее. Анна Павловна высказала Маше, что невозможно молодой девушке, невесте, так отбиваться от родительского дома, даже если она тоскует по своему нареченному, на что Мари скривила безмолвную ироническую улыбку, спрятав лицо. Матушка напомнила ей, что завтра к полудню приедет портниха завершить подвенечное платье, и что завтра Маша не должна никуда уходить со двора. Мари с жадностию проглотила ужин — так она устала и проголодалась, — и поднялась в светелку. Там она продолжала обдумывать все, что с нею сегодня произошло. Ей было ясно одно: француз ее любит, и этим объяснялось его недавнее исчезновение и его мрачное настроение. Он боролся с собою, потому что... потому что это безнадежно. Мари — невеста, он иностранец и аристократ, его надменный и строгий отец, без сомнения, будет против них. Сам Шарль всецело зависит от отца. Все это невозможно и безумно! Открытие это принесло ей не радость, а страшную муку. «А я-то, я-то? Получается, что я люблю? Ведь это я, я виновата, что все так обернулось сегодня. Это все я устроила, он же хотел оставить меня в покое и не вставать на моем пути. Боже мой! Боже мой! Что я натворила! Что теперь будет? Что я скажу Николаю Андреевичу?»
Мари вспомнила о князе с жалостью и болью. Но кто сказал, что с Николаем Андреевичем уже все решено? Ведь он уехал в Петербург и не возвращается уже столько недель, и так давно не пишет ни слова. Да и лакея своего Степана вызвал к себе. Не известно, когда и возвратится, да и возвратится ли? Скорее всего, мать его, княгиня, не дала им своего благословения, и он не решается идти против ее воли. А, возможно, он успел найти себе более подходящую партию! Мари никогда не бывала в столице, но знала от матушки и из книг, что зимой в Петербурге собираются самые блестящие, богатые и прекрасные невесты со всей России, а князь Кологривской вхож в высшие круги света. Подумав об этом, Маша даже застонала от боли, но вспомнила о Шарле. «Вот к Пасхе все и разрешится! Господи, сделай так, чтоб мне не делать выбор самой! Сам мне все подскажи!»
Весенняя ночь, наполненная птичьими голосами и звуками приближающегося лета, принесла Маше неизведанные мучения: этот поцелуй на трясине отравил все ее существо новою для нее болезнию. Когда внизу пробило трижды, девушка встала и вылила на себя прохладной воды из фаянсового кувшина для умывания, а потом долго сидела у отворенного окна и, смиряясь, дрожала от холода.
Утром, встав поздно, когда батюшка возвратился после заутрени, она начала спускаться в столовую, где отец с матерью пили кофей, и с лестницы услышала слова:
– Знаешь, Анюта, а француза-то этого сегодня не было в церкви... Или итальянца?
– Он француз, — с готовностию отвечала Анна Павловна, — прибыл из Петербурга. Между прочим, титулованная особа, даже что-то вроде маркиза. Говорят, богат, как Ротшильд. О нем здесь уже все знают. Намедни Авдотья Прохоровна, молочница, сказывала... (Она молоко носит Жидову на постоялый)… Так вот, французик этот остановился у Жидова, еще перед самым постом, и живет совершенно уединенно, никого не посещает и выезжает лишь изредка.
– Зато в церкви бывает почти на всех службах. Очень набожен, — заметил батюшка.
– Да вы говорили, батюшка... Что же, он не иноверец?
– А кто его знает? Ни разу ко мне не подошел. Молится усердно, но не крестится. Больше всего похож на восторженно-набожного католика. А, впрочем, кто его знает...
– И какие у него могут быть дела в Великом, коли живет отшельником? — продолжала матушка. — Высшего света у нас нет. Должно быть, в окрестностях дело? Но помещики все разъехались, и рано им пока возвращаться в деревню.
– Известные у него дела, сердечные, — пошутил отец.
Маша стояла на лесенке ни жива ни мертва.
– Должно быть, какая-то Фёкла или Акулина, или купеческая Полина держит его в нашем тихом уголке, — насмешливо отвечала Анна Павловна.
Маша перевела дух и подумала: «Пересуды, пересуды! Даже в доме христианского пастыря одни пересуды! Какое людям дело до приезжих незнакомцев? Почему они знают, как должно себя вести? Пьет человек да безобразит — его непременно все осудят; живет уединенно и благочестиво — осудит даже священник!»
Прежде чем сесть с родителями за утренний кофей, Маша вернулась к себе и написала на своем старомодном французском:
«Милый Ш., я доподлинно узнала, что о тебе в Великом
отовсюду слухи. Тебе нельзя здесь оставаться!
Придумай что-нибудь, не приходи больше в церковь,
 не ищи со мной встречи, поселись в другом месте!
Но есть другой путь: объявись, откройся моему отцу, прими православную веру и... ты сам знаешь лучше меня.
 Пусть тебе подскажет сердце. Будь счастлив, моя радость, моя жизнь, мой ангел, мой друг».
Маша вышла в палисадник через заднее крыльцо и опустила записку в дупло старого вяза.

Не успела она допить свой кофей, как из Переяславля приехала модистка, помогавшая Маше шить приданое. Сегодня дело шло о подвенечном платье, которое было почти готово. Машу тотчас заставили примерить его, модистка заколола в нужных местах булавки и надела на Машину голову вуаль. Девица была безучастна и исполняла все требования модистки точно по принуждению. Наконец, все было готово, и модистка велела Маше повернуться к зеркалу и высказать свое мнение. Маша обернулась с сумрачным лицом и увидела в зеркале белый призрак в богатом платье с черным, как у эфиопа, страшным лицом и мрачно сверкавщими глазами. От неожиданности и от испуга Маша вскрикнула, закрыла лицо руками и потеряла сознание. Маменька и модистка бросились приводить ее в чувство при помощи флакона с солями. Придя в себя, Мари все еще оставалась испуганною и с полчаса вовсе не могла говорить. Никому она не объяснила причины своего обморока, хотя прежде она бы все рассказала отцу и послушала его толкований.
Так протекли еще несколько дней, полные слез, одиночества и писания писем, которые исправно дважды в день отправлялись в дупло старого вяза. Рано утром и в сумерках вытаскивались письма от маркиза и внимательно прочитывались. На следующий же день он написал, что внял предупреждению Мари и съехал из нумера. Теперь Шарль поселился на постоялом дворе в Кудинове, — в том самом придорожном сельце со станцией, в десяти верстах, где Маша с князем ночевали во время метели. Маркиз писал, что кудиновской постоялый двор настолько плох, насколько может быть только в России. Шарль горько посетовал, что у себя на родине он и представить себе не мог такой грязи, таких многочисленных тараканов и злых клопов и такой дурной пищи, как в этом живописном Кудинове. Вина порядочного там нет вовсе, так что вином придется запасаться своим, в Великом. Впрочем, что все это значит? Он уж давно со всем этим примирился и готов жить так, сколько будет угодно Мари... Та закрыла глаза на откровенные капризы своего самоотверженного друга и еще раз напомнила Шарлю, что есть и второй путь. Шарль обещался обсудить это при личной встрече. Так прошло шесть томительных дней, которые были трудны для обоих, но по разным причинам.
В Вербное воскресенье пришло сильно запоздавшее из-за весенней распутицы письмо от князя Кологривского, отправленное из Клина. В нем он сообщал, что несколько недель провел в Клину, будучи серьезно нездоров, так, что не мог и писать, но теперь здоровье его окрепло, и он со дня на день отправляется в путь, к своей возлюбленной нареченной невесте. Хотя, по слухам, дороги сильно развезло, так что путь обещает быть долгим и непредсказуемо трудным. «Не имея от тебя, Машенька, ни одного известия за столько недель, я испереживался, — писал князь, — боясь за твое драгоценное здоровье и за твое нежное юное сердце. Но к Пасхе я увижу тебя, и только этой минуты и жду, только о ней и помышляю».
Маша многажды перечла письмо, и горькое раскаяние пронзило ее: оказывается, князь был болен, а она позволила себе помыслить о нем столь несправедливо и предпочла совершенно забыть о его существовании. Но что теперь было делать, когда так много изменилось со дня их последней встречи, и она уже не та Маша, которая провожала князя в Петербург?..
Долго думала Маша, но запуталась еще больше. Она опустила в дупло записку для Шарля, в которой просила его о встрече в Ведьминой роще. По ее мнению, встреча эта должна была многое разрешить.
В понедельник на Страстной Мари явилась в Ведьмину рощу, и Шарль уже поджидал ее там. Они так долго не виделись, — целые восемь дней, — и не могли наглядеться друг на друга, хотя и смотрели как-то исподволь, не откровенно, потому что еще стыдились друг пред другом своей страсти. Мари начала разговор первой и вновь перешла на вы.
– Мсье Шарль, князь Кологривской уже едет сюда. Он будет здесь со дня на день. Вы знаете, что через две недели должна быть наша свадьба. Я думаю, что вам лучше больше не видеться со мною и забыть обо мне.
– Я сделаю все, как вы желаете! — воскликнул маркиз. — Я готов сию же минуту исчезнуть и скрыться, я уеду на родину... Как же иначе? Я не эгоист, я не разрушитель чужого счастья... То есть как — чужого?.. Ваше счастье — это мое счастье, Мари! — глаза маркиза засверкали слезами. — Прощайте, Мари! — Шарль протянул ей свою узкую ладонь, которую недавно она сжимала здесь со всею силою болезненной страсти. Взглянув на эту руку, Маша коснулась ее и прижалась к Шарлю, внезапно зарыдав от давившего ее горя. Он утешал ее, как сестру.
– Я не пущу тебя! Я не могу! Почему все в жизни так несправедливо? — сетовала Мари. — Зачем я встретила вас? Зачем — тогда, когда уж дала слово князю? Зачем я все еще продолжаю любить и его тоже?
– Так вы любите и меня, Мари? — воскликнул он.
– Неужели вы ничего не видите! — горько посетовала она. — Вы думаете, я бы так обращалась с вами, если б не любила вас? Была бы я такою бесстыдною, как теперь? Но я ничего не могу с собою поделать, я день и ночь думаю только о вас, мне так жаль вас... Я с ума схожу из-за вас! — призналась она в том, что он давно уже знал раньше ее.
– Если я исчезну, вы будете покойны и счастливы? — спросил он. — Но я тоже вам скажу, что люблю вас, с того мига, как увидел. Тогда я понял, что погиб... Вы сами знаете, что у меня отец... Но что мне в том? Я непременно поеду к вашему отцу и открою ему свое сердце, я приму вашу веру, я буду просить вашей руки. А вы сами выберете: или князь, или я. Все дело только в вас, Мари! Я же сделаю то, что считаю правильным. А остальное зависит от вас. Я непременно, даже очень скоро поеду к вашему отцу. Даже завтра.
– Нет! Подождите, пока приедет князь. Я не могу нанести ему удар в спину.
– Конечно, Мари, вы очень благоразумны, — польстил маркиз, хотя вовсе так не думал.

28.

В Страстную среду на вечерне пели ...Ни лобзания Ти дам, яко Иуда... Маша плакала, думая о перипетиях своей судьбы, чувствуя себя самым несчастным человеком на белом свете.
Когда семейство сидело в столовой под приглушенной лампой и ужинало житною кашею без масла, в сенях тревожно задергался колокольчик. Мари вскочила и побледнела. Через мгновение вслед за Феней вошел князь. Он снял шляпу, голова его была перевязана, как у раненого воина, рука висела на перевязи, лицо было худо после болезни, роскошные русые волосы коротко острижены... Он напоминал солдата, вернувшегося после тяжелого боя. Родители Маши вскрикнули от неожиданности, а с Машей в одно мгновение свершился в своем роде переворот. Жалость и сострадание пронзили ее, когда она увидела родное лицо таким бледным и больным. Жестокое раскаяние в одно мгновение напомнило ей, как дерзала она думать о молчании Николая Андреевича, и мигом она очутилась рядом с ним — точно какая сила бросила ее к нему, — заключила его в объятия и дала ему лобзание по непосредственному сердечному порыву. В тот момент она не задумывалась, что лобзание ее было по существу Иудиным, и была совершенно искренна. Князя усадили за стол, к чаю. Он рассказал, как был болен по пути в Великое. Все Чудотворские и кухарка Феня плакали, слушая его рассказ. Затем князь рассказал, с какими приключениями пробирался до своего имения по половодью и распутице, как коляска несколько раз застревала в грязи, в каком нетерпении он проводил вынужденные остановки на станциях и постоялых дворах. Маша как-то очень внимательно к нему приглядывалась, прислушивалась и больше молчала.
На все вопросы князя об ее жизни она отмалчивалась или отвечала односложно, глядя на него полными слез глазами. О ней за нее рассказывали родители: как она пропадала из дому, гуляла по парку в усадьбе и сильно, слишком сильно тосковала, так что игла валилась у ней из рук и работа над изготовлением необходимого приданого шла крайне медленно. Тем не менее, все уже сделано, на Пасху модистка привезет совершенно готовое подвенечное платье. Слушая рассказ о самой себе, Маша не могла удержать слез.
Вся эта сцена была для нее большою неожиданностию, хотя она и ожидала ее с болью все эти дни; это уж слишком тяготило ее. Прощаясь, князь Николай Андреевич уговорил родителей отпустить Машу в усадьбу на завтрашний обед, и разрешение было получено.
Ночью Мари обдумывала вечернее происшествие. Двоящаяся душа ее склонялась к тому, чтоб обвинить во всем если не князя, то фатум, в который теперь ей очень хотелось верить. На этом она решила стоять и завтра при встрече с женихом наедине: она собиралась уже признаться ему во всем.

Явившись в усадьбу, она прошла мимо доложившего о ней Степана, едва удостоив его взглядом, хотя прежде всякий раз позволяла себе обменяться с ним шуткою. С важным видом она прошла в столовую и села на предложенное ей место за столом напротив князя. Эта важность чрезвычайно шла к ней и придавала ей вид умного ребенка, знающего себе цену.
Они обедали вдвоем. Пока князь рассказывал Маше новые подробности своего неудачного обратного путешествия, она сохраняла свое важное молчание и глядела перед собой. Князь приглядывался к ней и замечал в ней что-то новое, прекрасное и еще не знакомое ему. Она вдруг прервала его рассказ замечанием:
– А что же вы в Петербурге делали? Должно быть, вы искали место службы, чтобы не жить праздным барином?
Князь точно не заметил сарказма в ее голосе.
– Прежде всего, я поговорил с княгиней, и было еще несколько небольших дел по имению и по наследству, которые я и уладил, как раз вовремя...
– Вы даже не писали мне об этом... подробно. И я так поняла, что мать ваша была не в восторге от вашего заявления о намерении вашем взять в жены... меня. Вы даже не называете ее своею матерью, будто у вас и язык не поворачивается.
В голосе Маши с самого начала слышался металл, и это напугало князя.
– Потому я и не писал тебе об этом обстоятельно, Машенька, чтоб ты не огорчилась, будучи здесь одна, без меня.
– Так стоило ли вам, Николай Андреевич, ездить в Петербург, коли вы знали свою мать и предполагали, как отнесется она к вашему решению?
– Я думаю, Машенька, что все-таки стоило ехать. Я, поверь мне, сделал все возможное, чтобы это было решено миром. Мне удалось добиться того, что княгиня на словах не возражала против моего шага и предоставила мне все решать самому.
– И вы можете обещать мне, что я, став вашею женою, не подвергнусь преследованию со стороны княгини? Не буду ею обижена или осмеяна в глазах света, в глазах нашего окружения?
– Машенька, — грустно улыбнулся князь, — вот какие мысли тебя мучат все это время! Как жаль, как это худо, что я задержался так надолго в Клину! Отбрось все эти мысли! Не бойся ни княгини, ни, тем более, света: какое нам до всего этого дело? Мы с тобою заживем в нашем родном Великом, подле родных нам и близких людей, княгиня и не будет вмешиваться в нашу жизнь.
Маша нахмурилась и промолчала, вращая вилку в тарелке.
– Похоже, что моя Машенька не рада этому? — продолжал князь миролюбиво. — Ведь не ошибся же я в своей любимой? Ведь не рвется же она в столицу, не желает же она вкусить прелестей лицемерного и опасного света, когда сама станет княгинею?
Маша подняла глаза и взглянула на князя как-то сверху вниз:
– Нет, князь, вы не ошиблись. Вы очень мудрый! Вы сами успели познать этот лицемерный, и подлый, и дурной... как сами вы говорите... свет, и вы теперь очень легко распознаете людей. Простецов вы сразу видите. Да, я не хочу быть светскою дамою, я не хочу жить в столице и никогда бы не променяла своего села на дворцы и на балы... Но мне больно, слышите, больно, что вы сразу начинаете со мною дело с недосказов и не договариваете... Вы полностью скрыли от меня все ваши дела, вы не написали мне об отношении ваших родных... хотя это касалось меня очень близко... Вы боялись меня огорчить. И это, именно это меня огорчило. Почему вы боялись меня огорчить? Почему?
– Потому что я очень люблю тебя и желаю беречь твое прекрасное сердечко от лишних забот, потому что оно настолько прекрасно и чудесно, что... нужно как можно дольше хранить его в счастливом, беспечальном состоянии, — отвечал князь, глядя на Машу с нежностью. Хотя он был проницателен и любил ее очень, но вся мера ее возмущения и гнева была ему неведома, и он считал ее настроение чем-то вроде детского каприза.
– Вот! Вот оно! — воскликнула Мари и вскочила, бросив салфетку с размаху на стол. — Так я и думала об вас! Такого вы обо мне мнения! Но я не позволю так манкировать!.. Слышите, я не дитя малое, я человек, такой же, как вы!... Впрочем, и этими словами я обличаю свою глупость, но все же... Я не позволю! Если вам нужно дитя, то не я, не я гожусь для этой роли! Понимаете: не я!..
Князь подошел к ней, взял за руки и усадил подле себя, но она как-то резко уклонилась от него и отобрала свои руки.
– Машенька, друг мой, прости меня, — искренно и проникновенно попросил он, — теперь вижу, ясно вижу, как я виноват, как я неправ. Но не будем ссориться. Ты увидишь сама, я обязательно исправлюсь. Ну не плачь, родная моя, — князь вытер частые и быстрые слезы с ее лица, но она вновь отстранилась от него.
– Вот вы опять!.. Нет, это невозможно! Вы так и будете считать меня маленькою глупою девочкой, всегда ниже вас, всегда глупее вас! И тут ничего не поделаешь, потому что — так и есть. Как это... больно мне... Вы такой добрый, такой умный, но мы с вами так... не-со-измеримы! И я так несчастна! И всегда буду несчастной.
– Голубушка, Машенька, ну что за мысли! — уже в отчаянии отозвался князь. — Вот и на вы меня называешь опять, а вспомни, как звала меня, когда провожала? Вспомни, ведь я же тот, которого ты любила тогда. Что же случилось за это время, почему ты стала так думать обо мне? Кто внушил тебе все это?..
Маша вгляделась в него и испугалась, что мгновение — и тайна ее должна стать известной князю: она должна все рассказать. Потому она внезапно быстро и раздраженно заговорила:
– Почему вы знаете, что кто-то что-то мне внушил? Почему вы думаете, что мне можно только внушать? Вы считаете меня водой, вы уверены, что я принимаю форму любого кувшина и растекаюсь! Это не со мною, а с вами что-то произошло в Петербурге. Прежде вы были не таким... то есть таким, но не настолько...
Князь замер: он решил, что в Маше говорит ревность: должно быть, неведомым чутьем она догадалась о том, что в Петербурге князь получил сердечную рану, и он отвечал ей:
– Ты права, Машенька, голубушка моя. Но утешься хоть тем, что я искренне чувствую себя виноватым. Поверь, все худое в себе я похоронил во время болезни моей. Ведь доктор не скрывал от меня, что болезнь моя принимает опасный оборот, и я позвал священника для напутствия. Потому кто прошлое помянет — тому глаз вон, как говорит моя нянюшка!
Смирение князя пред нею и удовлетворительные ответы обезоруживали нападавшую Машу, но она не желала сдавать своих позиций.
– Вот вы, Николай Андреич, все шутите и насмехаетесь надо мною... — (Хотя он говорил с нею серьезно и о вещах весьма серьезных). — Я не стою того даже, чтоб вы вспылили и отругали меня как следует за мои глупости... — Маша даже покраснела от гнева, и это было так комично, что князь от души рассмеялся. Но Маша опять вскочила:
– Вы все смеетесь! Я знаю, я смешна! Ну и пусть! Я не стою того, чтоб вы обсуждали со мной серьезные темы... Вы мне даже не рассказали, что в Петербурге за собор построили! А вот я читала, что там Исаакиевской собор построен, весьма большой... И ни о чем-то ведь толковом не расскажете... Одним словом... Одним словом... Вот почему вы не служите? Все служат. А вы, говорите, оставили службу и разъезжали по миру. Конечно, у вас нет нужды, но... Что же вы таланты свои губите в праздности?
Князь кивнул:
– Ты, Маша, права несомненно. Я свою жизнь решил изменить совершенно, заняться хозяйством и заботиться о мужиках, то есть о тех, кому могу быть полезен. Вот только хозяюшка войдет в этот дом, — улыбнулся он.
– Ну разве для этого вам даны ум и образование! — возмутилась Мари. — У вас нет мечты, нет полета!
– Увы, Машенька, с избытком, — возразил он. — Я и службу оставил из-за избытка мечтаний. Мне было невыносимо ходить на службу ежедневно и видеть эти пародии на живых людей... Настолько невыносимо, насколько приятно нам на диване читать о них у Гоголя и смеяться над ними. Но в жизни это видеть нестерпимо.
– Вы гордый, вы возноситесь над прочими...
Мари запнулась, ибо увидела со стороны, как Николай Андреевич все еще слаб после болезни и утомительного путешествия. Жалость вновь овладела ею вполне, она осеклась и сказала:
– Простите, Николай Андреич. Забудем об этом.
Она села на свое место, князь налил ей в бокал красного вина, и она не отказалась, хотя была Страстная седмица. Он говорил с нею о посторонних предметах, которые прежде были ей интересны, в том числе и об Исаакиевском соборе, но на сей раз душа ее была не на месте. Маша оставалась грустной, и князь в конце обеда тоже приуныл. Прощаясь, она едва подала ему кончики пальцев; он горячо их поцеловал, и обжигающая боль осталась в его душе после этого обеда в Чистый четверг.

29.

Вечером, в сумерках того же дня, маркиз де Шерами вынул из дупла вяза записку, в которой Мари извещала его, что приехал князь Кологривской, и просила маркиза о встрече в Ведьминой роще. Маркиз, узнав о приезде соперника, пришел к выводу, что пора сесть с князем за один стол и поставить на кон все свое состояние, как того требуют правила игры, — то есть марких решил снять пред Машей свои маски. «Сейчас она любит во мне лишь воображаемый образ, который создала сама, — думал Шарль, — а меня это вовсе не устраивает. Мне же надо, чтобы она влюбилась в меня самого».
В Страстную пятницу Мари скрылась из церкви в самом начале царских часов и явилась на знакомое место в Ведьминой роще. Маркиз уже ждал ее. Он посадил Машу на поваленное дерево, бросив на него свой плащ, а сам стал пред нею в ожидании ее первых слов.
– Приехал, — печально возвестила Мари. — Он был болен, и теперь еще вид его очень плохой. А вы хотели идти и открыться моему отцу...
Маркиз встал на колени и зарыл лицо в складках Машиного платья.
– О Мари, о моя Мари!.. Я пойду к твоему отцу! Но он ни за что, никогда не согласится отдать тебя мне, он отвергнет меня и прогонит от себя, едва доподлинно узнает обо мне все! — в отчаянии вскричал он
– Нет, Шарль, мой отец добрый. Он всегда считал, что мне следует найти жениха по сердцу. Он не будет против, когда я скажу ему, что... люблю вас больше жизни!
– О Мари, нет, нет! Никогда! Я думал об этом. Он не согласится никогда, он не примет меня в вашу веру, когда узнает, какой я великий грешник. Ведь я великий грешник, Мари, хотя и люблю тебя до безумия!
– Бог милостив, — отвечала Маша, прикасаясь со страхом к его волосам, — Он простит все грехи, если вы пожелаете исправиться.
– Ах, нет, я слишком грешен, чтобы рассчитывать на счастие с тобою, — продолжал он. — И ты сама, узнав обо мне когда-нибудь, отвергнешь меня с гневом и отвращением, ты возненавидишь меня. Но будет уже поздно, слишком поздно! Ты поймешь, что связала свою жизнь с грешником, каких не видел свет, ты узнаешь, что была в обольщении, которое завлекло тебя в узы несчастного неравного брака. Ведь ты — ангел, Мари, а меня можно сравнить только с самим диаволом!
Маша гладила его прекрасные сияющие волосы, глядела в глубокие черные глаза и качала головою. Никогда еще она не видела такой красоты, какая сейчас была пред нею, — а он стоял на коленях и глядел на нее снизу вверх, отчего ее сердце готово было прощать его до бесконечности.
– Нет, Мари, послушай меня, чтобы ты могла подумать как следует, стоит ли тебе отказываться от своего светлого счастья с добрым князем и предпочесть темное, неверное счастье с самым великим грешником на земле. Я люблю тебя, как Самого Бога, но... я люблю деньги, я слишком люблю деньги, Мари!
– Большинство людей любят деньги, — возразила она, прикасаясь губами к его кудрям.
– Но не так, как я: деньги — это мой кумир, я служу им день и ночь, Мари. Я живу ради них. Из-за них я обманываю, Мари, из-за них я играю в карты.
– Да, это плохо и грешно, — печально ответила Маша. — Да так можно и вовсе разориться, можно испортить себе нервы и заболеть!
Шарль горько улыбнулся ее книжной наивности и продолжал:
– Но я не могу разориться, Мари, потому что играю в карты нечестно! Я обманываю, я использую хитрости, ловкость рук. Я — нечестный человек, я вор, Мари. А все из-за того, что я служу мамоне. Еще случалось мне делать фальшивые подписи под векселями и разорять честные семейства... Это было дважды. Я тогда получил огромные деньги: пятьсот тысяч франков. Я подкупил судей и выиграл тяжбу. Теперь эти оба семейства разорены, дочери пошли на улицу, старики умерли в нищете, сыновья просят милостыню... Ибо в судах я оклеветал эти два семейства. Мари, я лжесвидетельствовал, и мне поверили, потому что я за это заплатил! И это все потому, что я люблю деньги!
– Но зачем? — воскликнула Маша. — Для чего вам столько денег? Ведь вы и без того богаты, или будете богаты... И куда вы дели эти деньги?
– Я их... прожил. Я путешествовал. Часть же из них пошла на взятки в судах. Частью я откупился от тюрьмы, когда совершил убийство...
Маша отшатнулась от него. Он и сам отпрянул от Маши, как не достойный стоять с нею на одной земле, и закрыл лицо руками.
– Вы испугались, милая девушка, и сам я боюсь себя. Но всего я убил шестерых, а двоих искалечил на всю жизнь. В глазах ваших ужас! Но это так: я дрался на дуэлях. Дважды я убил шпагой, остальных застрелил. Сначала это было, когда я еще жил во Франции. Тогда меня хотели судить и отправить на галеры, но я дал взятку и скрылся в России. Но и здесь я не удержался и ввязался в историю. Недавно я заколол в Петербурге одного остзейского баронишку, дерзкого нахала... Впрочем, дрался он на славу: у меня до сих пор ноет плечо...
– Боже мой! Боже мой! И все из-за денег? — вскричала Мари.
– Нет, по другим причинам... Впрочем, да, из-за денег, потому что мне платили за эту дуэль...
В тот миг Мари хотела укорить Шарля за то, что он говорит о своих грехах таким равнодушным голосом, но он уже рыдал, упав на землю у ее ног:
– О я несчастный! Нет никого на земле несчастнее меня! Что сделал я, помраченный! Теперь нет мне на земле покоя нигде, нигде! И еще большее наказание для меня — эта любовь, эта невозможная, нестерпимая, безнадежная любовь!
Маша уговорила его подняться и усадила на ствол дерева подле себя. Лицо его было искажено от страдания и залито настоящими слезами. Маша вытирала эти слезы и уговаривала успокоиться, но Шарль не унимался:
– О мой Бог! Этот чистый ангел не оставляет меня, не отвергает меня! Она надеется найти для меня утешение! Но разве это возможно? Никогда! Она только губит себя самое, потому что я никогда, никогда не буду принят в ее доме, ведь я... Ведь я...
Голос Шарля был таким проникновенным, так разрывал ее сердце! Мари убеждала Шарля, что ее отец примет его покаяние и присоединит к православию, потому что раскаяние его неподдельное и искреннее.
– Нет, милая девушка, жизнь моя, любовь моя! Что мое раскаяние! Это раскаяние Иуды! Сколько раз я раскаивался пред Богом и проливал слезы, сколько раз уговаривал себя оставить свои беззаконные дела! Но лишь всуе призывал имя Божие, ибо все продолжаю возвращаться к своей блевотине, как пес. Ведь я и на исповеди бывал, Мари, и что же? Меня отлучили от церкви! Мари, в глазах Римской церкви я вольнодумец, и нет такой индульгенции, за которую я мог бы заплатить, сколько бы ни награбил миллионов... — добавил он с горькой усмешкой.
– Боже мой! Боже мой! — плакала Мари. — Как вас жаль! Вы самый несчастный, в самом деле! Что вы сделали над собою? Но, может быть, виноваты не вы... Должно быть, отец ваш, маркиз, дурно обращался с вами, не давал вам денег, не обращал на вас никакого внимания... Вы были лишены его любви с самого детства...
– Да, отец мой дурно обращался со мною... Он бил меня, честил самыми грубыми, непотребными словами, унижал... Потому что постоянно был пьян, как сапожник.
– Ваш отец пьет? — изумилась Мари.
– Пил, потому что он допился до белой горячки и захлебнулся во сне своей блевотиной, — резко ответил он.
– Разве он умер? Вы сказали, что боитесь его... Вы не можете принять нашу веру, потому что он проклянет вас...
Шарль с болью поднял на Машу свои прекрасные глаза и покачал головою:
– Все это я придумал, Мари, потому что влюбился в вас без ума.
Он взял ее руки и поцеловал несколько раз. Она была так изумлена, что не отнимала рук, да это и не было ей противно.
– Я обманул вас, Мари. Я вовсе не маркиз, отец мой был простым провинциальным ветеринаром. Он с детства меня обижал, я отвечал ему тем же. Любил же он меня... как любят прошлогодний снег.
– Бедный вы, бедный Шарль! — шептала Мари и вновь гладила его по голове и целовала в лоб.
– Ах, Мари, Мари, я не Шарль! — добавил он яду на ее рану. — Мое настоящее имя Альфонс. Я и имя выдумал себе вместе с титулом.
– Пусть Альфонс! Бог простит, — жарко ответила Мари и поцеловала великого грешника со всею силою страсти. Он не ответил ей, вырвался и продолжал:
– Нет, Мари, вы еще не все узнали. Тогда-то вы отвернетесь от меня совершенно, — Альфонс видел, что его рассказ производит обратное действие и только разжигает Машино сердце. — Мать моя, добродетельная женщина, — вот кто для меня пример чистоты и святости, — она любила меня глубоко и кротко. Это она старалась привить мне добрые черты: трудолюбие, смирение, богобоязненность и веру. Я всегда только смеялся над нею, я не был почтительным и послушным сыном. Она долго терпела меня. Но однажды и она не перенесла моего злонравия. Она прокляла меня на смертном одре и скончалась от удара...
– Бедный юноша! Это проклятие матери теперь преследует вас! — прошептала Мари.
– Милая Мари, каждое мое слово распинает тебя, мои грехи для тебя — как огромные гвозди! Но я уже не могу молчать, Мари! Разреши мне облегчить душу!
– Говори! — велела Маша.
– Моя мать умерла от удара. Это случилось, когда сошла с ума соседская девушка, Полетта, с которой я рос, как с сестрою. Она была дочерью бакалейщика у нас в Карентане. Это с ее отцом я впервые сыграл злую шутку с поддельными векселями. И когда бакалейщик попал в долговую тюрьму, я соблазнил Полетту, милую, честную девушку, любившую меня, как сестра любит брата...
– Нет, не надо, не продолжайте! — взмолилась Маша. Но Альфонс не мог остановиться:
– Полетта была просватана за директора пансиона для мальчиков, молодого вдовца, который искал добрую мать своему трехлетнему сыну. Полетта была разумная, хозяйственная девушка, любила детей. Но, поскольку я был в ссоре с ее отцом и получил от него несмываемые оскорбления во время процесса, я не удовольствовался тем, что разорил его и посадил в долговое отделение. Его бесчестие показалось мне слишком ничтожным в сравнении с тем, какое причинил мне он. И я сошелся с Полеттой. Она влюбилась в меня до смерти, забыла своего директора пансиона... Однажды я разболтал в кафе о своей победе над нею, и в тот же день ее двери вымазали дегтем и устроили у нее под окнами кошачий концерт. А я преспокойно уехал в Париж. Тогда она поняла, что я совершенно не люблю ее и не собираюсь на ней жениться, и сошла с ума. Она вышла на улицу и бродила бесстыдно каждую ночь, продаваясь за два су, просто потому, что ум ее был в помрачении. Мать моя узнала всю эту безобразную историю, и душа ее не выдержала, ибо она любила Полетту, как родную дочь, и слишком, слишком любила меня... Но и мать отчаялась во мне. Она поняла, что я — законченный негодяй, что меня уже не вернуть с моей опасной дороги... Сердце ее разорвалось, когда она прокляла меня. Я узнал об этом от нашей служанки, когда приехал по делам наследства в Карентан. Служанка смотреть на меня не могла и готова была наброситься на меня, как кошка, из-за моей матери...
История с Полеттой была для Маши свыше сил. Она закрыла уши и уже не желала слушать этой чудовищной, мучительной исповеди. Альфонс, видя ее смятение, не щадил ее и потрясал ее душу дальнейшими рассказами о том, как за Полеттой последовала парижская Аннета, затем жена одного известнейшего доктора с Елисейских полей, затем вдова рантье Дювалье, затем баронесса де Шато, затем маркиза де Форвиль, затем дочь одного английского лорда, которая отравилась опиумом.... Мари отказывалась слушать, но Альфонс, вполне естественно плача, продолжал свой краткий, но содержательный, без излишних скабрезных подробностей рассказ о своих легких победах над наивными женскими сердцами и о своих интригах с львицами из высшего света у себя на родине, по всей Европе и в России. Эти дамы разных сословий, возрастов и характеров были обрисованы Альфонсом с удивительной меткостью и живостью.
Маше было невыносимо присутствие Альфонса. Она собралась было бежать от него прочь. Но вдруг он издал дикий вопль и рухнул на земь в страшном припадке падучей болезни. Мари забыла обо всем и бросилась к нему. Она поддерживала его голову, со скорбию видя его искаженное страшной судорогой красивое лицо. Когда он затих, она своим платком вытерла с его губ выступавшую пену. Он пришел в себя и с полчаса не узнавал ее. Вид его был нежный, слабый, как у больного ребенка, и сердце у Маши разрывалось от сострадания к нему. Это новое для нее потрясение перечеркнуло ее отвращение ко всему, что он поведал ей о себе.
Когда Альфонс поднялся и смог идти, Маша, наконец, встала и поспешно направилась из Ведьминой рощи в сторону села, даже не попрощавшись с Альфонсом. Он, все еще бледный и отрешенный, догнал ее и сказал:
– Прощайте, Мари! Навсегда прощайте! Я был прав: нам никогда не быть вместе. Я и знал, что ваше сердце не перенесет всего этого адского ужаса. Я слышал, у вас мудро говорят: скоморох попу не товарищ. И то верно! Простите меня за... все.
Это был решающий момент. Либо она с отвращением убежит не оглядываясь и отвернется от него, либо...
– Альфонс, вы меня простите! А сейчас я уже должна быть в церкви. (Сегодня у нас Страстная пятница). Поверьте, мне очень, очень жаль вас! Я никогда не думала, что могут быть такие недобрые, такие заблудшие, такие падшие люди! Но не мне вас судить, не мне! Я буду молиться за вас, как могу.
Это были те слова, каких ждал от нее Альфонс. Они много обещали ему.
Когда Маша скрылась, Альфонс поцеловал кончики своих пальцев и сказал:
— А она чертовски внушаема, черт возьми, не махнуть ли с ней в Париж и не отдать ли ее моим дорогим братьям-медиумам? Они в считанные часы сделают из нее талантливейшего медиума. Мы с нею неплохо подзаработаем на этом деле.
 
30.

В тот самый час, когда в Ведьминой роще совершалась эта невероятная исповедь, резная бричка с красноносым кучером Кузьмой неуклонно приближалась к Великому. В бричке сидели два друга-семинариста. Как нам нетрудно догадаться, сердца их волновались от предстоящей встречи с обитателями протоиерейского дома.
Алексей Чудотворской недоумевал из-за длительного эпистолярного молчания любимой сестры. Тимофей же Сельдереев мало разговаривал и старательно предавался мечтам о Маше, которую чаял вновь увидеть через какой-нибудь час—полтора. Последние полгода он не терял надежды завоевать ее сердце, и чем больше проходило месяцев после их последней горькой встречи, Тимофей все больше склонялся считать ее поспешный ответ не окончательным, необдуманным и способным измениться в благоприятную для него сторону.
Дело в том, что Алеша, по уговору с родными, до сего дня молчал о тайной помолвке сестры с князем. А Тимофей все это время лелеял в душе свою давнюю любовь к Маше. Когда Алеша засобирался домой на пасхальные праздники, Тимофей намекнул другу, что не прочь вновь провести вакации в его гостеприимном доме. Алексей не видел причины отказывать другу в этой радости: он не знал о сельдереевском предложении, сделанном Маше в дни Рождества. Тимофей же не знал о ее помолвке с князем и о скорой свадьбе.
Итак, оба друга направлялись в Великое, и каждый волновался о своем. Алексей раздумывал, как известить Тимофея о предстоящей свадьбе Маши с князем. Но он так давно не получал удовлетворительных известий из дому и не знал о возвращении князя из Петербурга. Признаться, Алеша начинал сомневаться в серьезности намерений князя.
Когда бричка въехала в Великое, молодые люди вышли на соборной площади, чтобы поспеть в церковь к выносу плащаницы, а красноносый Кузьма направил лошадь в сторону протопопова дома и с тяжким вздохом миновал трактир, закрытый по случаю Страстной пятницы.
Семинаристы вошли в церковь, когда протоиерей посреди храма читал страстное Евангелие. Оба друга искали глазами Машу; она стояла за распятием на крылосе.
Она прибежала в церковь из Ведьминой рощи за две минуты до них и еще не успела как следует отдышаться. Вид ее был ужасен. Она неотрывно глядела на распятие, выставленное пред амвоном, глаза ее горели, лицо покрылось красными пятнами, которые постепенно таяли, оставляя на щеках снежную бледность. Временами лицо ее мучительно искажалось, точно и сама она претерпевала муки. Алексей и Тимофей никогда не видели ее такою.
Сегодня Маше не надо было воображать, какие страдания испытывал на Кресте Тот, Кто взял на Себя грехи всего мира. Самая настоящая мука была дана ей теперь в самом действительном, в самом неоспоримом ощущении. Ее человеческое сердце не вмещало всего, что только что без всякой жалости и осторожности обрушилось на нее. Она честно пыталась сбросить с себя наваждение, владевшее ею несколько долгих недель, найти путь к прежнему покою, но разразившаяся над нею катастрофа навсегда отрезала дорогу к прежней жизни.
Чем далее она вслушивалась в слова страшной службы, тем яснее становилась ей неотвратимость собственного выбора. По-своему толковала она каждое священное слово и извлекала из него единственно понятный для себя смысл. Маша решила, что не должна сходить со взятого ею креста, что она не позовет на помощь легионы ангелов, но пойдет навстречу пропасти, которую ясно видит впереди.
Да, к сожалению, решение ее было таково; она даже не боролась за иную правду: отец, мать, брат и любивший ее человек отступили далеко-далеко в ее глазах. С ними уж можно было и не считаться, чтобы исполнить высшую волю — спасение величайшего грешника... Что будут чувствовать те, кто любит ее, казалось ей такою незначительною мелочью, которую следовало отбросить, как и все земное, мешающее на пути к горним высотам! Маша с каждой минутой уверяла себя в своем нелегком призвании спасительницы... Но, когда вынесли плащаницу и народ потянулся к ней, страх и трепет охватили Машу: она увидела вдруг церковь, пламенеющую в холодном огне, ей вспомнился давний ее сон, да и настоящий озноб начал бить ее с жестокою силой. Она заметила, что ботинки ее все еще мокры от лесной сырости, подол платья холодит ей ноги, лицо ее горит, в глазах все плывет и мелькает. Сквозь толпу она поспешила к выходу, выскользнула на улицу и направилась к дому. Фигура князя отделилась от паперти; он нагнал Машу за церковной оградой.
Князь окликнул ее по имени, она медленно оглянулась с остановившимся взглядом, не сразу узнала его и протянула к нему обе руки.
– Князь, прошу, не пускайте меня туда! — хрипло произнесла она и кивнула куда-то в сторону. — Скорей заприте меня на замок, не разрешайте никуда ходить!
От лица ее отхлынула кровь, князь успел подхватить ее на руки. Тотчас подоспели и Алексей с Тимофеем. Втроем они отнесли Машу в дом протоиерея, подняли ее, бесчувственную, в светлицу, где оставили на попечение Фени. Тотчас послали Кузьму в Переславль, за доктором Шпигелем. То был старый уездный доктор, которого можно было принять за младшего брата клинского Шремера, только клинской был почти глухой, а переславской — подслеповатый, но такой же добродушный и безотказный. И звали его не Иваном Людвиговичем, а Людвигом Ивановичем. В Великое он поехал тотчас, как только выслушал посланного Кузьму, но поспел уже за полночь. Он нашел у Маши нервную горячку, которая совпала с легкою простудою, и прописал ей постельный режим и полный покой. Шпигель остался и ночевать, дабы утром отворить Маше кровь, если понадобится.
Бледный, взволнованный князь остался подле Маши, не находя в себе силы покинуть ее, и никто из домашних не возражал ему. Это потрясло Тимофея Сельдереева: страшная догадка о том, что он безнадежно опоздал, свалила его с ног. Он лежал на тюфяке в Алешиной каморке лицом вниз и бил кулаком рядом с головою. Он беззвучно рыдал, краем подушки подавляя вопли. Он знал, что за дощатой стеною подле Машиной девичьей кроватки сидит этот благородный молодой человек, этот сиятельный князь, и держит свою руку на Машином пульсе, и отирает ее лоб своим батистовым платком, и подносит к ее губам стакан с водою, а она не узнает его, мечется и рвется куда-то.
Войдя в свою каморку, Алеша застал Тимофея в пароксизме ревности и отчаяния. Алеша тронул товарища за плечо, но тот резко отбросил его руку, сверкнул искаженным лицом и вновь зарылся в подушку. Алеша потребовал объяснений.
– Еще спрашиваешь! А я-то думал: ты мне друг! — прохрипел Тимофей в подушку. — Этот светский хлыщ там, у Марьи Васильевны!.. И это само собою для всех вас разумеется! Ты должен был мне сказать насчет Марьи Васильевны...
– А, вот оно что! Да, брат, я виноват, — замялся Алексей. — Сестрица просватана. Не знал, что ты ехал с намерениями!
Тимофей вскочил и уставился на товарища подслеповатыми глазами без очков. Лицо его исказилось в гримасу:
– С намерениями!.. Просватана! — повторил он полушепотом. — Сей же час уеду!.. пешком уйду!.. Не могу остаться и минуты под одной крышей с... этим хлыщом, которого она предпочла.
– Вот это новости! — вскричал Алеша. — Ну, брат, ты, оказывается, Отелло! Не ожидал от тебя. Пожалуй, и хорошо, что сестрица предпочла тебе князя. Ты бы ее измучил, тихоня! Я вот сейчас имел удовольствие с ним познакомиться. Изумительный человек: весьма теплый, надо сказать. Думаю, ты и сам успел заметить, как его светлая душа видна в каждой его мине, в каждом движении... Да и подумай: Маша больна! Может быть, серьезно, а тут ты — со своею варварскою ревностию…
Тимофей не успел ответить: их пригласили к ужину. Князь задержался у Маши и спустился уже после общей молитвы. Когда ему представили юного семинариста, Тимофей расшаркался, по-лебединому изогнув шею и стан, но тотчас отвернулся и скрипнул зубами, и это не ускользнуло от внимания Алеши. Отец Василий поднялся к дочери, самоотверженно отказавшись от вечерней трапезы; такое случалось с ним лишь дважды за четверть века: когда жена его производила на свет первую дочь и когда она разрешилась двойней. Анна Павловна осталась за столом, дабы прислуживать гостям, но призналась, что она подавлена из-за Машиной внезапной болезни. На князе же и вовсе лица не было, и он то и дело относился к Анне Павловне и к Алексею:
— Вчера еще, во время обеда, я заметил, что Маша словно бы не в себе. Я все никак не мог найти к ней подходу и вращался, как вокруг ежа. Теперь думаю: то были признаки близящейся лихорадки.
— Ах, милый князь, эта болезнь готовилась уж так давно! — заплакала Анна Павловна. — Это мы проглядели ваше сокровище, кровиночку нашу! Все-то она пропадала, все-то в сырых ботиках приходила, с мокрым подолом. А нам-то и ни к чему… С нею дней десять назад случился и обморок, когда модистка повернула ее к зеркалу в подвенечном платье.
— Вот как? — поспешно отозвался князь и совершенно помрачнел.
— Да, князь, никогда до того с нею обмороков не бывало. Она всегда была у нас девица здоровая. Ах, проглядели, проглядели Машеньку! Не нужно было тогда слушать ее, а вызвать доктора! — еще горше расплакалась матушка.
Алеша молчал, с негодованием наблюдая за Тимофеем: тот не отрывал взора от лица князя Николая Андреевича, глаза его враждебно горели за стеклами серебряных очков. Но едва князь обращал печально-невидящий взгляд в их сторону, Тимофей расплывался в подобострастно-горькой, заискивающей улыбке и сутуло кланялся в сторону сиятельной особы.
«Ну вот еще, — подумал Алеша, — беда одна не приходит. И надо было мне брать с собою Тимофея! Как бы не вышло чего». Но время уж близилось к полуночи, через сутки наступала всех примиряющая Пасха, а с Тимофеем уж ничего нельзя было поделать.

31.
Всю Великую субботу Мари тихо провела в постели, то и дело впадая в забытье. Утром доктор Шпигель пустил ей кровь и уехал. После того к ней вошел князь и провел день до вечера подле нее. Приходя в себя, Мари требовала запереть окно и дверь светелки и никуда не выпускать ее. Она чего-то боялась, пыталась выглянуть на задний двор из бокового окошка, но у нее не было сил подняться. Около полуночи, когда князь покинул ее, Маша выгнала от себя даже Феню, которая оставалась с нею почти до пасхальной заутрени.
Тимофей же целый день отказывался от завтрака, обеда и ужина, скитался по селу в одиночестве или сидел на тюфяке в Алешиной каморке, приложив ухо к дощатой стене. Когда Феня ушла отдохнуть пред заутреней, Тимофей слышал, как Маша встала и словно бы затеплила свечу, (действительно, полоса живого света вырвалась из-под ее затворенной двери), зашуршала бумагой, заскрипела пером. Тимофей встал, подошел к ее двери и увидел, как Маша сидит на кровати, по-детски изогнувшись к столику, и что-то торопливо пишет, пишет и рвет бумагу.
На колокольне заблаговестили. Нехотя Тимофей покинул каморку и направился в церковь, где, однако, пробыл недолго. Теснота и духота выгнали его вон. Какая-то сила несла его обратно к поповскому дому… Он видел слабый свет в Машиной светелке, когда бродил у изгороди заднего двора.
Вдруг свет в Машином окне задвигался и исчез. Через минуту ее фигура со свечою показалась в дверях черного хода; она была не одета: только в белом чепце, в рубахе и темной шали. И в таком виде она метнулась прямо к забору, где снаружи стоял Тимофей. Тот от испуга распластался, прижался к доскам, сердце его стучало в висках, как молот в кузнице, внутри все похолодело. «Я шпион, и она это сей же час про меня узнает», — пронеслось у него в мыслях, но Машины шаги вскоре удалились, дверь в дом захлопнулась, Тимофей вошел через калитку под старым вязом, не понимая, зачем так уверенно выходила сюда Маша. Ревность змеей опутала его душу, начала все крепче язвить и угрызать, толчками запуская свой едкий, мучительный яд. До утра Тимофей не уходил с заднего двора, пока семья протопопа была в церкви. На рассвете он услыхал шаги в переулке, которые стихли у забора под старым вязом. Рискуя, Тимофей выглянул в переулок и увидел мужскую фигуру в клетчатом плаще и широкополой шляпе. Подошедший низко наклонился и протянул руку сквозь доски забора, потом тотчас выпрямился и заспешил в ту сторону, откуда пришел.
«Ничего не понимаю! — подумал Тимофей Сельдереев. — Почему он тут околачивается, жалкий князишко? Надеется пролезть через забор, пока никого нет? Он ведет какую-то двойную игру. Стоп!.. но я же видел его в церкви!»
Тимофей побежал в церковь, где обедня уже подошла к концу. Растолкав народ, он увидел изнуренного, больного князя на прежнем месте, у правой колонны. И одет он был совсем иначе, чем тот, кто пытался проникнуть на задний двор. Еще более страшная догадка осенила Тимофея. Он вернулся к забору, протянул руку сквозь доски и нащупал между корнями старого вяза укромное дупло. Вспомнилось Тимофею далекое детство, первое лето его сиротства, когда он впервые приехал в дом своего товарища. Летние вечера со свистом стрижей, бесконечно долгие закаты, десятилетняя затейница Маша, с косами до колен, в белом ситцевом платье, с заразительным нежным смехом. Она была почтальоном и вынимала из дупла письма, которые писали друг другу Алеша с Тимофеем, ставила на самодельных конвертах печати и раздавала мальчикам «письма» и «газеты» по «адресу». Иногда Тимофей, бросая свое письмо, находил в дупле письмо от Алеши, но не брал его, а ждал, когда Маша сама передаст его, уже с маркой и с печатью. Однажды утром он бросил письмо, надписав на конверте новый адресат… Почтальон тотчас обиделся и до вечера не разговаривал с Тимофеем. Наутро Маша забыла его глупое письмо и продолжала дружить с ним, как ни в чем не бывало.
 

На сей раз дупло вяза было пустым. Тимофей догадался, что счастливый адресат уже прочел письмо. «Это заговор! — размышлял Тимофей. — Кому-то дан знак».
Тимофей, вместо того, чтобы отчаяться, даже как-то и развеселился. Он распрямился гордо, поднял взор на освещенное окошко Машиной светелки и самодовольно произнес:
— Ай да Марья Васильевна, ай да ягодка выросла! Вот так почтальон с косичками… Так и князь тут вовсе ни при чем? А она все та же. Все-то ей синица в руке ненавистна, все-то подавай журавля в небе! Бедный князишко! Что ж, еще не все потеряно... Ну, еще ничего не потеряно! Крылышки-то пообожжет да одумается, а тут — и синица в ручке… А князь, верно, после таких ее проделок поищет себе другую княгиню. Лишь бы мне ее не прозевать!
Тимофей только теперь почувствовал, сколь устал он от бессонной ночи, поднялся в каморку и крепко заснул на тюфяке. Проснулся он за полдень, когда в доме вовсю шли приготовления к пасхальному родственному обеду. Тимофей прислушался к голосам на кухне и понял, что в четыре часа на обед придут обе старшие протопоповы дочери со своими мужьями, князь Кологривской, староста со старостихой, пономарь и все, кто пожелает — христосоваться. До Тимофея донесся кухаркин голос:
– Ох, барыня, — (так Феня справедливо величала свою высокородную попадью), — ох, барышня меня к себе не пускают. Под дверь я им давеча разговенье поставила, да все обратно снести пришлось — не берут. Оне сами и вазу ночную, — пардону просим, — на задний двор выносили.
– Ах, Маша, Маша, горе мое! — заплакал голос Анны Павловны, — Не любит она нас совсем. Ни батюшку, ни меня, ни Алешеньку не желает видеть. Может быть, придет князь на обед — его она пожалеет?..
«Бедная наша матушка Анна Павловна! — бодро подумал Тимофей Сельдереев. — Замучила вас Марья Васильевна. Ничего, я дочку вашу спущу с небес на землю, вы меня еще благодарить будете!»
Тут Тимофей вспомнил о «почтовом отделении», которое надо было не выпускать из виду ни на минуту. «Боже мой, да я опоздал! — вскричал он глубоким внутренним воплем. — Пока я тут почивать изволил, уж так много у них могло измениться! Свадьба-то через неделю назначена, у них так мало времени!»
Тимофей бросился прочь из каморки, но в дверях столкнулся с Машей, которая в то время как раз выходила из своей светлицы. Лицо ее было бело, как дорогая почтовая бумага, с интересною синевою под глазами, но от этого оно казалась еще прекраснее, чем прежде, так что Тимофей застыл на месте. Мари была гладко причесана и одета совсем не по-праздничному, в старом сером платье и в жаккардовой шали, хотя даже кухарка в честь светлого праздника сегодня щеголяла в красном сарафане. Мари взглянула на Тимофея молча и брезгливо, как на паука или мышь, оттеснила его плечом, опередила и легко сбежала с крутой лестницы. Тимофей опомнился и бросился за ней. В дверях, ведущих на задний двор, он увидел лишь край ее платья. На заднем дворе он успел спрятаться за поленицу, откуда следил, как Мари, оглядываясь, торопилась к забору. Чудом она не заметила Тимофея. У старого вяза она нагнулась и тотчас побежала обратно в дом, пряча руки под шалью. Едва она скрылась за дверью, Тимофей обследовал глубокое дупло дуба, но ничего там не обнаружил. Понятно, она уже забрала ответ, который Тимофей прозевал!
Тем временем пригласили к столу, куда и явились все, кроме Маши. Она не пожелала видеть даже князя, и тот отказался от обеда и удалился в глубокой скорби. Он уже понял, что свадьбы скоро ждать не приходится. Тимофей даже слегка посочувствовал незадачливому жениху, но надо ли говорить, как сам он был рассеян во время праздничного обеда в кругу Машиных родных, как то и дело выглядывал из окна на задний двор и, не дождавшись конца трапезы, под общий шумок скрылся. Он спрятался за кустами, откуда было видно все: и Машино окно, и переулок, и дупло, и просидел там до темноты.
Тимофей боялся заснуть здесь, в кустах, и пропустить все самое интересное. Но сон его пропал, когда Мари зажгла лампу и поставила ее на подоконник. Вновь вернулась пора откровений: это был знак! Через минуту Мари вернулась к окну и поставила справа и слева от лампы еще по свече. Лампа и свечи горели за полночь, до тех пор, пока свечи не растаяли, а в лампе не иссякло масло. «Это знак, это сговор, тут все просто и ясно, но о чем — это мы еще выясним!» — решил Тимофей, но тут же, склонившись головою к теплой траве, забылся беспробудным сном.

32.

Прошло около суток, когда он раздобыл долгожданную улику. В сумерках следующего дня он заметил шорох у забора и тень, скоро удаляющуюся от вяза. С кошачьею ловкостию Тимофей пробрался к дуплу, пошарил в нем и — наконец! — вытащил из него голубой конверт, пахнущий французскими духами. В ту минуту в доме, казалось, все спали: света не было ни в одном окне. Но не успел он положить письмо в карман и разогнуться, как дверь дома отворилась и на крыльце показалась белая фигура. Тимофей застыл за кустом и перестал дышать. Мари наклонилась к дуплу так близко от Тимофея, что он чувствовал на щеке ее дыхание. К счастию для него, семинарская форма его сливалась с кромешной темнотой безлунной майской ночи. Листья уже достаточно распустились, чтобы отбрасывать глубокую и непроницаемую тень.
Мари долго обследовала дупло. Горький вздох сорвался с ее уст, когда она выпрямилась и поспешила обратно.
В кухне Тимофей затеплил припасенный огарок, вскрыл конверт, но тотчас выругался: письмо было написано по-французски и не имело ни подписи, ни обратного адреса. С полчаса Тимофей твердил единственные слова, которые мог понять: «Ма шер Мари», «мон анж!».. Да он не просто так! Это тоже важная птица, не меньше князька! Машенька играет только по-крупному! Нет надежды, нет! Теперь для нее семинарист — ничто, навеки пустое место!»
Тимофей беззвучно зарыдал с досады, но тотчас одумался: «Да как же нет надежды? Так не бывает. Я не могу вступиться за честь Маши — кто я такой для нее? Но она — сестра моего друга, и мой долг — известить Алексея, что его семье грозит бесчестие. Пусть он будет презирать меня, называть шпионом! Но он защитит Машеньку от злодея, мы вместе удержим ее от падения!»
Выждав немного, Тимофей тихо разбудил Алешу, зажег свечу и дал ему в руки письмо. Спросонья Алеша долго не мог понять, что это за документ и ворчал:
– Ты что, брат, рехнулся? Среди ночи даешь мне этакую ерунду? Что ты тут такое галантное понаписал? Я что, цензура, по-твоему?.. Разбирайся-ка ты сам, а я спать хочу!
Алеша зевнул и отбросил письмо. Тимофей вкрадчиво пояснил:
– По-твоему, это я умудрился написать по-французски, да еще на такой бумаге?
Алеша так и подскочил, схватил письмо и начал жадно вчитываться. Лицо его все боле мрачнело.
– Что за шутки! — восклицал он. — И где ты раздобыл этакую мерзость? Экая галиматья! Да это и впрямь не ты? — переспросил Алеша, пристально глядя на Тимофея, который сидел на тюфяке с невинным видом.
– Ты о чем? — спокойно переспросил Тимофей в полном недоумении. — А, о записке? Мне не ведомо, что в ней написано. Тебе ли не знать, что у меня по французскому всегда «плохо», я в этом деле самый последний в классе.
– Да, тебе так не написать, — согласился Алеша и тяжело вздохнул. — Но откуда это... творение возвышенного духа?
– Неважно, — отвечал Тимофей. — В любом случае, оно оказалось у меня, и это к лучшему. Ничего хорошего ведь это не предвещает! Я думаю, нам пора действовать, но не знаю как. Ведь ты меня не посвящаешь в содержание...
Даже под дулом револьвера Алеша не пересказал бы всего, что тут говорилось, ибо каждое слово письма касалось чести его любимой сестры. Но то, что Алеша никогда не сделал бы под влиянием страха, он с готовностью сделал из дружеского доверия к товарищу: горя гневом и возмущением, Алеша перевел Тимофею лукавое письмо соблазнителя:
«Моя милая Мари, я видел твой знак: ты согласна.
Подумай еще и еще, мое сокровище, на что ты себя обрекаешь.
Вспомни, что ты отказываешь прекрасному и положительному человеку ради меня, не имеющего ни имени, ни лица, ни достойного образа жизни, — подобного осеннему листу, который несется по воле ветра, лишившись природной опоры, навстречу своей гибели, — который болен страшною падучею болезнью и долго не задержится на этой земле...
Пишешь, что тебе претит сытая и покойная жизнь, что добрый князь уж совсем не привлекателен для тебя. Ты говоришь мне, что твой разум не противится твоему сердечному решению, и ты сознательно избираешь темное и неверное счастье.
Но подумай же о родителях твоих, подумай о вере твоей, о заповедях Христа. Я обещаю, с своей стороны, сделать все возможное, чтоб мы обвенчались как можно скорее. Я, будучи величайшим грешником, клянусь уважать твои нравственные принципы и не обрекать тебя на жизнь беззаконную и греховную. Я верю, что смогу возродиться к новой жизни благодаря тебе.
Но без тебя мне грозит полное отчаяние и гибель! Мой ангел, моя Мари, что мне остается без тебя в этом мире? Мы уедем во Францию, где никто не упрекнет тебя за твое самостоятельное решение. Но ты будешь свободна возвращаться на свою родину, к родителям, чтобы повидать их... если они пожелают тебя видеть после твоего решительного шага.
Подумай же, Мари, подумай еще многажды, прежде чем оставишь ради меня все, что тебе дорого с младенчества. У тебя еще три дня. В ночь на субботу, в половине первого, у Ведьминой рощи тебя будет ждать экипаж. Я жду тебя, я надеюсь, хотя и знаю, что это — величайшая несправедливость, какую видело небо от сотворения мира! Но я не могу без тебя ни мыслить, ни дышать. Я — мертвец без тебя, ты это чувствуешь, ты это знаешь. А ты — свободна.
Если ты не отважишься, я пойму тебя и благословлю тебя, покидая навеки твое отечество».
Алеша тотчас спрятал письмо в потрепанный томик «Лествицы», который поставил на книжную полку. Тимофей внимательно проследил за каждым его движением.
Оба товарища по-бурсацки ругались в страшном гневе, но — шепотом, ибо каждый постоянно думал о том, что за тонкою перегородкою Маша не спит. Только к утру они смогли рассудить, что предстоит предпринять, чтобы дело вышло без огласки.
– Этот негодяй — иностранец, судя по всему. Француз — он и есть француз, — сделал вывод Алеша. — Откуда он тут взялся? Где он мог найти себе такую жертву, как Машенька? Отец рассказал, что почти весь пост у Жидова на постоялом прожил какой-то маркиз, даже в церкви молился. Что ему тут было надо — неясно. Вот у Жидова-то мы его и разыщем или нападем на след.
– Тогда ему несдобровать! — сверкнул Тимофей круглыми стеклами очков и погрозил кулаком рассветному окошку.
Наутро поиски результата не дали: французский маркиз съехал от Жидова за неделю до Пасхи, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Весь пост вел он жизнь крайне уединенную и замкнутую, и лишь иногда выезжал из села.
Товарищи спустились с крыльца и пересекли Центральную улицу, когда их нагнал мальчик-половой от Жидова:
– Я слыхал, о чем вы спрашивали хозяина. Я больше знаю, господа, — запыхавшись, промолвил он и оглянулся на окна постоялого двора.
– Ах, как нехорошо подслушивать, — вздохнул Алеша, но протянул мальчишке гривенник.
Мальчишка повертел монету в руках, небрежно опустил ее в жилетный карман и добавил:
– Видать, энтот маркиз в Великом не все дела завязал. На рассвете приезжает, оставляет коляску у Ведьминой рощи и задворками — в село.
– Куда ходит?
– Не видал. Но самого видал, и экипаж. Хожу из дому на рассвете из слободы, мимо Ведьминой рощи, раза три его видал своими глазами. Вот лопни мои глаза — не вру.
– Ну, ступай, хозяин браниться будет, — махнул рукой Алеша. — Все ясно с этим прохвостом, — печально добавил он, — заметает следы. Ну, что ж, мы ему устроим хорошенькую забаву, вовек не забудет!
Товарищи три дня прожили в непрестанном страхе за Машу: они поочередно наблюдали за домом и за дуплом старого вяза, чтобы поймать негодяя, если он нежданно явится к своей жертве, а Машу попытались окружить постоянной заботой. Но та заперлась в светелке и не открывала даже князю Николаю Андреевичу. Зато она постоянно выбегала к старому вязу и возвращалась к себе, полная отчаяния и глубокого разочарования. Тяжелое уныние охватило дом протоиерея и княжескую усадьбу. Деятельными и бодрыми были только два товарища—семинариста.

33.

Когда пронеслась пятница, и часы в столовой пробили полночь, из дверей черного хода бесшумно выскользнула женская фигура в длинном черном плаще и большом капоре, скрывающем лицо. Она неслышно продвигалась к окраине села мимо спящих домов, обходя оба шумных сельских кабачка, где еще горел свет и откуда доносились нестройные песни праздных кучеров, купцов и приказчиков. Наконец, она выбралась из села и бегом пустилась к Ведьминой роще.
Надежды ее не обманули: там ее ждал великолепный экипаж, запряженный четверкой. Она с разбегу вскочила на подножку и тотчас оказалась в темноте экипажа, в объятиях Альфонса, благоухавшего, как парижский парфюмерный магазин. Он накрыл беглянку полостью и крепко схватил за обе руки.
– Ты не взяла с собой даже узелка! — воскликнул он по-французски. — Как ты права! Ты отрезала себя от прежней жизни. Но ты ни в чем не будешь нуждаться. Мои саквояжи с собой, там ты найдешь все самое необходимое на первое время. Но как дрожат твои руки! Как ты вся дрожишь, любимая! Ты замерзла!
Альфонс поднес ее руки к устам и стал согревать их своим дыханием, но беглянка с неожиданной силою властно отняла свои руки.
– Ты волнуешься! Я понимаю! — добавил он, продолжая закутывать ее. Однако она всю дорогу молчала, низко наклонив голову и закрыв лицо руками. Альфонс выглядел сострадающим и нежно влюбленным. Они ехали часа четыре, загоняя лошадей, и Альфонс то и дело на ломаном русском языке подзадоривал кучера. Беглянка отмалчивалась, точно ожидая, когда же, наконец, кончится эта мучительная дорога. Наконец, кучер свернул в сельцо с постоялым двором.
Заспанный толстяк-хозяин в красной рубахе и в поддевке отворил ворота и залебезил пред высокими гостями, всем своим видом показывая, что он ожидал дорогих ему путников и готов не ударить пред ними лицом в грязь. Конюх занялся лошадьми, а Альфонс спросил комнату и велел тотчас принести ужин в нумер.
Хозяин, мигнув масляными глазками, провел пару наверх, в самую лучшую комнату, освещенную тремя свечами на заплывшем воском подсвечнике. Стены этой самой лучшей комнаты были окрашены голубой, кое-где облупившеюся краскою, белые занавески местами поистрепались, края фаянсового кувшина для умывания точно были обгрызены крысами, полог у широкой кровати темнел глубокими лохматыми дырами: но, заметил Альфонс, комната вполне приличная для такого романтического приключения. Он деликатно оставил беглянку наедине в этой приличной комнате, чтоб та могла умыться и привести себя в порядок с дороги. Он вернулся к ней только вместе с хозяином, тащившим поднос с обильными яствами и двумя бутылками вина. Свиная нога в черносливе, жаркое из дичи, маринованные грузди и суп из сигов, шампанское и мадера, графинчик с малиновой наливкой — все это оказалось на круглом шатающемся столике мановением хозяйских рук. Хозяин, низко кланяясь и улыбаясь во весь оскал, задом попятился к двери, но не спешил закрыть ее с той стороны. Он скороговоркой предлагал новые услуги:
– Господа, не желаете-с еще свечей? Блины от обеда остались, не изволите ли-с? Грелочку в постельку не надобно ли-с? Хе-хе, впрочем, нет-с, вы не замерзнете-с, о чем это я... Постелька свеженькая, утрась от прачки-с...
– Во-он! — визгливо прикрикнул Альфонс на хозяина и замахнулся тростью. Дверь моментально захлопнулась. Тяжелые шаги толстяка затихли в нижнем этаже. Альфонс оглянулся на беглянку. Она неподвижно стояла в темном углу за дырявым пологом, все еще не снимая плаща и капора. Альфонс налил шампанского в бокалы:
– Моя Мари, ты проголодалась, ты замерзла, бедняжка. Выпей вина! Согреешься, и пройдет всякий страх.
Но темная фигура осталась недвижима. Альфонс подошел к ней, обнял за талию и начал одной рукою развязывать ленты капора. Теперь уже дрожала не она, а сам похититель. Альфонс потянулся лицом под капор, капор откинулся назад, и при тусклом свете трех дешевых свечек соблазнитель увидел Машино лицо, но не такое, как всегда: то была она и не она, — такой она могла быть, если бы родилась не девицею, а юношей. Альфонс не успел ничего сообразить, лишь издал краткий пронзительный вопль, когда острая боль от удара в солнечное сплетение отбросила его на несколько саженей. Он полетел под стол, утащив за собою скатерть вместе с яствами и напитками. Поднялся он не сразу, да и в каком виде! В пышных кудрях его запутались маринованные грибочки, белоснежную сорочку украшали разводы свиной подливки, а в петле галстука застряла утиная ножка, сияющая горячим жирком.
Однако такой комический противник становился опасным: из внутреннего кармана он выхватил револьвер и направил его на незнакомца в Машином плаще. Но взгляд на удивительное лицо юноши будто вновь парализовал Альфонса; не успел он собраться с мыслями, как новый удар вышиб у него револьвер. Обе руки его оказались с пронзительною болью загнуты за спину и ловко скрученны дамскою атласною лентой. Молодой незнакомец оказался более проворным и сильным.
— Ну что, альфонсик, попался, наконец? — спросил он, подняв лицо незадачливого соблазнителя за подбородок.
— Сударь, что вам угодно и как вам известно мое имя? — спросил Альфонс по-французски.
— Давайте уж, мусьё, по-нашему изъясняйтесь, — возразил Алексей. — Я здесь по поручению моей сестры. Это она просила меня как следует поддать вам в нижний этаж с тыла… и препроводить потихоньку куда глаза глядят. С удовольствием бы вонзил вам пулю в это самое место, но не хочется руки марать и портить свою будущность из-за такой… хитрой, подлой канальи.
— Сударь, ви забиваетесь! Ви мне ответить!.. И ви… ви даже не представились.
— С удовольствием отвечу, да вы не примете вызова: через час ноги вашей здесь не будет, — не будет никогда.
— Мари сама, сама сказаль? — взвизгнул он. Вглядевшись в черты дерзкого незнакомца, Альфонс счел, что Мари была не обычною жертвою его обмана, а хитрою и лицемерною бестией, которая хохотала над ним, Альфонсом, вместе со своим братцем! Мари не могла иметь от такого брата никаких тайн, ибо он столь поразительно похож на нее, решил Альфонс.
— А вы думали, с-с-сударь вы этакой, на какую напали? — с издевкой продолжал Алеша. — Уж лучше убирайтесь подобру-поздорову из нашей матушки-России откуда явились, — нам тут своих мошенников и альфонсов хватает. И если вы когда-нибудь — слышите? — хоть одному живому существу, пусть даже кошке, хоть словом обмолвитесь о моей сестре, смотрите у меня… Ее жених и я, как брат ее, найдем на вас управу. А вы этого очень не желаете, так ведь? — Алеша дернул Альфонса за заломленные руки так, что тот дико вскрикнул и закивал растрепанными и обмасленными кудрями. Мошенник не сводил скошенных глаз с приставленного к виску дула. Алеша развязал ему руки. Альфонс молча начал собираться, не забыв при этом, по настоянию Алеши, положить на стол и горстку монет для хозяина постоялого двора за ужин и ночлег.
— Да, с-с-с-сударь, надеюсь, вы не забудете выложить сюда, на стол, и письма Марьи Васильевны, которые она требует вернуть ей? Я думаю, вы понимаете, что это была лишь остроумная шутка и приманка для дичи — для разоблачения подлого мошенника? — напористо напомнил Алеша.
Альфонс громко всхлипнул, дрожащими руками отпер саквояж и выбросил оттуда на стол увесистую пачку писем, обвязанных голубою лентою. Под дулом револьвера он позвал хозяина и через закрытую дверь велел закладывать экипаж. Под дулом револьвера он неловко запрыгнул в коляску и низко надвинул шляпу на глаза. Недовольный заспанный кучер взмахнул кнутом, и роскошный экипаж Альфонса навеки скрылся за поворотом.
Алеша нанял крестьянскую телегу и отправился восвояси. По пути, у небольшой речки, он попросил крестьянского парня остановить лошадь, зашел в лесок и попытался выстрелить в дерево, но револьвер был не заряжен! Алеша выбросил его в речку и присвистнул:
– Ну, это не просто мошенник, это настоящий артист! Значит, не пули сейчас он так испугался и удрал! Похоже, вероломное предательство соблазняемой жертвы убило его наповал! Стало быть, привык только к викториям и вовсе не привык к провалам! Что ж, он убрался навсегда и уж не узнает, что предательство было мнимым… Эх, сестрица, ну и кашу заварила! И что-то теперь будет?.. Ну, баста! С этим-то покончено.
Алеша разорвал пачку Машиных писем на мелкие клочки и выбросил в речушку. Обрывки поплыли вдоль лесных берегов, разбредаясь по поверхности воды и закручиваясь в водоворотах.

34.

Тем временем Тимофей с нетерпением ожидал приезда Алеши. Утром он объявил домашним, что на рассвете Алексею вздумалось поудить рыбы, и он обещал вернуться лишь после полудня. Он, якобы, и Тимофея звал с собою, но Тимофей отказался.
После раннего завтрака, который Мари приняла в светелке, она неожиданно заглянула в каморку и села рядом с Тимофеем на сундук.
— Тимофей, вы мне друг, вы мне старый, преданный друг, — сказала она, заглядывая ему в лицо воспаленными огромными глазами.
— Д-да, да, д-друг, — начал заикаться Сельдереев, придвигаясь поближе.
— И вы исполните любую мою просьбу, если я попрошу вас о… небольшом одолжении?
— Люб-бую, любую просьб-бу!.. — эхом отозвался он.
— Так вот, прошу вас, съездите до обеда в Кудиново. Бричку попросите у Кузьмы. Нет, не просите: Кузьма, должно быть, выпил вчера... Сами запрягите. Туда десять верст всего, да обратно.
— Сделаю! — вскричал Тимофей и схватил Машу за руку. Мари вырвала руку и приложила палец к губам:
— Об этом должны знать только мы с вами,
— Мы! Мы с вами! — восторженно прошептал Тимофей и бросился к выходу.
— Постойте же! — окликнула она. — Зачем вы поедете?
— Да, зачем же? — остановился Тимофей и поправил очки. — Должно быть, к отцу Леонтию тамошнему, али к его дочкам с поручением?
— Нет, — оборвала Маша и заметно смутилась. — Вы просто узнаете, кто там сейчас остановился на постоялом дворе, о постояльцах, понимаете?...
— Нет ничего легче!
— И передадите вот это… — но Маша, приложив руку к груди, передумала, — нет, ничего не передавайте. Только узнайте имена жильцов, которые там снимают нумера… Ничего больше. И никому не говорите, кто вы такой.
— Нет ничего проще, — поклонился Тимофей и начал собираться. Он очень торопился, но не позабыл на всякий случай вытащить злополучное письмо «маркиза» из томика «Лествицы» и спрятать его у себя на груди.
Отцу Василию и Анне Павловне было объявлено, что Тимофей желает прокатиться к месту Алешиной рыбалки да и забрать товарища домой.
К счастию, уже на обратном пути из Кудинова Тимофей нагнал телегу с незнакомым крестьянским парнем. В телеге спал мертвецким сном Алеша. Рядом с ним лежал узелок с Машиным плащом и капором... Тимофей растолкал товарища, тот расплатился с парнем и пересел к Тимофею.
— Ну, брат, дело сделано, — сообщил довольный Алеша. — Этот мнимый маркизишко что твой заяц ускакал из наших переяславских дремучих лесов. Меня там хватились?
— Как условились, я им сказал, что ты на рыбалке, — отвечал Тимофей. — Вот, даже и встречать тебя выехал, — о Машином поручении Тимофей умолчал.
– Молодец, дружище! — радостно отозвался Алеша. — А я вот пару лещей у мужиков купил, из Плещеева озера. Взгляни, до чего хороши, а?
– Хороши, — рассеянно кивнул Тимофей. — Но как тебе удалось уладить дело?
– Ложью, святою ложью во спасение, дружище. И не спрашивай. Это первое, что мне в голову пришло. Давай о подробностях не будем. Важно, что мусьё мне поверил на слово... Каюсь: соврал... Но не жалею!.. Ох, что-то в сон клонит! Ты уж меня, брат, прости, я… — Алеша громко зевнул и потерял нить разговора.
Приехав домой, Алеша повесил Машин плащ и капор в сенях, сразу отдал лещей кухарке, расцеловал родителей и крепко заснул наверху. Мари спустилась к Тимофею и в саду тихо спросила его:
— Ну, что, что вы узнали?
— Узнал-с, Марья Васильевна… — с готовностию отвечал Тимофей. — В Кудинове нонче стоят вдова коллежского регистратора Зудилина, тридцати семи лет, с сыном Иваном, тринадцати лет, с прислугой Феклой Никоновой Пичугиной, двадцати двух лет-с, а также купец галантерейный Салотрясов из Ярославля-с.
— И это все? Вы уверены? — нетерпеливо переспросила Мари, теребя платок. — А не был ли там записан некий… То есть... это — все-все, кто там записан — и больше никого?
— Все-с, сам заглянул в книгу-с и вызубрил, как из латыни, назубок-с. Книгу-то мне не давали-с, я уж потом у мальчишки хозяйского тайком истребовал-с, аж за целковый, поверите ли-с?
Маша велела ему подождать и вынесла из своих сбережений три целковых. Тимофей с минуту поломался, но зелененькую взял и спрятал в карман.
— Ах, да-с, вспомнил, — вдруг осенило Тимофея. — Еще раненько поутру съехал с постоялого двора пошехонской помещик Благонюхов с супругою… А вечор, пред самою полуночью, съехал иностранный барон… али нет, маркиз… граф?.. нет, герцог Ша… Шер… Шир… Простите, позабыл-с.
Маша была так удручена, что Тимофею пришлось довести ее до светелки под руку. Она вновь заперлась до тех пор, пока к обеду не явился князь.
Он постучал к Маше, и она отозвалась:
— Подождите внизу, я сей же час выйду…
Князь одушевился и ждал ее в столовой с нетерпением. Она спустилась, когда вся семья была в сборе, кроме Алеши, который все еще спал молодецким сном. Мари появилась в дверях, оглядела всех присутствующих и сказала:
— Христос воскресе, родные мои!
Все оживились, бросились обнимать ее и христосоваться, она же молча претерпевала все проявления родственных чувств. Когда оживление улеглось, она тихо заговорила:
— Вот и хорошо, что почти все в сборе. Все услышат, много будет свидетелей. Дорогой, милый князь Николай Андреевич! — она стремительно подошла к князю, взяла его за руку и заглянула ему в глаза. — Вы самый чудесный, самый замечательный человек из всех, кого я встречала в жизни! Вы так много для меня значите…
Князь вглядывался в ее лицо, и во взгляде его радость сменялась тревогой.
— Я была вашею невестой…
— Была!.. — ахнули все вокруг, Анна Павловна вскрикнула и закрыла лицо шалью, князь же промолчал и еще более насторожился.
— …и вот сейчас должна бы быть наша свадьба. Но я не могу выйти за вас, князь! Я не стою вас, поверьте мне. Нет, не возражайте, — поспешно покачала она головою. — Я не стою вас, не могу с чистою совестью быть вашею женою. Я — дурная девушка! — она оглянулась, сверкая глазами. — Слышите все? Я все сказала. Прощайте, дорогой князь, прощайте, и лучше бы вы никогда, никогда не встретили меня! — Маша прижала к губам обе его руки и вышла.
— Что за нелепая девица! — горько и гневно вскричала ее мать. — Что за романические сцены устраивает она пред нами? — оглянулась она с недоумением на все общество. — А мы-то думали — заболела, сердешная, — да ей же весь ум тенетами застит! Не слушайте ее, любезный князь! Это у нее от болезни ум совсем помрачился! Не слушайте ее!
— Конечно, конечно, — она будет здорова, и тотчас повеселеет… и на все посмотрит с другой — более радостной стороны, — грустно отвечал князь.
Едва он покинул дом протоиерея и направился к свой усадьбе, его нагнал Тимофей Сельдереев и молча затрусил рядом. Они прошли нога в ногу несколько минут, словно думая о чем-то своем. Наконец, князь Николай Андреевич обернулся и признательно взглянул на своего тихого спутника сухими красными глазами, которые уже не выражали даже страдания, а были подобны глазам каменной статуи.
Тимофей сконфузился, снял картуз, смял его, спрятал руки за спину и робко заговорил:
— Примите мое вам сочувствие-с, ваше сиятельство… Я удивлен… Хотя… она всегда такая была-с… ее не поймешь…
— Вы друг ее детства? — ласково спросил князь. — Вы давно знаете ее? Она упоминала о вас…
Тимофей робел ужасно: впервые в жизни к нему прямо обращался сиятельный князь, у которого было более ста тысяч годового дохода. Ему польстило и то, что Мари как-то упомянула о нем, Тимофее Сельдерееве, в разговоре с женихом! Тимофей никогда и не претендовал на то, чтобы Мари только о нем и говорила… О чем он и не преминул заявить князю:
— Да, ваше сиятельство… не претен-дую-с. Когда-то она очень дружна была со мною. Можно сказать, я был ближайшим ее другом и родственною душою-с, так сказать… Непостоянство-с, ваше сиятельство… удел женщин. А наш удел — терпеть его всю жизнь. Вы видели, какие коленца она способна выкидывать.
Князю разговор становился неприятен. Он уж собирался было откланяться и ускорил шаг, но Тимофей осмелел и схватил его за рукав:
— Постойте, князь! Ведь я вижу-с, вы не сможете-с ни есть, ни пить, пока не разгадаете значения слов Марьи Васильевны-с. Да, что бы значили ее слова? Насколько их можно воспринимать всерьез?..
Князь вырвал свой рукав из цепких пальцев Тимофея и отшатнулся от него.
— Прошу вас, ваше сиятельство, не торопитесь! — уж совсем смело заговорил Тимофей, доставая из-за пазухи голубой конверт. — Прошу вас взглянуть на это-с.
Тимофей подал ему лист бумаги, вынутый из конверта. Князь повертел его в руках и протянул обратно.
— Что это? — строго спросил он. — Чужое письмо? Простите, я чужих писем не читаю.
— Это касается вас, князь, это вас касается! — отчаянно вскричал Тимофей, отказываясь забрать письмо обратно, даже и отскочив от князя на два шага.
— Что все это значит? — настойчиво продолжал князь. — Извольте объясниться. Откуда это у вас?
— От… от Марьи Васильевны-с. Я имел честь заслужить ее дружеское доверие. Она доверила мне свою важную тайну-с и просила передать вам-с, для ознакомления-с. Это вам все и разъяснит-с. Простите, ваше сиятельство, но я должен вернуться в дом-с. Разрешите откланяться, — Тимофей поклонился князю в пояс и покинул его.
Князь остался наедине с страшною уликою. Он не решался ознакомиться с нею, но и разорвать, не читая, не находил сил.
Вдруг его вновь нагнал Тимофей.
— Извините-с, ваше сиятельство… Но за услугу-с… не изволите ли? Недостаточному семинаристу на… н-на книги-с?..
Князь Николай побледнел и брезгливо вытащил рублевую бумажку.
— Чувствительнейше вам благодарен, ваше сиятельство-с… — Тимофей Сельдереев даже чмокнул бумажку и исчез, словно растворился в воздухе, или князю так только показалось. Он прочел купленное у Сельдереева письмо, запершись в своем кабинете. Прочитал внимательно, несколько раз, и все, что казалось ему необъяснимым в эти дни, встало на свои места.

35.

Наутро в дом протоиерея пришло известие из усадьбы, что на заре князь Кологривской покинул Великое, — покинул срочно, потому даже и не попрощался с семейством Чудотворских, покинул надолго, вместе с своим слугою Степаном. Велел даже мебель закрыть чехлами и затворить ставни во всем доме.
Как только известие было получено, Анна Павловна ударилась в слезы, протоиерей закрылся в кабинете и упал на колени пред образами, Алеша велел ничего пока Маше не сообщать и ушел в сад. Тимофей отказался составить ему компанию и поднялся к Маше. Та лежала, глядя в потолок. Тимофей заметил страшный беспорядок в ее светелке, — следы сборов в дальний путь.
Тимофей основательно сел на стул и завел с нею дружескую беседу:
– Всё избегаете нас? Но почему-с? Мы все так несчастны из-за вашей скорби, Марья Васильевна! Время бы вам повеселеть, ведь жизнь не кончается.
– Что там в доме за шум? Зачем маменька плачет? — слабым голосом спросила Мари.
– Оне обеспокоены из-за вас. Прошу вас, выйдите к ним! И не томите домашних своими страданиями-с! Сказано бо: чти отца и матерь твою...
Маша приподнялась на локте:
– Тимофей, друг, старый мой друг! Ведь я собралась вовсе их покинуть! Помогите мне подготовить их... Я сама не решусь им сказать.
– Покинуть?... — вытянулось и без того длинное лицо Тимофея. — Но как? Куда-с?.. С кем?.. Вы одни-с?
– Одна, Тимофей! — зашептала Мари. — Я еду в монастырь, к тетке. Она меня давно ждала и звала, а я не решалась. Думала, судьба моя в миру. Ан нет, права была тетка: не для меня мир с его неправдами.
– Полноте, Машенька, — испугался Тимофей. — Уж как скоро вы отважились на такое дело! Неужели ничто, ничто вас не держит... и никто?..
– Никто, Тимофей! Родителей жалко... Но остаться не могу... Хотя... Тимофей, прошу вас, исполните последний раз мою просьбу?
– Любую! — воскликнул Тимофей.
– Сходите в усадьбу, передайте князю Кологривскому, что я хотела бы проститься... Увидеть его в последний раз! Пусть придет к нам, если не побрезгует мною. Кто знает? Может быть... — произнесла она задумчиво и осеклась.
Тимофей осклабился:
– Машенька, я бы со всею радостию-с, да только вы разве не знаете-с?.. — Тимофей выдержал паузу, глядя на Машу поверх очков.
Маша вскочила:
– О чем не знаю?
– Да князь Николай Андреевич еще на заре отбыли-с. Говорят, в Петербург, со Степаном. Уж и ставни в дому затворены-с.
– Да правда ль это?! Это наверно? — громко вскричала Мари. — Как же? Как же? Быть не может! Ты лжешь!
– Как же-с? Обижаете, Марья Васильевна! Чего бы ради мне и лгать-то? А и что ж тут дивного-с? Вы давеча как его сами изобидели, — а он ведь князь, не попович какой-с. К нему и подход нужен... Да и кто бы после этакой обиды остался?
Мари молчала, глядя перед собою воспаленными глазами. Тимофей подвинулся ближе:
– Впрочем, знаю я человека... Вот он бы стерпел от вас любую обиду-с и не покинул бы вас.
Маша не слушала его. Она в отчаянии упала на подушки и закрыла лицо руками.
– Он вам был бы верен до смерти. Он бы вас любую в жены взял-с. Он бы все от вас стерпел. Машенька, голубушка... — Тимофей уж гладил Машу по голове и по рукам, когда до нее начал издалека доходить смысл его слов. — Голубушка моя, желанная...
Маша вскочила и, глядя на него волчонком, гневно заговорила:
– Да как ты смеешь! Я тебе, как брату родному, доверилась! Вот уж змею на груди пригрела!
– Брату родному не доверилась, — возразил Тимофей, — а мне доверилась! И не зря, Машенька, душа твоя не промахнулась! Прогони тоску прочь, вот тебе моя рука... Небрегут тобой господа надменные, аристократы. А я тебя не покину, никому тебя не отдам, ни князьям, ни маркизам, ни самому королю заморскому... Ах, какие у тебя ручки белые...
Мари отшатнулась от Тимофея, как от бешеного пса:
– Прочь! Прочь! Не прикасайся ко мне, прыщавый бурсак! Прочь! Усовестись!.. Я кричать буду.
– Ах вот мы как? — спокойно продолжал Тимофей. — Взлетели высоко, а падать больно-с. Не надо кричать, Машенька! Чем тебе это пособит? Все одно... у тебя один выход остался — Тимофей Сельдереев. Или молвы захотелось? Будет молва-с, не сомневайтесь. Да такая молва-с, что ни тетка в монастырь не возьмет, ни последний холоп в жены.
– О чем ты? — испуганно спросила Мари, не находя сил оборвать опасный разговор.
– Да как же-с? А вы думали-с, Марья Тимофеевна, что тайное явным не бывает? — Тимофей вновь выдержал значительную паузу. — Ну-с, теперь понимаете-с?.. Тимофей Сельдереев все про вас знает — и все же протягивает руку-с... и сердце. Как видите, княгинею вам уж не бывать. Князья горды, объедки не подбирают, тем паче опосля заезжих иноземцев... А этот ваш барон фон Гутентаг, или как бишь его, уж наигрался вдоволь и сидеть в захолустье долее не пожелал-с.
Маша вскочила со страшными глазами и гневно зашептала:
– Ах вот ты каков! Подлец! Подлец! Вон отсюда, лакей! Убирайся сей же час, прочь из нашего дома! Иначе тебя родня моя выгонит взашей.
Тимофей глядел на Машу поверх очков и не трогался с места. На губах его змеилась тонкая усмешка. Маша наотмашь ударила его по лицу. Очки упали со звоном, мелко расыпались, под глазом у Тимофея сильно покраснело и распухло.
– Убирайся! — повторила Мари уже громче. — Али тебе придется с Алешей объясняться, кто и почему тебя так разукрасил!
Тимофей схватился за щеку и выбежал вон. Через четверть часа Алеша, вернувшись из сада, уж не застал своего товарища. Он нашел на тюфяке лишь записку о том, что пришлось Тимофею срочно уехать во Владимир, без объяснения причин.

На следующее утро Алеша провожал Мари в монастырь, где игуменьей была их тетка по отцу. Но случилось это только после отчаянных рыданий матери, всеобщего переполоха и слез отца, которые он смахивал, благословляя Машу и поручая ее попечениям родной сестры своей, игумении Каллисфении. Алеша не раз подумал, что отъезд Тимофея был очень кстати, ибо, хоть и был Тимофей своим и почти родным человеком в доме, но лишний свидетель семейных сцен был нежелателен.
Отец и мать провожали Машу и Алексея до Ярославского тракта и долго глядели вслед их бричке, утирая горячие слезы.

36.

История неудачного сватовства сиятельного князя вызывала неумолкаемые толки в губернии и в северной столице целых три года. Хотя расстроенная помолвка хранилась в секрете, молва о ней распространялась со скоростью лесного пожара в ветренный день. В губернии поговаривали, что князь сначала сделал предложение петербургской княжне, которая обедала у него в усадьбе под новый год, но князь внезапно влюбился в цыганку, а та отвергла его...
Поликсена Перекусова, юная дочь губернатора, повсюду восклицала, что она так и знала, что этот князь никогда не сможет найти себе достойную супругу и так и останется старым холостяком из-за своих странных вкусов. При этом она доставала из ридикюля круглое зеркальце, поправляла у висков золотые локончики и тяжело вздыхала. Старая предводительша Балыковская энергично кивала в знак согласия, скорбно глядя на двух своих почти сорокалетних дочек. Они тоже кивали, хотя и не понимали, о чем, собственно, идет речь. О молодом князе они и думать забыли, потому что после него на горизонте нашей губернии не раз и не два появлялись заезжие офицеры. С одним из них меньшая Балыковская чуть было не сбежала, только вот двадцатидвухлетний офицер уехал один, позабыв прислать за нею экипаж.
В августе юную Поликсену Перекусову вывезли в Петербург, блистать и покорять сердца, и с нею молва о князе Кологривском перекинулась в столицу. Здесь сплетни наполнялись новыми красками и подробностями сюжета. Поговаривали, будто князь отбил у французского маркиза цыганскую певицу, задумав на ней жениться и сделать ее княгинею. Француз с горя полюбил какую-то хорошенькую провинциальную поповну, но князь, прослышав об этом, приехал в провинцию и вновь отбил у маркиза его новую пассию, после чего был вызван, стрелялся с маркизом, получил ранение и отказался от обеих красавиц.
Чем нелепее были слухи, тем чаще их повторяли и приукрашивали, — и тем больше им верили. Никого не заботило, что летом видели князя в столичным салонах совершенно здоровым, без всяких следов дуэльного увечья, разве что слишком бледным и погруженным в себя. Он был мрачен и интересен, он возбуждал любопытство девиц и молодых дам. Заметно было, что и он приглядывался к ним как никогда прежде, ездил в домы; считали даже, что одной из них он непременно сделает предложение. И вдруг он внезапно уехал за границу, а предполагаемая невеста его, овдовевшая графиня лет девятнадцати, убеждала всех, что у нее и в мыслях не было иметь виды на князя, что он — не более чем ее хороший друг и наперсник. (Ведь она еще не снимала траура и не переставала горько оплакивать покойного своего супруга, хотя он и был старше ее на пятьдесят лет). Злые языки утверждали, что графине наскучило ждать, и она первая сделала князю предложение, после чего он одумался и скрылся из России. Через месяц графиня вышла замуж за какого-то пензенского помещика и уехала в его поместье.
Князь же путешествовал за границей целых три года. Он посетил Германию, Швейцарию, Италию, прожил в Париже более года, затем перебрался на полгода в Англию, откуда направился в кругосветное путешествие и увидел Африку, южную Америку, Австралию, Индию и Палестину. Никто в России не получал от него писем, даже родная мать, однако, когда он вернулся на родину, в свете его еще не успели как следует забыть. Князь изменился до неузнаваемости. Вместо интересной романтической бледности лицо его приобрело шоколадный оттенок, русые волосы отросли, вся одежда его носила на себе неуловимую печать заграничности, от облика его веяло нездешними ветрами свободы и независимости от людского мнения. Наши дамы вновь воспылали к нему необычайным пристрастием, но на сей раз он проявил к прекрасному полу стойкое равнодушие... Зато, после разговора с своею матерью, княгинею Кологривскою, он обнаружил в себе склонность к посещению мест, которых прежде чуждался и всячески сторонился. Понятное дело, что там дамы высшего света не могли с ним видеться... Зато он кого-то постоянно высматривал. В те дни как раз должна была приехать из Москвы цыганская певица Глаша, недавно ставшая знаменитостью в первопрестольной. Теперь она решила-сь возвратиться в Петербург, откуда буквально бежала три года назад, как говорили, от гнева какой-то княгини, у которой она соблазнила сына и чуть было не вышла за него замуж. Став независимой и известной, Глаша уж не боялась ни одной княгини на свете. Говорили о ней, что с тех пор, как Глаша оставила Петербург, ни один поклонник не мог добиться ее благосклонности: она стала неприступной и набожной, как мадам де Ментенон. Эти новые черты принесли цыганской певице еще большую славу, еще большую независимость от господ, еще большее преклонение публики.
И вот в первый день Масленицы знаменитая Глаша пела в большом трактире «Красный гусь» на Лиговке. Среди ценителей, собравшихся в трактире, был и князь Николай Андреевич. Стройная молодая брюнетка в черном платье, в венке из белых орхидей, богатым низким голосом пела на разных языках таинственные песни; высокие ноты песен звучали чисто и нежно, как струны скрипки. Ледяное шампанское праздно согревалось в позабытых бокалах посетителей трактира, каждая песня Глаши срывала бурную овацию. Князь аплодировал и восклицал «brava!» едва ли не громче всех. Глаша узнала его и тепло кивнула ему, как старому знакомому.
Когда певица пожелала отдохнуть, она послала мальчика передать князю, что ждет его в отдельном кабинете. Мальчик проводил князя в небольшую комнатку за красными портьерами. Князь подошел к певице и почтительно поцеловал у ней руку. Она кивнула ему, указывая на стул против себя. Он вгляделся в нее при близком свете лампы и заметил, сколько к природным ее дарованиям прибавилось достоинства, утонченности и благородства.
– Я много слышал о тебе, Глаша. Искал тебя и ждал, когда ты приедешь из Москвы.
– Вот мы и встретились, добрый князь! — печально улыбнулась Глаша. — Кто б мог подумать, что такие вести мне донесут про тебя?
– Что ж ты слышала обо мне, Глаша?
– Слыхала, что князь мой до сих пор ходит холостым, — грустно покачала она головою. — Что ж не женился князь на своей прекрасной поповне?
– Она не любила меня, Глаша! — глухо ответил князь.
– Ой ли? Ошибается князь мой, ошибается! — возразила Глаша. — Мне ли не знать? Тебя нельзя не любить. Она любит тебя как свою душу.
– Отчего же она хотела бежать от меня, Глаша? Прямо из-под венца?
– А знает ли князь, где теперь его Машенька? — спросила Глаша, прищурившись.
– И не хочу знать, Глаша. Это все в прошлом. Дворовые из имения сообщали, что она у тетки в монастыре. Но мне уж все равно!
– Ой ли? — вновь воскликнула Глаша. — А для чего князь меня ждал здесь и разыскивал? Только для того, чтобы вновь меня повидать?
– Да, Глаша. Прослышал о твоем искусстве еще в Париже от русских аристократов. Решил непременно тебя разыскать и послушать тебя.
Она усмехнулась:
– Не только для этого! Кое-что князь хотел бы узнать от меня.
– Может быть, Глаша; ты, как всегда, как в воду глядишь.
– Гляжу в воду, — согласилась она, — только теперь вода твоя му-утная, как лужа. Но Глаша очистит эту воду! Послушай же, князь, слыхал ли ты имя маркиза Альфонса де Сильвупле?
– Что-то припоминаю, — нахмурился князь. — Очень скандальное имя! Какой-то хлыщ и интриган.
– О, господин не знает, какая это хитрая бестия! Это просто артист в своем роде! — гневно воскликнула Глаша. — Самое безобидное, чем он увлекается, это шулерство и магнетизм. Он же и губитель женской чести. Говорят, у него договор с самим князем тьмы... Он за дела свои получает деньги. Большие, большие деньги! Он губит девушек, чтоб получать богатства и проматывать их, — Глаша с минуту молчала, а князь вопросительно глядел на нее. — Что ж, мудрый князь мой еще ничего не понимает! За то, чтоб ты отступился от Маши, маркиз получил огромные, огромные деньги!
Князь вскочил так, что стул с грохотом опрокинулся.
– Как? Глаша! Ты хочешь сказать, что и здесь рука...
– Твоей матери, князь! — уверенно подтвердила Глаша.
– Но как Маша могла?.. Как пошла на поводу у авантюриста и негодяя?! — возмутился Николай Андреевич.
– И-и-и, князь, вот как заговорил! Должно быть, господин сам безгрешен? — цыганка насмешливо вгляделась в него. Он отвернулся и вспыхнул, а она продолжала: — Где было сельской девушке распознать их уловки, подумал ли князь? Да и Сильвупле — это не цыганская певунья, — у него все по науке. Поверь мне, я среди этого высокородного сброда жила, я все их темные дела видала! Княгиню я из-за тебя прогневила насмерть, за жизнь свою опасалась. Ах, подальше надо было держаться от этих «посвященных»! А как я увидала, что у княгини дела с этим подлецом Сильвупле, сей же час и поняла, что мать твоя не оставит твою невесту и с другого боку за дело примется. Убежала я тогда от княгини в Москву. Услыхала я, что женитьба твоя разладилась, разыскать тебя хотела, да ты уж за границу уехал. Поспешай же, князь, выручай свою невесту!
– Ах, поздно, Глаша, поздно!
– Пустое господин мой говорит. Поспеши, не медли. Очень ей сейчас лихо! Один раз она ошиблась, — и князь тьмы Асмодей взял ее в свои когти: ох, как люто мучит ее душу. Только ты можешь свободить ее, князь, не медли.
– Откуда тебе известно?— воскликнул князь, с надеждою глядя в глубину ее глаз. — Уволь, я в гадалках не нуждаюсь.
– Опыт, князь мой, опыт, гадание ни при чем, — возразила цыганка. — Не мысли о ней худо: она просто ошиблась в чувствах. Маркиз должен был лишь ославить ее: княгиня уж больно шибко блюдет нравственность своих соглядатаев и клевретов, — цыганка скривила злобную усмешку.
– Ты думаешь, Глаша, он должен был только скомпрометировать ее, чтоб я разорвал помолвку?
Она кивнула:
– Не думаю, господин: знаю!
– Да правда ли это, Глаша?
– А что мне за выгода обманывать тебя? — рассердилась она. — В Бога я верую. Была б моя воля обмануть тебя, я б тебе всего не открыла! Забрала бы тебя с потрохами сегодня же. Ведь князь мой прекрасный мне и теперь дороже жизни моей! Но не буду я судьбу твою ломать, зареклась я. А мое слово твердо! Ступай, господин, спеши же к Маше! Один ты можешь ее избавить! Она ждет тебя. А мне пора господ развлекать. Прощай, князь, лихом не поминай!
Она быстро поднялась, крепко поцеловала князя в голову и выскользнула за дверь. Князь долго сидел, положив голову в ладони, и слушал ее пение из-за дверей. Буря мыслей проносилась в уме его, тайные надежды всех этих лет нашли подтверждение в словах Глаши. Разбитая его жизнь, расколовшееся небо вновь начали срастаться в его сердце. Он сомневался, он боялся поверить, чтобы вновь не обмануться. И всю душу его заполнил нестерпимый гнев мести, знакомый еще далеким его предкам. Князь ударил кулаком по столу и выбежал вон.
На первом подвернувшемся ваньке добрался он от «Красного гуся» до особняка княгини Кологривской. Внизу его встретил бывший смазливый лакей Никита, который за истекшие три года успел переодеться в сюртук дворецкого и приобрести вид импозантный и невозмутимый. Он уведомил молодого князя, что княгиня отбыла на маскерад, во дворец князя Г., и вернется не ранее следующего утра: «сегодня собирались оне за препиранцем понаблюдать-с, можа, и сыграют парочку партий-с».
Князь на том же ваньке отправился во дворец князя Г. и, не снимая шубы, мимо ливрейных лакеев проскользнул в залы, где мельтешила пестрая толпа масок, домино и коломбин, синих бород и королей лиров, леди макбет и афродит. Здесь неумолкаемо гремела модная музыка, запах пачулей смешивался с ароматами сигар, апельсиновых корок, дорогих духов и пудры. Найти в этой аристократической сутолоке родную мать не было никакой надежды.
Полтора часа князь Николай Андреевич, по-прежнему в шубе, провел в хорошо натопленных, душных и шумных залах. Он был в самом мрачном расположении духа, вскипая от гнева и негодуя на собственную мать. Он выделялся среди толпы масок, его то и дело хватали за руки и влекли куда-то, ему заглядывали в глаза белоокие безликие маски, чьи-то уста смеялись ему в уши и нашептывали пошлости. Князь сердито вырывался и отбегал, сопровождаемый хвостом обидных насмешек. Здесь все было позволено, здесь не было пределов самой низкой разнузданности и безнаказанности. Князь заблудился и понял, что он обошел не все помещения дворца. Оставались еще дальние игорные залы, куда путь лежал через мало освещенные коридоры с белыми лестницами. Князь направился туда. Когда он свернул за угол, где было мало света от далеких ламп, легкая маска нагнала его, взяла за руку и зашептала:
– Господин идет туда, где не сможет сохранить голову холодной! Господин ищет кого-то! Горячо! Опасайся, князь, там шутить не любят.
– Ты кто? — спросил князь, вглядываясь в маску. По очертаниям изящных линий он угадал, что пред ним вновь была Глаша.
– Я знала, что князь тотчас пойдет сюда! Не на выручку несчастной девушки, — на месть врагам, первым делом! — ответила цыганка. — Я так спешила за тобой предупредить: господин, не давай места львиной ярости, укроти сердце твое! Враг твой — злой, злой человек, у него нет чести! Он смеется в глаза правде.
– Так он здесь! — грозно вскричал Николай Андреевич. — Пусти ж меня! Он ответит за все!
– Дай Богу отомстить за тебя, князь! — отчаянно взмолилась Глаша, пытаясь удержать его. Он продолжал идти, а она бежала за ним и тянула за рукав обратно. — Он бьет без промаха! — продолжала она. — А князь мой даже не найдет в этом городе секунданта.
– Оставь, Глаша! Чем ты меня пугаешь? Я и сам на лету бью уток да вальдшнепов.
– Он не утка! — возразила она. — Он змей. Негоже господину моему рисковать жизнью! Негоже проливать эту черную, смрадную кровь!
– Да кто ты такая! — прогневался Николай Андреевич. Они были уже у самой двери в игорную залу. Глаша упала на колени, сорвала маску с лица и расплакалась, разметав черные кудри по паркету. Князь смягчился и наклонился к ней:
– Ну, будет, Глаша, что ты взяла себе в голову, что я его вызову? Да и примет ли он вызов? Это же подлец, Глаша, подлец! Но я не могу допустить, чтобы он оставался в России, чтобы продолжал творить свои пакости и разбивать наши жизни.
Она подняла блестящие глаза и перекрестилась:
– Да сохранит тебя Бог и святой Николай!

37.
 
Князь Николай Андреевич отворил дверь в игорную залу, откуда выплыли клубы табачного дыма, рассеянный свет множества свечей и гул азартных голосов. Князь, скинув шубу, стал прохаживаться между столами, вглядываясь в лица игроков. Большинство из них были в масках. За князем тенью следовала стройная маска с длинными черными кудрями. Подле одного из столов маска шепнула на ухо князю: «Это он!», и кивком указала на один из игорных столов. На сей раз маркиз де Сильвупле был в маске, которая почти полностью скрывала его необычное лицо. Памятливая и проницательная цыганка узнала его по кистям рук и по множеству перстней.
Князь Николай Андреевич сел за зеленое сукно и стал мрачно наблюдать за игрой маркиза, который ничего не замечал, кроме карт. Цыганка села среди дам рядом с князем. Она изредка вставала и обходила игорный стол, наблюдая за игрой с другого места. Иногда она подходила к князю и что-то сообщала ему на ухо. Князь едва заметно кивал. Глаза его все больше загорались темным огнем, на лице появился яркий румянец. Присутствующие уже обращали на князя все внимание: изменение в лице его объясняли воспламенявшимся азартом. Все ждали, что он вот-вот вступит в игру, и не ошиблись: князь объявил, что тоже намерен сделать ставку. Крупье написал цифры на зеленом сукне.
Соперником князя был маркиз де Сильвупле. Первые три партии князь проиграл, но сохранил полную невозмутимость. Все с крайним любопытством наблюдали за ходом игры. Вкруг них собрались даже сидевшие за соседними столами. По ходившим в столице слухам все знали о враждебных отношениях князя Кологривского с неким маркизом, и, наконец, на глазах у игроков должен был разыграться драматический финал нашумевшей истории. Никто не заметил, как цыганка в маске скрылась перед самым началом игры. Она успела шепнуть князю: «Дойдет до суда — я засвидетельствую!»
Четвертую партию князь Кологривский выиграл. Когда началась пятая партия, мрачный блеск в глазах князя усилился и достиг крайнего предела. Десятки глаз держали его под прицелом. Он вдруг застыл и долго сидел, молча глядя на соперника в упор. Маркиз уверенным тоном подстегнул князя:
– Ваш ход, сударь. Конечно, у вас есть время подумать. Вы в очень рискованном положении.
– У меня есть время... подумать? — недоуменно переспросил князь. — Я рискую? Вы слышали, господа? Я в рискованном положении!.. Сударь! — князь встал и через стол схватил соперника за галстук. — Вы шулер! Я видел, как вы подменили карту. Отверните рукав!
– Как вы смеете, сударь! — вскричал маркиз де Сильвупле. — Вы не хотите платить! Но вы не вывернетесь! Извольте продолжать.
– Господа! Этот человек — шулер! — громко объявил князь. — Я видел своими глазами.
Присутствующие загалдели: это само собою разумелось. О Сильвупле давно ходила молва, но он ни разу не был пойман. Его чудовищное везение в игре и на дуэлях многими всерьез приписывалось договору с дьяволом. Шумная сцена затягивалась до неприличия. Кто-то уже выкрикнул из толпы:
– Господа, извольте продолжать!
– Как? — вскричал князь, указывая в лицо Сильвупле. — Я — сяду продолжать игру с мошенником и подлецом? Я, уверившись, что он мошенничает?.. Сударь, вы подлец! — князь размахнулся и внезапно отвесил маркизу звучную оплеуху, так что тот отлетел изрядно далеко. Его подхватили несколько рук и вновь вытолкнули к столу, к яркому свету ламп, успев при этом сорвать с негодяя маску. Маска смягчила страшный удар разгневанного князя, так что на лице мошенника почти не осталось следов пощечины.
– Я... — дрожащими от злости, побледневшими губами промолвил маркиз, — я требую удовлетворения. Оставьте мне адрес вашего секунданта.
– Скандал! Дуэль! — зашумели вокруг. — Господа, немедленно примиритесь.
– Мириться с мошенником и вором? — отвечал князь. — Ни за что. Отверните рукав!
– Никто, кроме вас, не заметил, — возразили несколько негромких голосов, которые тотчас утонули в поднявшемся гаме.
– Господа! Я видел! — вдруг выступил вперед маленький лысый человечек, одетый как провинциальный помещик. — Позвольте представиться, отставной надворный советник Рамочкин, Роман Романыч. Да-с, господа, я видел своими глазами, как маркиз подменил карту. Князь говорит правду.
– И я видел! — выкрикнул молодой кавалерист, вставая рядом с Рамочкиным. — Я рядом с мошенником сидел и видел! Хотел обличить, но князь предупредил!
– Князь, позвольте мне, мне быть вашим секундантом! — воскликнул Рамочкин, подскакивая к князю и кланяясь ему. — Вот моя рука. Располагайте мною: мне нечего-с терять. Человек я холостой, оставил службу и еду скоро под Калугу, в свое именьишко. А здесь проживаю в Итальянской улице, в доме вдовы Хольц, от жильцов, в пятом этаже-с.
– Князь! — вскричал молодой кавалерист, отделяясь от публики. — Позвольте и мне предложить вам свои услуги. Я тоже видел мошенничество этого иностранца, о чем и заявляю пред всеми. Располагайте мною! — кавалерист протянул князю руку. За ним протянулось еще множество рук, которые князь пожал с теплым сердцем.
Наконец, князь пожал и руку Рамочкина, самого первого из своих доброжелателей, и они условились тотчас поехать в Итальянскую улицу, дабы обсудить предстоящий поединок. Сильвупле надменно кивнул Рамочкину и заверил, что уже через час пришлет к нему своего секунданта.
Когда князь с Рамочкиным удалились, толпа игроков устремилась к маркизу и начала молча оттеснять его к выходу. Напрасно Сильвупле гордо озирался, вскидывал голову, усмехался и многозначительно покашливал: шаг за шагом он приближался к выходу и удалялся от игорного стола, за который очень хотел бы усесться вновь, дабы показать свою непричастность к предъявленным ему обвинениям.
— Сударь, мы требуем, чтоб вы покинули эту залу! — раздавались голоса.
— Господа! Ви не иметь права! — испуганно взвизгивал Сильвупле. — Этот человек меня клеветал! Он ответит за всё!
— Сударь! Разбирайтесь сами! Отныне сюда вы — ни ногой. Извольте избавить нас от вашего присутствия, — настоял пожилой генерал, брезгливо, двумя пальцами, хватая маркиза за рукав и выталкивая в полутемный коридор. Сильвупле остался один пред захлопнутою дверью. Теперь все двери Петербурга были для него закрыты: предстоящая дуэль могла еще больше оскандалить его имя в ненавистной ему варварской стране. Но маркизу ничего не оставалось, как ехать к своему товарищу, беспутному молодому графу Бартеневу, который давно промотал полученное наследство и был приживалкой французского авантюриста, который время от времени оплачивал его мелкие долги с тем, чтобы Бартенев наделал долгов еще более крупных.
Граф Бартенев в это время был дома, проводя ночь в прокуренных комнатах, в обществе гитары, Альфонсинки и Акулины. Через несколько минут веселым девицам пришлось покинуть квартиру Бартенева. Сильвупле заявил Бартеневу, что намерен стреляться и ему нужен секундант. Бартенев, будучи совершенно пьян, тотчас согласился, но затем все-таки спросил, с кем изволит стреляться его «благодетель». Когда маркиз назвал имя князя Кологривского, Бартенев мгновенно протрезвел и отказался ехать в Итальянскую улицу к Рамочкину.
— Князь Кологривской? — воскликнул он. — Как, как ты сказал? Князь Кологривской! Подумать только! Нет, уволь, любезный Сильвупле, уволь. Не участвую в этом!
Сей Бартенев сыграл во всей этой истории немаловажную роль, поэтому личность его заслуживает особого внимания. Он был молодым человеком из очень хорошей семьи старинного графского рода. Когда-то он учился и в университете, но оставил ученье, встав на путь прожигателя жизни. Скоро промотав состояние, полученное после скончавшегося родителя, Бартенев не постеснялся жить в долг и за счет людей, мягко говоря, не совсем честных, нуждавшихся в беспринципном товарище для ведения своих дел. Одним из таких благодетелей Бартенева и был в тот момент сомнительный маркиз де Сильвупле. Бартенев нередко бывал его секундантом и помощником в авантюрах, разделяя с ним полученный куш. Однако Бартенев слыл человеком не то чтобы вовсе бесчестным и беспринципным, но имеющим самые неожиданные и твердые принципы, продиктованные сословною честию. Проматывая чужую добычу, Бартенев под настроение мог неожиданно отдать замерзающему нищему все свое платье вплоть до сапог; соблазняя бедную девушку, он мог вдруг пощадить ее и тайком дать ее родителям такую сумму денег на приданое, которой они никогда бы не скопили за всю свою жизнь. Бартенев очень гордился своим благородным происхождением и, хотя жил за счет интриг Сильвупле, совершенно не уважал его, даже временами ненавидел и мечтал когда-нибудь, — когда придет время, или когда выгода проживать с ним иссякнет, — отмстить французскому выскочке за свою второстепенную и унизительную роль, которую благородный Бартенев добровольно «вынужден был» играть при нем.
И вот теперь коса своеобразных бартеневских принципов нашла на камень подлости французского авантюриста. Развалившись в кресле, залитом еще не просохшим портвейном, Бартенев перебирал струны расстроенной гитары и ухмылялся.
— Говори же, ты поедешь или нет? — нетерпеливо подгонял его Сильвупле.
— А ты мне сначала скажи, сколько ты получишь за убийство сиятельного русского князя и намерен ли со мною поделиться, — упрямо возразил Бартенев.
— Это не убийство, это дуэль, — настаивал Сильвупле. — Этот князь меня оскорбил, оклеветал, и он заплатит за это.
— То есть, на сей раз ты стреляешься безвозмездно? — скривил усмешку Бартенев. — Интересно! Расскажи же, чем же до такой степени тебя оскорбил этот князь?
Сильвупле вкратце описал Бартеневу события этой ночи, выставляя себя в самом выгодном свете и очерняя князя, который не пожелал выплатить ему долг чести. Бартенев расхохотался от души:
— Ох и оклеветал тебя князь! Толикой несправедливой клеветы свет не видал… со времен книжников и фарисеев! А вот послушай: что, если князь тебя того… пристрелит, как воробья?
— Я смою своею кровью эту клевету! — твердо отвечал маркиз. — Я ненавижу этого князя! Я предпочитаю погибнуть, нежели оставаться жить, будучи так оскорбленным этим негодным человеком!
— Так вот же, любезный Сильвупле, я не буду принимать участия в этом деле. Советую тебе немедленно примириться с князем… Я учился когда-то с ним в университете и прекрасно его знаю. Такой слов на ветер не бросает. Тем более, согласись, он сказал о тебе чистую правду. Да и стреляет он не хуже тебя. Откажись, пока не поздно. Тем более, ты собрался драться безвозмездно, и ничего не теряешь от этого, — съязвил под конец Бартенев.
— Ни за что на свете! — крикнул Сильвупле. — Оклеветанный, названный шулером… (Бартенев при этих словах поднял бровь) — я прослыву еще и трусом, уклонившимся от поединка, не будучи таковым!
Он не знал, что в университете князь Кологривской и граф Бартенев были товарищами и, когда Бартенев еще не успел так далеко уйти по кривому пути, князь избавил своего товарища от долговой тюрьмы, расплатившись за него по векселям. В те дни тюрьма отвратила бы от Бартенева сердце отца его, который тогда еще был жив, и навсегда лишила бы наследства. Оплатив долги, князь Кологривской не требовал с Бартенева возвращения денег, однако Бартенев обещал воздать долг своему товарищу, если тот когда-нибудь будет нуждаться в его помощи. Но пути их далеко-далеко разошлись. И вот теперь Бартенев должен быть секундантом поддельного французского маркиза против своего бескорыстного товарища юности. Бартенев, сколько мог, пытался уладить это дело, но, видя, что Сильвупле не уступает, подумал и согласился тотчас ехать к секунданту князя. В голове его созрел план, совершенно не согласный с сословною честию, но граф Бартенев, обращаясь с такими товарищами, как Сильвупле, уж давно отвык вспоминать о чести.
На извозчике он добрался до квартиры секунданта князя — Рамочкина, в Итальянской улице. Там уговорились об оружии, о времени и месте дуэли. Бартенев, ухмыльнувшись, предложил место — в семь часов утра у Черной речки:
— Там для этого поединка самое подходящее место будет… Отыграемся… — произнес Бартенев.
— Это мы еще посмотрим, сударь, — возразил Рамочкин, не уразумев его мысли. — Уж очень дерзок ваш выскочка… Впрочем, как и большинство французов.
Бартенев лишь криво ухмыльнулся, откланялся и покинул Рамочкина. У парадного дожидался извозчик, который готов был отвезти графа обратно на квартиру, но Бартенев развернул извозчика и велел:
— Поезжай теперь в управление уголовной полиции. Знаешь? Ну и давай, живо!

38.

В шесть часов утра Рамочкин приехал к князю Николаю Андреевичу. Тот был уже совсем готов: в шубе, с бобровою шапкою в руках, немножко бледен от бессонной ночи, но бодр и даже весел. Князь поцеловал икону Николая Угодника, взял в руки ящик с двумя новенькими пистолетами и сбежал с лестницы, так что Рамочкин, в его преклонных летах, едва поспевал за ним.
Он вскользь заметил, что князь похож скорее на влюбленного, спешащего на свидание к возлюбленной, нежели на дуэлянта, едущего на поединок.
— Все будет хорошо, — улыбнулся князь. — Еще вчера утром я бы ехал на Черную речку с тем, чтобы погибнуть, подобно нашему великому поэту. Но сегодня я знаю, что у меня есть дело на земле. Мне не терпится сделать то, что я должен, а поединок этот — просто необходимое препятствие… как застава на государственной границе.
— Сохрани вас Бог, добрый князь! — перекрестился Рамочкин.
Было еще совсем темно, князь всю дорогу шутил, что придется стреляться с фонариками над головами в полной темноте, что слишком рано назначено время поединка, что надо бы вернуться домой за лампами, иначе придется мерзнуть на морозе до рассвета. Сильвупле прибыл на условленное место через четверть часа после князя и Рамочкина. Из крытых саней сначала выпрыгнул юркий доктор—француз — известный Эдуар Галуа, за ним — граф Бартенев. Князь был в первую минуту поражен, увидев товарища студенческих лет секундантом у столь отвратительного проходимца и альфонса. Однако вспомнил о наклонностях своего бывшего товарища и предпочел сделать вид, что вовсе не узнал его, и не подал ему руки.
В бледных сумерках из саней на снег выпрыгнул Сильвупле. Князь Николай Андреевич ощутил, как, против воли его, горячая волна неприязни, палящей ненависти хлестнула его по всему телу; колени его на мгновение ослабли, руки задрожали. Князь белою перчаткою зачерпнул пригоршню свежего снега и положил ее в рот. Морозный глоток остудил нахлынувшую злую страсть. Сильвупле мрачно взирал на князя из-под бровей, ноздри его дрожали, как у необъезженного жеребца, плечи то и дело подергивались, точно от холода. Светало очень медленно: день обещал быть пасмурным, безрассветным. Секунданты готовили оружие, отсчитывали шаги, определяли место барьеров, а князь и маркиз так и стояли на приличном расстоянии друг от друга, глядя друг на друга как заклятые враги. Граф Бартенев двигался слишком медленно, будто не выспался, хотя в медлительности его угадывалась преднамеренность. Он оттягивал формальности, предваряющие поединок.
— Господа! Подождем, пока станет чуть светлее! — предложил он.
— Нет! Поспешим! — возразил Сильвупле. — Чтоб убить его, мне не требуется много света.
— Еще бы! — отозвался князь с сарказмом. — Все темные дела свершаются во тьме.
Прежде, чем раздать пистолеты, Бартенев произнес ритуальную фразу, но с чувством и от сердца:
— Господа! Мы требуем от вас отложить бессмысленную и смертельную вражду, мы требуем, чтоб вы подали друг другу руки в знак примирения.
Оба дуэлянта отрицательно покачали головою. Тогда Бартенев подошел к Сильвупле и лично обратился к нему:
— Примиритесь с князем! Зачем вам неприятности?
Сильвупле скривил ухмылку:
— Не привыкать! Меня хранит сам черт! Ни за что не примирюсь с этим подлым клеветником.
— Клеветником? — тихо переспросил Бартенев, пытливо заглядывая маркизу в глаза. — Значит, тут еще что-то. За такую «клевету» ты не подставил бы своей шкуры бесплатно.
Тотчас он обернулся к князю и обратился к нему с тою же просьбою.
— Я не могу примириться с этим человеком: он посмел оскорбить честь женщины, девушки, — и не раскаивается в этой гнусности. Он должен ответить, — твердо произнес князь.
Бартенев обернулся к секунданту князя и кивнул ему. Рамочкин тоже должен был уговаривать противников о примирении. Но Рамочкин только обнял князя и похлопал его по спине: лицо его было серьезно. Доктор Галуа все это время безучастно подпрыгивал в сторонке, тер уши снегом и усердно дышал на пальцы. Уговор был самый мягкий: сделать по одному выстрелу и разойтись. Князь должен был стрелять первым. Еще не совсем рассвело, да и изо рта у дуэлянтов валил пар, препятствующий точности прицела. Князь нарочито долго целился, испытывая нервы противника, но на глазах секундантов и доктора выстрелил куда-то в сторону. Выстрел едва раздался, а Сильвупле уже распростерся на снегу.
— Убит! — вскричал доктор Галуа. Трое бросились к нему, но князь остался стоять на месте и со смехом заметил:
– Он упал за мгновение до выстрела.
Галуа констатировал, что маркиз находится в глубоком обмороке, и поднес к его носу дамский флакон с нюхательными солями.
— В настоящем случае трагический обычай обратился в фарс! — промолвил князь Николай.
Когда Сильвупле открыл глаза, Рамочкин спросил, намерен ли он сделать свой выстрел.
— Всенепременно! Я убью его! — взвизгнул маркиз. — Да, и сразу прочь из этой варварской страны! А вы, князь, не смейте думать, что это я вас испугался. Я не спал несколько ночей: то была естественная слабость.
Через минуту он уже спокойно стоял у барьера и целился в князя Николая Андреевича. «Вон как целится! — мелькнуло в голове у князя. — Хочет непременно уничтожить меня. И ведь убьет!» Рамочкин, и особенно граф Бартенев страшно нервничали. Граф все прислушивался к прозрачному морозному воздуху. Из полумрака зимнего утра уже доносился приближающийся шум саней. «Стойте!» — успел крикнуть Бартенев. Сильвупле не успел сделать выстрела, как с дороги прямо к ним свернули сани. Раздосадованный маркиз отшвырнул пистолет в снег.
Из саней вышел квартальный надзиратель, за ним — солидный господин в бобровой шубе, который представился как пристав следственных дел Собакин.
— Так-с, господа, — важно произнес Собакин. — Что у вас тут происходит? Дуэль-с. Уф, едва поспели! Ну, покамест овцы целы, слау Богу. Да-с, господа, жаль, что вы так спешили. Прошу вас проехать с нами в контору. А вы-с, милостисдарь, если не ошибаюсь... — Собакин обернулся к Сильвупле, — и есть тот самый маркиз де Карабас... (Альфонс на эту шутку ответил тревожным молчанием). Ага-с. Вас-то нам и надо! Читаете ли вы по-русски? Вот-с, извольте взглянуть на эту грамотку. Сие есть ордер на ваш арест. Пройдемте, сударь, — Собакин и квартальный надзиратель подхватили Сильвупле под руки и поволокли к своим казенным саням. Тот отчаянно упирался и восклицал, что, де, не имеют права.
— Не извольте сопротивляться, милостисдарь, — успокаивал его Собакин. — Мы вас напрасно держать не будем-с. Хотя... вас мы ох как давненько ждем, да все случая не выпадало.
Дуэлянтов отвезли в отделение для выяснения обстоятельств дела. Князя скоро отпустили под подписку до суда, а маркиза отправили в крепость: помимо дуэли, о которой ночью поступил донос графа Бартенева, Альфонсу вменялось еще множество обвинений, о коих поведала в полиции, между прочим, и цыганская певица Глаша, явившаяся к приставу следственных дел под утро прямо на казенную квартиру. Маркиза обвиняли в мошенничестве, шулерстве, убийствах, распространении фальшивых денег, в совращении девиц, в перепродаже опия, в подделывании векселей и расписок, в дуэльных скандалах. Не говоря уж о том, что Сильвупле был вхож к русским хлыстам и фармазонам. В свете граф Бартенев разнес об Альфонсе анекдот, и несколько недель рассказывали друг другу, как за секунду до выстрела храбрец свалился в снег, и его пришлось приводить в чувство дамскими нюхательными солями. Общественное мнение было не на стороне мошенника: его нещадно поносили и высмеивали.
После суда князь Кологривской был приговорен за дуэль к трем неделям крепости и отпущен под залог в тысячу рублей. Маркизу Сильвупле, сиречь Альфонсу Дюгардану, грозила высылка на родину и передача французским властям, чего он боялся больше виселицы: ибо он рассказал Маше далеко не о всех своих преступлениях во Франции, и ему грозили двадцать лет алжирских галер. Сильвупле кривил рот и говорил следственному приставу:
— Я не переношу жаркого климата. Лучше пусть сошлют меня в вашу сибирскую каторгу. Да и женщины ваши мне больше по вкусу...
Во время следствия и на суде против Альфонса было очень много свидетелей, посему запираться в содеянном ему не было никакого смысла. Дали ему двадцать семь лет сибирской каторги и отправили по этапу в омский острог. Самым тяжким испытанием для него были месяцы пути в Сибирь, во время которого он тяжело переболел катаром легких. Но на месте, в остроге, он устроился относительно неплохо. В скором времени он привлек к себе сердце молодой жены майора и смог извилистыми путями наладить себе сытую жизнь. Каторжники ненавидели его, но вскоре все впали в зависимость от него, ибо у него водились деньги. Окруженный ненавистью товарищей, Альфонс не слишком переживал об этом, ибо у него не было недостатка в любви женской. Срока своего он не отбыл и не вернулся ни в Россию, ни во Францию: каторжники убили его, когда он брал деньги из своего тайника в стене, на пятом году его каторжной жизни. Товарищи поделили промеж собою те двести рублей, которые нашли в его запасах, но воспользоваться ими не смогли, так как были вновь осуждены, крепко наказаны палками и разбросаны по куда более страшным острогам…

Об истории этой дуэли в Петербурге тотчас поползли слухи: общество решило, что теперь-то вся история с женитьбой князя выйдет на чистую воду. Все совпадало: и маркиз-шулер, и цыганка, которая сама донесла на французского проходимца, явившись почти до рассвета в полицию. Решили, что теперь-то князь непременно женится на ней. Князю стали посылать множество визитных карточек, — застать его дома не удавалось никому. Слуга его Степан был крайне неразговорчив и не поддавался никаким уловкам тех, кто пытался выведать что-либо о жизни барина. Князь уклонялся от общества и как можно скорее покинул Петербург, не отдав ни одного визита. Лишь певица Глаша успела попрощаться с ним. Неведомое предчувствие привело ее к гостиннице, где остановился князь. Запискою она вызвала его на улицу, считая невозможным компрометировать его своим появлением в нумерах.
— Слышала я, князь мой, что ты едешь искать ее… От кого слышала — не спрашивай. Что ж, езжай и не отчаивайся. Трудновато тебе будет победить, но победишь! Победишь, если не оглянешься и не отступишься. Помни же мои слова. Прощай, князь. Не свидимся мы больше! Не ищи меня.
На прощание князь протянул ей руку, но она не коснулась его руки и сама села в экипаж, скрывая лицо полями шляпы.

39.

Князь спешил добраться на перекладных до Великого прежде великопостной распутицы. Николай Андреевич вспоминал свое путешествие этим же путем три года тому назад; как много, много изменилось с тех пор! Вспомнив о рухнувших надеждах той злосчастной весны, князь Николай постепенно отрезвлялся от охвативших его любовных упований. Когда приближались к Клину, Степан начал проявлять крайнее беспокойство и все чаще украдкою поглядывать на барина. Князь не стал делать вид, что не понимает его многозначительных взглядов.
— Ну что, Степан, опять отдохнем в Клину чуть подольше?
Князь занял нумер в знакомой уже гостинице. Не прошло и четверти часа, как Николай Андреевич между прочим бросил:
— Сходил бы прогулялся, Степан! Что тебе в комнатах сидеть в такой ясный денек...
Степан тотчас схватился за шапку:
– Благодарствую, барин... Премного благодарен...
— Да ступай же, не мешкай! — улыбнулся князь, а сам уселся у окна, как уездная барыня, обдумывать свою судьбу. В те минуты его согревала вера в Машу. Три года уж он совершал подвиг подавления этой веры в своем сердце, но она не сдавалась и восставала вновь и вновь, причиняя страдания. «Что за дело мне до этой девицы? Разве чем-то она лучше других? — тогда говорил он себе. — Разве не встречал я более разумных, более покладистых и верных, даже и не менее красивых? Зачем помнить эту — которая пренебрегла моей любовию и при первом же расставании полюбила другого! Боже, как хорошо, что я не успел связать себя с нею на всю жизнь! Вот это было бы настоящим несчастием!» Он вспоминал скучающую, недовольную им Машу, которая при первой встрече после разлуки уже сравнивала его с другим, — и весь передергивался от гнева. Но гнев исчезал, сменялся тоскою и пустотою, ничем не заполняемой. На красивых женщин он смотрел как на картины, ни одна из них уже впечатляла его. Смена обстановки в путешествиях заставляла его ум лишь на краткие часы забыть о существовании Маши и об обиде, которую она нанесла ему. Когда же он оставался один, захватывающий образ вновь с силой напоминал о себе, и чем больше он бросался развлекать себя — тем сильнее боль, обида, обманутая любовь и самое бытие Маши угнетали его.
Глядя ему в лицо, она лгала ему, она была настолько безнравственна, что не считала себя виновной пред ним, она даже жалела его, боясь признаться в собственном предательстве! Нет, как хорошо, что обман такой женщины был раскрыт прежде, чем он сочетался с нею!
Князь не знал, что теперь стало с Машей, и не желал знать. Пусть будет счастлива, думал он, но в глубине души он желал ей обратного. Если она не досталась ему, пусть же поймет свою ошибку, когда другой ее будет обманывать! «Ах, кабы открылись у ней глаза! — думал Николай Андреевич. — Кабы сердце ее смягчилось и стало мудрее!.. Даже если мы никогда не будем вместе!»
«Никогда»! — Как ни уговаривай себя, это «никогда» делает душу мертвой и равнодушной к жизни. Путешествия опротивели князю; его влекло на родину. Ему хотелось убедиться, что он ошибся сам, что он страдает от собственного обмана, — и еще не знает, как было дело на самом деле. Ему хотелось оправдать Машу и с радостию осудить себя. Не удалось ему убить своей веры в Машу — веры, которая согревала его, еще в то давнее время, когда он кружил на руках это дитя в кружевном чепце, когда он наблюдал за нею, играющею в индейцев, через решетку своего сада, когда он спасал ее от холода в ночном лесу. Должно быть, вера эта родилась вместе с ним, и умереть не может, пока он жив!
Узнав, что причиной разрушения его счастия была мать его, он простил Машу и пожалел ее как неискушенную жертву лжи и темных чар: ведь и он был повинен, и он носил в душе те же темные бездны. А как Глаша ему сказала? Он помнил дословно: «Очень ей сейчас лихо! Один раз она ошиблась, — и князь тьмы Асмодей взял ее в свои когти: ох, как люто мучит ее душу. Только ты можешь свободить ее, князь, не медли!»

…Степана не было до вечера. Он вернулся в сумерках под руку с клинскою сиделкой и повитухой, фельфебелевой вдовою Татьяной Пафнутьевной. За спиною ее прятался высокий десятилетний мальчик.
— Вот, ваше сиятельство Николай Андреич, это невеста моя. А это мой сынок Пафнушенька, — Степан вытащил мальчика за руку из-за укрытия лазоревого материнского салопа. — Прошу, за неимением у нас родителей-с, благословить нас на брак.
— С радостью, — отвечал князь. — Пусть Бог благословит союз ваш. Давно я этого ждал, да ты, Степан, три года скучный ходил.
— Барин скучный ходил, — возразил Степан, — до того ли мне было?
— Ну, что, Татьяна Пафнутьевна, жалаешь ли изменить свою многозаботливую жизнь для более спокойной участи? — спросил князь. — Согласна ли ехать в Великое и быть у нас ключницею? Моя Прасковья Петровна совсем стара стала.
Татьяна Пафнутьевна со слезами поклонилась князю и промолчала: слова были не нужны.

 Князь Николай в сумерках приближался к поповскому дому, некогда ставшему родным для него. Сердце его останавливалось: дом казался покинутым, почти нежилым. В Машиной светелке не было огня. Подслеповатый дом точно дремал. Лишь в столовой слабо горела настольная лампа под зеленым абажуром.
Дверь в сени была не заперта. О князе никто не доложил, и он тихо прошел в столовую. За круглым столом под лампою сидела Анна Павловна и раскладывала пасьянс. Ее узкие опущенные плечи были закутаны в пуховую шаль, оборки чепца почти совсем скрывали ее острое лицо, и князь видел лишь бледные шевелящиеся губы. Время от времени Анна Павловна вздыхала и приговаривала: «Вот оно как, Господи Боже мой... Ну что ж... Ну что ж...» Больше в доме, должно быть, никого не было. Напольные часы упорно отмеряли остановившееся время, знакомый сверчок давал о себе знать из угла за ширмами, но и он лишь напоминал о той, которая некогда озаряла этот дом своим присутствием. Сердце князя замерло от жалости к старушке. Доле он не желал скрывать своего присутствия и тихонько кашлянул. Карта выпала из дрогнувших пальцев старушки. Она резко обернулась и застыла. Глаза ее были широко раскрыты, но в них не было испуга, точно она только и ждала кого-то. Она бросилась к Николаю Андреевичу и как мать обняла его, приникнув к его груди. Черты прекрасного лица пятидесятилетней женщины неуловимо отражали черты той, которой сегодня не было здесь. Князь в порыве сыновней нежности поцеловал Анну Павловну в кружевные оборки на темени. Он желал вслух назвать матерью ту, которая подарила жизнь Маше.
– Голубчик мой, князь, не забыл нас! — промолвила старушка. Из глаз ее сочились слезы. — Вот я глупая, — оправдывалась она, — не пугайтесь, Николай Андреевич, это я от радости. Садитесь же, князь! В ногах правды нет. Феня! Ставь самовар! Слышишь, скорее! К нам князь пожаловал!
Кругленькая Феня на мгновение выкатилась из-за портьеры, низко поклонилась князю и бросилась в кухню.
– Батюшка-то как обрадуется... Он на вечерне как раз... — продолжала Анна Павловна, блестящими глазами глядя на князя. Тонкие пальцы ее нервно, быстро перемешивали карты. — Ну, расскажи, Николай Андреевич, откуда к нам пожаловал и как поживаешь. Прости, князь, что я к тебе по-простому, снизойди к моим сединам.
– Соскучился я смертельно. Счастлив теперь вас видеть, Анна Павловна. Рад вам больше, чем родной матери, и это правда... Три года я путешествовал, — начал князь. — Был не только в Европе, но и в разных жарких странах. И много чего повидал... Но такая тоска меня взяла... Потянуло на родину так, что пешком бы пошел! Ну и бросил я праздные путешествия и решил осесть, заняться хозяйством. Понять, зачем я живу, зачем на свет появился...
– А я уж, Николай Андреич, боялась, что так мы тебя и не увидим... Все думала: не обиделся ли ты на нас?
– Что вы, Анна Павловна, о вас я вспоминал с грустью и теплотою. Потому и пожелал вновь увидеть вас... Очень мне вас не хватало! Хорошо в гостях, да ведь там, в Европах-то, ни с кем вот так, как с вами, не сядешь и попросту не поговоришь по душам. Никто близко к себе не подпускает, да и ты от всех сторонишься. Так, разве что поохотиться да трубку раскурить вместе, да бокал выпить, да погоду обсудить или новую скаковую лошадь господина NN... То же и в Петербурге. Вот и приехал я сюда.
– Милый ты мой, Николай Андреич, — как же ты прав. Я молода была, да тоже бежала из этого Петербурга. Все-то мне было там одиноко. Только отец Василий мой и был мне нужен...
– Как же здоровье его, Анна Павловна? Как Алексей?...
– Здоров отец Василий. Слава Богу, Господь милостив... Так, порой ревматизм мучит... Глаза у отца Василия хуже стали, да это все и не дивно: года своё берут. А Алешеньки-то уж нет... Не пугайся: нет Алешеньки, да есть теперь иеромонах Антоний. Он в академии, в самом Петербурге. А Тимофей-то, Тимоша наш… Беда с ним приключилась. За Алешенькой он в Петербург увязался, да не в академию, нет. Связался он там с темными людьми. Слышал ли, князь, какие люди в Питере объявились? Нигилистами они себя зовут, безбожие проповедуют и распутство. Тимофей сам таковым стал и тоже проповедует, что ни Бога нет, ни лукавого, что любви нет, а есть только бессловесные, скотские инстинкты. Алешенька мой — отец Антоний — часто с ним встречается, пытается с ним по дружбе поговорить, но тот упорствует, враждует, упирается… Ах, беда, беда! Ведь Тимоша нам как родной был, когда сиротой остался! Да куда уж денешься! Ну да Бог с ним… О ком я еще не рассказала? Девочки наши тоже здоровы… У Татьяны еще мальчик родился, Петруша, уж два годочка ему на днях минет. Параша тоже пополнения ожидает.
Князь одобрительно кивал и жадно слушал. Но Анна Павловна замолчала, пальцы ее вновь принялись тасовать колоду карт. Николай Андреевич наблюдал за ее руками и видел: она не решается заговорить и знает, что он более всего желает от нее услышать.
– Феня, где ж самовар-то? — скрывая свое смятение, крикнула старушка.
Через минуту неловкого молчания Феня внесла самовар, радостно сверкая глазами на гостя, звонко расставила на столе чайную посуду и замешкалась.
– Ну, ступай, Феня, ступай. Я сама разолью. Дай уж мне самой за дорогим князем поухаживать...
Когда они остались одни, Анна Павловна налила чаю и вновь заговорила:
– Ты пей, Николай Андреич, пей же... Вот и пряники бери, не пей голью-то...
– Хорошо, Анна Павловна, я выпью все, да еще чашки три попрошу налить. А вы мне не все еще рассказали.
– Да, Николай Андреич, знаю, что еще тебя интересует. В монастыре она, стрекоза наша. Золовка моя там игуменьей — тетка ее. Вот золовка и хотела бы Машеньку навсегда при себе оставить! Вообрази, Николай Андреевич! Они обе просили не говорить тебе, если что... Да разве ж я могу так поступить? Да разве обману тебя? Да если надо, ты и так обо всем разузнаешь. Нетрудно тебе будет и так дознаться, где Машенька скрывается... Да и не желаю я, чтоб так все продолжалось! Блажь это ее — ничего больше! Не сердчай на нее, Николай Андреич! Ну что с ней поделаешь? Пока сама не умудрится — никого слушать не будет! Придется нам всем ждать...
– Я буду ждать! — вскричал князь. — И не только ждать: я непременно найду ее! Так больше не может продолжаться.
– Найди ее, голубчик, — взмолилась старушка. — Ведь это не жизнь. Чует мое сердце, кто-то ее сбил, совсем сбил... Верни ее нам. Ведь батюшка отец Василий сам не свой, весь исхудал, да сердце пошаливает. А прежде-то какой был добротный, а?.. Покушать любил будь здоров... Да и книги свои забросил: всё сидит у окна... А я-то? Взгляни на меня, как обветшала. Все сижу за пасьянсами, как старая барыня, самой противно. Внучата меня узнавать перестали! А что нам с собой поделать? Точно солнце померкло, точно ночь у нас не прекращается! Сил нет жить без нее! И что она вдруг себя в могилу зарыла? Кто от этого счастлив стал?
Анна Павловна расплакалась. Князь обещал, что постарается вернуть Машу, если только она его все еще любит. Если же нет, то... ему страшно даже подумать.
– Голубчик мой, я буду день и ночь Бога молить о вашем счастии. Совсем уж ты мне родным стал! Только верни ее!
– Непременно... — отвечал он. — Хотя обещать не могу. Я сам сейчас не знаю, велика ли у меня надежда.
– И я не могу тебе ничего подсказать, — с горечью молвила Анна Павловна. — Уж не знаю я, что там меж вами вышло, но нам Мари ни словом, ни единым словечком ничего не прояснила. Не пойду замуж, и весь сказ. Может, ты больше знаешь, что за муха ее укусила? — она с надеждой заглянула князю в глаза.
– Н-нет... Мне тоже она ничего не объяснила. Говорила только, что я обращаюсь с нею, как взрослый человек с глупым ребенком, что я не умею принимать ее всерьез...
– Вон ведь что! — возмущенно вскричала старушка. — Ну как ее, такую, всерьез принимать? Но ведь это не повод для такой обиды, какую она нанесла тебе!
– Еще она говорила — и над этим я задумался очень серьезно, — что я, на ее вкус, бездеятельный человек, не занимаюсь никаким серьезным делом и мало чем интересуюсь из современной жизни. А это важный довод при разрыве. Тем более, я до сих пор не нашел своего места и своего дела на земле... Я только еще больше запутался. У меня была надежда найти это вместе... вместе с нею, — грустно поведал князь. О переписке Маши с Альфонсом он не упомянул.
– Ах ты Боже мой! — старушка вскинула руки. — Да кто ж она такая? Эка эмансипированная девица! И правильно, Николай Андреич, что уехал! Не по ней!.. Нет — вы полюбуйтесь: на ее вкус! Сначала полюбился — а потом не по ней! Слова не умеет держать, несерьезная девка, злая, злая! Вот уж, право, не стоит такую и возвращать! Пусть мается!..
Анна Павловна вскочила во гневе и с размаху бросила на пол свою пушистую шаль.
– Пусть ее там мать Калисфенья мучит! Забудь ее, такую, Николай Андреич! Она и каблука твоих старых сапог не стоит! Найди другую невесту! Да можно ли это простить ей, князь!
Князь лишь горько улыбнулся, остановил ее рукою и усадил на место.
– Я простил ее, маменька — позвольте мне называть вас так!.. Ах, нет — что я говорю? Кто я, чтобы прощать ее? И за что? Ведь она во многом была права. А то, в чем она была не права, я должен забыть: она говорила все это, когда душа ее не мирствовала, когда она была в большой скорби и в беде. Я это недавно понял. Весь гнев мой, все обиды мои, вся гордость моя перегорели за эти годы. Осталась только любовь к ней, бесконечная, горькая, ничем не заглушаемая, ничем не заменяемая!.. Я любил ее еще в детстве и счастлив, что встретил ее вновь, что она нашла меня. Я рад, что бы ни было, какую бы боль мы ни принесли друг другу... — с жаром высказал князь все, о чем молчал три года.
– Батюшка князь, да и вправду ты так сильно любишь Машку? — Анна Павловна глядела на него изумленно. — Все прощая, все терпя? Так любишь ее, девчонку взбалмошную, — как женщину?..
– Не знаю я, как... Вернее было бы сказать — как деву: ныне — без всякой надежды и без права мечтать о ней теперь. Но не могу и не желаю никем больше заменять ее. Я знаю: мое сердце и моя рука будут принадлежать только ей! Или никому. Иное для меня определенно невозможно.
Далее последовала трогательная сцена. Наконец Анна Павловна опомнилась и велела Фене накрывать к ужину. Едва Анна Павловна произнесла: «Князь, поужинай с нами, уважь стариков!», — часы в столовой пробили восемь, и явился отец Василий с зятем-дьяконом. Осунувшееся лицо батюшки при виде князя посвежело и порозовело, сгорбившаяся фигура обрела прежнюю импозантность. Все вместе поужинали при свете принесенных ламп, которые зажгли по-праздничному ярко. Их свет играл на белом фаянсе и столовом серебре, на маринованных грибках и графинчиках с квасом, на круглых очках протопопа, на рыжей бородке дьякона, на кружевах вокруг тонкого лица хозяйки дома и в горящих радостью глазах князя Николая. Впервые за долгие месяцы, даже годы батюшка вкушал трапезу с видимым аппетитом и удовольствием, изливая на ближних лучи радушного гостеприимства.
После ужина старики проводили зятя-дьякона, но не желали расставаться с князем. Он и сам медлил уходить. Когда часы пробили одиннадцать раз, старики робко спросили его, не желает он провести эту ночь под их кровом.
– Признаться, — отвечал смущенный князь Николай, — я приехал без предупреждения, и комнату в доме мне не приготовили. Буду благодарен, если останусь у вас.
Анна Павловна сама пошла постлать для князя постелю в Машиной светелке. С бешено бьющимся сердцем князь поднялся со свечою в это святилище. Старушка последний раз помяла перину и взбила подушки.
– Мы тут ничего не трогаем с тех пор, как она нас покинула. Только пыль смахиваем. Я каждый вечер захожу сюда: сижу на ее постельке и плачу. А отец Василий ни разу и не заглянул...
Князь остался один и с трепетом оглянулся. Здесь было свежо, тихо, вещи располагались в легком беспорядке, точно девушка покинула светелку лишь на несколько часов, обещав ей вернуться. На спинке легкого белого стула небрежно висела прозрачная косынка Маши, которую князь видел на ее груди. Князь взял косынку как святыню и спрятал в нее горящее лицо. Разложив косынку на подушке, князь взглянул и на книги на столе. То были развернутый томик Пушкина и толстая славянская Библия.
Пушкин был раскрыт на одной из страничек «Каменного гостя». Лиловыми чернилами были обведены слова Дона Гуана:
«Мне, мне молиться с вами, Донна Анна!
Я недостоин участи такой.
Я не дерзну порочными устами
Мольбу святую вашу повторять —
Я только издали с благоговеньем
Смотрю на вас, когда, склонившись тихо…»
Сбоку была начертана пометка: «Гнусные лицемеры!» Князь пролистал дальше: Маша в волнении обвела разговор Доны Анны с Доном Гуаном, и князь пожелал увидеть в этой пометке позднее раскаяние Маши:
«Не правда ли, он был описан вам
Злодеем, извергом. — О Дона Анна, —
Молва, быть может, не совсем неправа,
На совести усталой много зла,
Быть может, тяготеет. Так, разврата
Я долго был покорный ученик,
Но с той поры, как вас увидел я,
Мне кажется, я весь переродился.
Вас полюбя, люблю я добродетель
И в первый раз смиренно перед ней
Дрожащие колена преклоняю…

Дона Анна
…И я поверю,
Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз,
Чтоб не искал во мне он жертвы новой!»

Старая фамильная Библия была заложена исписанным листком, сильно смятым и вновь расправленным. Со страхом, будто прикасаясь к пропасти Машиного сердца, князь развернул книгу и невольно прочел написанное на листке. То была записка, адресованная Маше, на которой она написала ответ словами из Писания, но почему-то не отослала отправителю. Листок гласил:
«Возлюбленная Машинька
цветок моево мучительнаго сердца!
Прийди в мои объятья! Прийми меня в твои сладостныя объятия. Ничево тибе не осталось.
Ежели откажешь моему недостоинству будешь вековухою вековать в селе. Князь уехал от тибя и ваздыхатель бросил но я всё равно тибя люблю до смерти.
Будь моею моя ненаглядная любовь. Хоть ты меня стукнула и выгнала как шалудиваго пса но я твердый ришительный человек и адамант в любви.
Прощаю тибя за всё жду ответа милая моя.
На вечные веки твой любящий тибя до гроба ТИМОФЕЙ».

«Вот тоже — подлец из подлецов. Шельма», — процедил князь. Под этим шедевром Маша лиловыми чернилами пересказала то, что подчеркнула на заложенной странице Библии:
«В Писании сказано, что открывший тайну своего друга потерял доверие навсегда и уже не может найти друга по душе своей. Люби друга, верным ему будь, но если открыл его тайну, больше не гонись за ним, потому что ты убил дружбу, как убивают своего врага. Как выпускают птицу из рук, так и ты упустил друга своего и уже никогда не поймаешь его, потому что он ушел от тебя далеко. Можно перевязать раны, и примирение возможно всегда, но если ты открыл тайны, ты потерял надежду на примирение.
Оставь надежду, Тимофей. Я, по-твоему, для тебя недостаточно хороша, а ты все ж настаиваешь взять надо мною верх и смешать меня с грязью. Ты — лакей, а не Божий служитель. Тебе, право, лучше пойти в лакеи и как можно скорее оставить семинарию. Всё кончено! Всё».
Должно быть, написав гневный ответ, Мари сочла, что адресат вовсе не стоит ответа, и оставила записку не отправленною.
Князь перевел взгляд на заложенную страницу Библии и увидел пометы лиловыми чернилами вокруг стихов книги Премудрости сына Сирахова:
«Жены добрыя блажен есть муж, и число дний его сугубо. Жена добляя веселит мужа своего и лета его исполнит миром. Жена добрая часть блага, в части боящихся Господа дана будет..».
На этой же странице было подчеркнуто:
«Воловое иго движимо жена лукавна, держайся ея яко емляйся скорпии... Блуд женский в возвышении очес и бровьми ея познан будет. Над дщерию безстудною утверди стражу, да не попущение обретши употребит себе. Вслед безстудна ока сохранися и не дивися, аще в тя согрешит: яко жажден путник отверзет уста и от всякия воды ближния испиет...»
На полях мелко-мелко Машиной рукой было начертано: «Поняла. Накажу себя!»
Князь пролистал всю Книгу, но боле не нашел в ней пометок, которые могли бы пролить свет на то, что испытывала душа Маши после разрыва. Но и то, что открылось ему, отняло у него сон, и Николай Андреевич сидел в поскрипывающей и покряхтывающей тишине ночного деревянного дома до тех пор, пока в кухонном чулане не пробудилась Феня и не устроила возни возле печей. Несколько ночных часов князь провел в невидимом присутствии той, о которой не переставал думать три года, и здесь, в ее светлице, ее черты, размытые волнами времени, вновь обрели неповторимый свой образ. Князь впервые за все это время окунулся в ее боль, забыв о своей, — в этих стенах он говорил с нею, с небывалою прежде глубиною постигал ее сердце — и был услышан, и Маша отвечала ему здесь так, как он хотел бы услышать. Между ними не было противоречий и средостений, возникающих на земле между сердцами. Как юноша, он благоговейно целовал ее подушку, ее косынку, перо, которым она писала; он глядел в темноту из окна, перед которым она изо дня в день сиживала с детских лет, он дышал воздухом ее жизни и ее мыслей. Все свидетельства ее размышлений говорили только о ее раскаянии и вине, ни слова о ее любви, но и без того надежда его обратилась совершенною верою в нее; Маша осталась ему такой же родной, как в первые дни счастья.
Рано утром, едва отпив чаю, князь отправился в усадьбу готовиться к отъезду. В половине девятого утра он уже спешил в обитель, где Мари нашла себе приют.

40.

Великое располагалось всего в осьмнадцати верстах от этого старинного женского монастыря. Здесь была чудотворная икона Богородицы, известная всей России. Для богомольцев у святых врат была выстроена длинная двухэтажная гостинница с парадным крыльцом, с маленькими келейками для благородных и с весьма просторными — для народа попроще. Игумения Каллисфения, сестра отца Василия, слыла настоятельницей властною, практичною и добивающеюся своих целей во что бы то ни стало.
«Будь осторожен, Николай Андреич! Все карты-то им не раскрывай», — напутствовала князя Анна Павловна. И отец Василий обронил: «От сестрицы моей держитесь подале. Только уж в случае крайней нужды кланяйтесь от меня. Но с нею этого дела не решишь...»
Окинув взглядом белокаменную обитель, князь Николай начал понимать отца Василия. Здесь не было ничего, что представлял себе князь в «Машиной» обители: ни небольшой небрежности, ни простоты, ни теплоты, свойственной любому русскому месту. Все было «с иголочки», только что из рук мастера: все постройки — от игуменского корпуса до последнего амбара на хозяйственном дворе — строго побелены, все рамы окон и окошек — только что одинаково покрашены в зеленый цвет, дорожки посыпаны песком, кусты и деревья, — хотя еще вовсе без листьев — аккуратно подстрижены. Все говорило о том, что в этой обители не было ни одной вдовы и девушки с разбитым сердцем и судьбою, — должно быть, лишь Маша была исключением. Здесь могли выжить только непорочные девы с ясными прозрачными глазами, — с глазами, которые не опускались стыдливо при виде незнакомцев, но всегда смотрели куда-то поверх лица встречного человека. Ибо такова была сама мать настоятельница. Некоторые из этих дев прикрывали глаза очками и не выпускали книги из рук. В движениях и в складках их одежд рождалась благоуханная прохлада аккуратной и спокойной непорочности, и этим духом был исполнен весь ландшафт сего благоустроенного монастыря.
Князю Николаю показалось, что он во мгновение ока перенесся из России в австрийский или северо-итальянский монастырь: нечто подобное ему приходилось видеть в Альпах. Но тут ударил колокол, к храму начали стекаться хорошо отутюженные и осанистые сестры монастыря, крестьянские бабы с детьми на руках, женщины в салопах и потертых шляпках, странники с посохами и нищие калеки. «Нет, все-таки это родная Русь», — очнулся князь от своего дежа-вю, глядя на жирных котов, расхаживающих по двору. Он внимательно присматривался и к каждому женскому лицу, чтобы найти здесь Машу.

Князю отвели маленькую келью во втором этаже монастырской гостинницы. Для слуги его в келье имелась складная кровать.
Пока князь располагался в келье, Степан занялся лошадьми. Через несколько минут в дверь постучали, и робкий девичий голос полушепотом пробормотал молитву. Затем в дверях появился начищенный самовар, а за ним — стройная девушка в сером платье и в белом платке до бровей. Она поставила самовар на маленький столик, молча поклонилась князю, а когда подняла лицо свое, так и застыла пред ним. Достаточно было мгновения, чтобы в этой обыкновенной монастырской деве Николай Андреевич узнал ту, встречи с которой ждал три года. Та она была, да уже не та. Детской округлости лица как не бывало, светлые глаза стали глубже и темнее, в лице появилось что-то чрезвычайно твердое и умное, но покорности своей доле не было в помине, как и прежде: теперь даже меньше, чем когда бы то ни было. Опомнившись, Маша опустила глаза и сделала резкое движение к двери, но князь успел взять ее за рукав и удержать подле себя.
– Маша! Марья Васильевна! Помните ли вы меня?
Она лишь пыталась высвободить руку из его пальцев, но лицо ее не выражало ничего, кроме усилия.
– Я приехал за вами! Марья Васильевна, согласны ли вы поехать со мною к родителям вашим? Они желают вас видеть, они тоскуют без вас... Без вас они не могут быть счастливы, пока вы... здесь.
Мари не желала слушать продолжения, она отвернулась и по-прежнему отчаянно вырывалась, но князь так же отчаянно удерживал ее.
– Маша, если я противен вам, ответьте мне, скажите прямо. Я пойму. Но... я не только ради себя здесь, но ради ваших родителей. Они очень страдают оттого, что вы выбрали это... это место и...
Маша перестала вырываться, но лица своего не показывала. Это придавало князю смелости.
– И я думал о вас все это время. Я не могу жить дальше, не поговорив с вами и не узнав вашего ответа. Согласны ли вы начать снач...
Договорить он не успел: утратив бдительность, он упустил ее. Как птица, Маша вырвалась на волю, не дав ему никакого ответа. Найти ее он не смог. Старушка-гостинница не видела ее, и дозваться ее не удалось. Князь искал Машу в храме, где в то время завершалась вечерня, но среди молящихся сестер не обнаружил ее. У князя возникла решительная мысль обратиться за помощию к игумении Каллисфении, но осуществить ее он смог лишь на следующее утро, после бессонной ночи в монастырской гостиннице, где ему досаждали клопы — (увы, даже в идеальном монастыре у нас водятся клопы!) — да к тому же отягощало беспокойство после бесплодной встречи с Машей. Князь так и не понял причины Машиного молчания, которым она не дала ему знать о своих чувствах, какими бы они ни были.
После утрени игумения Каллисфения любезно приняла князя у себя в приемной и предложила ему чашку кофею, который тотчас и был принесен келейницею вместе с печеньем в плетеной корзинке.
Осанистая игумения сидела в высоком кожаном кресле против окна с темно-красными портьерами, свет падал из-за ее клобука, так что лицо ее оставалось в тени. Князь не мог уразуметь, похожа ли она на своего брата — о. Василия, старше ли она его или моложе. Отца Василия напоминали лишь очки в серебряной оправе и похожие часы на тонкой цепочке, которые игумения вытащила в самом начале их разговора, давая понять, что даже сиятельному князю она может выделить лишь столько времени, сколько сочтет возможным.
– Очень рада, князь, видеть вас в стенах нашей святой обители, — начала игумения Каллисфения ровным и свободным тоном опытного дипломата. — Вы впервые у нас? Хорошо ли вы устроились? Я рада... Успели вы поклониться чудотворному образу Богородицы?
– Благодарю вас, все замечательно, я успел поклониться образу Богородицы.
– Вы заметили, мы строим новую трапезную для паломников, подле самой гостинницы? Строительство последние месяцы несколько поутихло: иссякли средства. Да, князь, иссякает благочестивое усердие доброхотных дателей, и церковное строительство сходит на нет. Что же делать, знамение времени! Остаются лишь медные гроши, те последние лепты, которые кладут в монастырские кружки крестьяне, странники и нищие, самые верные богомольцы... Однако не все так плохо: вот, еще есть у нас такие паломники, как вы, князь...
– Конечно, — подтвердил князь, — я поспособствую скорейшему завершению строительства новой трапезной. Видите ли, я приехал к вам...
– Благодарствуем, князь! — продолжала Каллисфения. — Безусловно, Господь вознаградит вас за ваше благочестивое рвение и благодеяние бедным сестрам! Господь да поможет вам во всех ваших добрых начинаниях...
– Видите ли, — вновь начал князь, — я и желаю обратиться к вам за помощию.
– Ко мне? Чем же могу я, смиренная инокиня, служить вам, князь?
– В вашей обители проживает девушка, родственница ваша, Марья Васильевна Чудотворская.
– Племянница проживает здесь, — нахмурившись, подтвердила игумения.
– Я бы просил вашего разрешения повидаться и побеседовать с нею.
– Как? Простите, ваше сиятельство, но вы просите о невозможном! Что может быть общего у сиятельного князя и монастырской девушки, жаждущей посвятить себя Богу? О чем вы хотели бы беседовать с нею?
– Ничего общего нет только между Христом и велиаром, — возразил князь, и ответ его не понравился Каллисфении.
– На каком основании племянница должна иметь с вами какой-то разговор?
– На том основании, что я вчера виделся с ее родителями. Они просили передать ей кое-что и повидать ее лично. Отец Василий и матушка Анна Павловна велели передать вам нижайший поклон и домашние приветы своей родной любимой дочери.
– Ах вот оно что... — кивнула игумения. — Что ж, благодарю вас. Только выглядит странным, что они сами не приехали повидать ее, а попросили сделать это вас... Они не черкнули ей и строчки? Я так поняла, они и мне не передали письма? На каком же основании я могу верить, что вы действуете лишь по их поручению, а не от себя лично? У нас обитель со строгим уставом, и вы, должно быть, помните, как говорит русский народ...
– Насколько я знаю от о. Василия, — уже закипая, возразил Николай Андреевич, — Марья Васильевна пока просто проживает в обители. Она не давала никаких обетов, которые ограничивали бы ее свободу и лишали бы ее воли и выбора...
– Вы ошибаетесь! — вскричала Каллисфения.
– Как? Я ошибаюсь? Не далее как вчера я видел Марью Васильевну. Она все еще одета в мирское платье. Я должен ее видеть непременно. Иначе о вашем запрете завтра же узнают ее родители и заберут ее отсюда.
– Я хотела лишь сообщить вам, что вы ошибаетесь не относительно положения моей племянницы, князь, вы ошибаетесь относительно ее мыслей и намерений. Знайте же, что она не желает встречаться ни с кем из своей прошлой жизни, она просила меня ограничить ее общение даже с собственными родителями. Она — девушка с твердою волею, она решила непременно остаться у нас, посвятив свою жизнь служению Богу.
– В этом я хотел бы убедиться сам и услышать это от самой Марьи Васильевны, — отвечал князь с поклоном. — Если вы по доброй воле не дадите мне на это своего позволения, вам придется иметь дело с родительской властью, которую ваш брат все еще имеет над Марьей Васильевной как отец ее, по закону гражданскому и по правилам церковным.
– Хорошо, — отозвалась Каллисфения, вставая и щелкая крышкой часов. — Я предоставлю вам возможность убедиться в моих словах. Полинька, проведи их сиятельство в залу.
Образцовая послушница образцового монастыря проводила князя в овальную залу. Там висел список чтимой иконы Богородицы в серебряном окладе. В простенках стояли кадки с пышно разросшимися фикусами и розанами. Напольные часы отбивали время каждую четверть часа. Усевшись на кожаный стул, князь пять раз прослушал бой этих часов: более часа томили его ожиданием. Он вскакивал при каждом шорохе, но это все было не то. Наконец, на лестнице послышался настоящий шум и шорох одежд и шагов. Дверь в залу отворилась. Князь чаял увидеть в дверях свою родную, возлюбленную Машу. Но то была не она, а одна из сестер в мантии и высоком клобуке. Сестра прошла в залу, а за нею — еще с дюжину во всем подобных ей дев, которые выстраивались друг против друга двумя рядами перед дверью. Когда все они заняли свои места, вошла и сама Мари в отутюженном сером платье и в белом, низко надвинутом платке. Она переступила порог, и сестры дали ей знак остановиться. Не поднимая глаз, Мари сделала книксен и застыла.
– Марья Васильевна Чудотворская, ваше сиятельство. Вы можете побеседовать с нею, — торжественно объявила сестра, возглавлявшая процессию.
Князь, поклонившись, продолжал хранить молчание и ожидал, когда свита удалится из залы. Но прошла минута, две, — и никто из сестер не шелохнулся.
– Ваше время истекает, князь. Вы можете беседовать с Марьей Васильевной, — повторила сестра.
– Я полагал, мы можем побеседовать с Марьей Васильевной без свидетелей?
– Увы, нет. Мать настоятельница не благословляет насельниц обители видеться с мужчинами наедине, — строго возразила сестра. — Если у вас еще есть намерение беседовать с нею, сделайте это безотлагательно, ибо у вас остается в запасе только три минуты.
Князь вздохнул и обратился к Маше как можно более мягким тоном:
– Марья Васильевна, не далее как вчера я был у вашего батюшки с матушкой. Они просили передать вам, что они в добром здравии, только тоскуют без вас несказанно... И узнать, как ваше здоровье…
– Здоровье Марьи Васильевны отменное-с, мы все можем это подтвердить, — заявила старшая из сестер, остальные закивали клобуками и загалдели в знак согласия.
– Не нуждаетесь ли вы в чем, Марья Васильевна? — с болью спросил Николай Андреевич, мрачно сверкнув глазами на две шеренги монахинь. — Не скучаете ли? Хорошо ли вам здесь?
– Что вы, ваше сиятельство! — воскликнула старшая сестра. — Обитель наша не из бедных, никто у нас ни в чем не испытывает нужды-с. И скучать Марье Васильевне здесь некогда. В трудах, в молитве, за рукоделием. А как она поет! Все у нее хорошо, она наша любимая сестра.
Вновь закивали клобуки, зашелестели рясы:
– Да, да, всё у нас хорошо. Всем нам здесь хорошо.
Только Маша была неподвижна, глаз не поднимала, уст не размыкала. Она казалась совершенно безучастною к этому спектаклю и желала лишь одного — как можно скорее прекратить эту нелепую сцену и удалиться. Часы вновь напомнили о себе звонким боем.
— Время истекло-с, — провозгласила старшая из сестер. Девы разом поклонились князю, обернулись к дверям и начали просачиваться из залы, увлекая под руки и Машу. В самое последнее мгновение, уже переступив порог, Маша вдруг оглянулась и бросила последний взгляд, полный горя и боли. То было мгновение ока, но князь успел прочитать этот взгляд, направленный куда-то поверх его головы — к иконе в серебряном окладе. Князь не знал, как толковать этот взгляд, но он понял одно: душа Маши в смятении, она не нашла здесь того мира, который, должно быть, жаждала обрести, когда ехала сюда. «Я это так не оставлю! — решил князь. — Они не посмеют заточить здесь живого свободного человека, девушку при живых родителях!»
Князя проводили из игуменских покоев, вывели даже из монастыря, но он не вернулся в свою гостинничную келью, а продолжал разыскивать Машу в монастыре. Никто не знал, где она, и не бросался на помощь князю, чтобы разыскать ее; девы лишь односложно отвечали ему и спешили прочь. Он находился в полном одиночестве в монастыре, полном людей. Ни к чему не привели и его попытки вновь увидеться с игуменией Каллисфенией: до вечера она не принимала, а когда он, почти в полной темноте весеннего вечера, настиг ее при выходе из церкви, она ограждала себя от его расспросов бесконечными стенами отчуждения. Он чувствовал ее глубочайшее презрение к его любовной страсти, душившей его и не дававшей ему покоя. Лишь его высокое положение в свете и его богатство мешали игумении открыто насмеяться над ним и уязвить его низко и грубо. Потому с большим наслаждением мать Каллисфения, после долгих уклончивых ответов, дала ему понять, что Мари, после встречи с князем, тотчас отпросилась уехать в другую обитель — навсегда. В какую обитель — сама Маша потребовала сохранить втайне. Как ни добивался князь определенного ответа от игумении, та осталась тверда и непреклонна.
– Я могу сделать вывод, что вы... что вы лжете мне! — вскипев, воскликнул князь. — Вы прячете ее здесь! Вы лишили ее всех человеческих прав, вы делаете ее домашним животным, бессловесным существом, своею игрушкою! Или вы скажете мне, куда вы ее отправили, или я расскажу всем, как вы лжете и как вы поступаете с людьми!
– Вы забываетесь, сиятельный князь, — смело, холодно и невозмутимо отвечала Каллисфения, в то время как на тонких губах ее нарисовалась насмешка. — Вспомните, в каком месте вы находитесь. Если вы тотчас не утихомиритесь, я буду вынуждена вызвать дворника и предать вас в его распоряжение.
Князь извинился и покинул стены обители. Он хотел тотчас сбираться на ночь глядя в обратную дорогу, но, придя в келью, где еще вчера увидел самое Машу, не нашел в себе сил покинуть это место, не уверившись, что и Маша покинула его. Он все еще не терял надежды достучаться здесь до чьего-либо сердца и узнать что-нибудь о Маше. Наутро он вновь брал приступом настоятельские покои, но ему отвечали, что матушка уехала в губернский город по приглашению архиерея. А он все стоял у ее крыльца. В полдень с крыльца сошла толстуха в подряснике и черной телогрее, с большой корзиной белья — монастырская прачка. Она поклонилась князю и, едва заметно приостановившись, быстро молвила:
– Езжайте домой, сердешный барин. Нету ее здесь больше. Вчерась ее постельку своими руками в прачешную снесла.
Сказав это, толстуха понеслась дальше. Князь понял, что эта простая душа не лжет ему. Итак, Машу отняли у него и скрыли в другом месте; или сама она бежала от него и не желает, чтобы он продолжал свои поиски. Он не знал, в какое из этих предположений поверить, но чувствовал, что теперь не отступится и будет искать Машу хоть всю жизнь.

41.

Целый год князь объезжал все женские монастыри подряд, пытаясь напасть на след Маши. Возвращался он и к игумении Каллисфении, но ни посулы щедрых пожертвований, ни угрозы пожаловаться архиерею, ни задушевные беседы не смягчили ее сердца и не заставили ее выдать место, где скрывалась Маша.
— Ваше дело, князь, жертвовать или не жертвовать, — твердо отвечала игумения. — Вы не мне жертвуете, а Христу в лице сестер. Не вы — найдутся более искренние доброхотные датели, коих любит Бог. Хотите жаловаться — жалуйтесь владыке. Мое дело правое: я укрываю от посягательств деву, желающую посвятить себя Богу, по ее воле, а не против оной. О любовных же чувствах вам не след со мною и речи заводить: я глуха к этой теме.
Родители Маши получили однажды письмо, отправленное из Ярославля, в котором Маша кратко сообщала, что тетушка отправила ее в другую обитель, где она и предполагает остаться. Что за обитель, где располагается она, Мари не сообщала.
Между поездками по обителям князь Николай затворялся в своем имении, лишь изредка навещая отца Василия и Анну Павловну. На него было больно смотреть: как он осунулся, как он оброс, как неряшлив был весь его внешний облик, к которому он, казалось, утратил всякий интерес. Степан изредка стриг его и подравнивал совершенно дикую бороду, делавшую барина похожим на раскольника, лесного жителя.
— Не найти мне ее, Степан, — признавался изредка князь в своем отчаянии. — Где ж найти ее на Руси? Монастырей не счесть. Монахини все равно будут укрывать ее и ни за что не выдадут из-за своей девичьей поруки…
— Ваше сиятельство, ваша власть — донесите архиерею, — советовал Степан нетерпеливо. — Заявите в полицию… Пусть родители ее заявят в розыск.
— Насильно мил не будешь, — возражал Николай Андреевич. — Полиция ли заставит ее полюбить меня? Так-то я ее вернее потеряю навеки.
Татьяна Пафнутьевна — теперь законная жена Степана, — молча вышивала воздух, покровцы и плащаницу, шевеля губами. Ей было невыразимо жаль барина, который так милостиво устроил ее участь со Степаном, сам же остался без счастия и доли. Через три месяца благочестивая работа Татьяны Пафнутьевны была закончена, и она запросилась на Троицу съездить на богомолье к чудотворной иконе Божией Матери, помолиться о благополучном своем разрешении от бремени, — как раз в ту самую обитель, где настоятельствовала тетушка Маши. Через неделю Татьяна Пафнутьевна вернулась, вся сияющая, как новенький рубль серебром. Князь принял ее.
— Узнала я, где Марья Васильевна укрывается! — с порога вскричала Татьяна Пафнутьевна. — Окружили меня там сестры, — вот, говорят, искусница, как вышила воздух да покровцы! Где так обучалась? Научи и нас! То-то нам прибыльно будет!
— Где, где Маша? — прервал ее князь. — Покороче же, Татьянушка Пафнутьевна!
— Экой вы, барин, нетерпеливой, — усмехнулась она. — Все-то вам через голову перескакивай. А я вот женшина простая-неученая, могу токмо по порядку сказывать. Ну так вот, говорят оне: обучи нас своей хитрости рукодельной. Сама матушка Калисвенья меня призвала к себе в покои да уговаривала-уламывала. Ни-и, отвечаю, некогда мне тут и двух дней оставаться. Сей же день обратно поеду: мое дело бабье, нечего мне среди вас, девиц, обращаться, в моем-то интересном положении.
— Ах, Татьяна Пафнутьевна, да не томи ж душу! К делу! Что они тебе о Маше рассказали?
— Да я к тому ж и веду. Так вот. Еще я поломалась-покорёжилась, да и согласилась, словно мне это в большую тягость. Обрадовалась Калисвенья, поселила меня в своих покоях, в светлой такой голубенькой келейке, приставила мне девушку-послушницу: мне-то, прислуге-то! Привели ко мне стайку девушек, разных лет, на обучение. Стала я их учить, а всё на них ругаюсь: и то не так, и этак не так, и нитки не те, и пальцы не те, и глаза не те. Все не так! Ни-и, говорю, вовек не научить мне таких бестолковых девушек. Так что какие из них и расплакались: что, де, Татьяна Пафнутьевна, матушке скажем? Она нас за способнейших почитает! Ведь пошлет коров доить, коли нас не похвалишь и не выучишь. Там-то, говорю, вам и место, вы же от дела лытаете, а толку от вас нет. Вот, говорю, знаю только одну такую рукодельницу, которая меня всему и обучила. Совсем, говорю, младенька, а всякой хитрости искусна. Вот ее и спрашивайте. Кто ж такая? — говорят. — Марья Васильевна Чудотворская, отвечаю. Постойте, — вдруг старшая, Калисвеньина как раз келейница, говорит, — не та ль это Марья Васильевна, что о прошлый год в Покровский монастырь под *** уехала от нас? — Нет, — хитрю я, — кажись, Марья Васильевна в Рождествене теперь проживает, на Москве. Ан, нет, — старшая вторит, — я, де, сама ее от нас до Покровского в *** и провожала. Не знаю, не знаю, говорю, может, и там, но вот она, сердешная, меня всему и выучила.
Князь уже не слушал Татьяну Пафнутьевну: он крепко обнял ее, троекратно расцеловал, обещал щедро вознаградить ее за находчивость.
— Да за что, ваше сиятельство? За вранье-то мое? Мне теперь вот отцу Василью каяться придется на Петровках! Ведь провела я девиц, провела-то как! А они, бестолковые, так ничего в толк и не взяли! Отправит их теперь Калисвенья коров доить да гусей пасти.

Князь посетил Покровскую обитель. О нем уже ходила молва по всем монастырям: ездит, де, чудной такой молодой князь по девичьим обителям, ищет свою нареченную и не может найти. В Покровской о нем уже слыхали, и появление его произвело оживление среди сестер. Он расспрашивал о Маше настойчиво, но ее не открыли: нет у нас, говорят, Марьи, и все тут. Скотница, отведя князя в сторонку, поведала:
— Есть у меня одна на птичнике — бывшая Машка.
— Как бывшая? — испугался князь. — Разве ее и постричь успели?
— Какое! Да так вот, была Машка, а теперь Куд-Кудышка. Дурочка она у нас совсем. С курями под насестом спит! Вот потеха для всех! И ест, как собака, в птичнике, что я ей принесу. Уж и не говорит ничего по-человечьи, только квохчет.
Князь еще больше испугался:
— Отчего ж так?
— Да задурила. Приехала к нам о прошлый год Великим постом, умницей была. А вот на Светлой задурила совсем, себя забыла. Сама ушла на скотный двор, изорвалась вся, как блаженная. Пытались ее вернуть в обчество, да она не далася: повяжет голову тряпкой, да опять на птичник уходит. Читали мы про таких! Го-ордая! Обижают ее крепко, иначе как Куд-Кудышкой не кличут, а мне жаль: вдруг и взаправду праведница? Жалею ее, у себя с курями и держу, а то бы вовсе ее выгнали.
— Могу ли я видеть ее? — взмолился князь.
— Издалеча можете-с, а то ведь она людей бегает, особливо мужеского полу. Увидит вас — потом три дня ее не доищешься.
Со всеми предосторожностями скотница проводила князя за птичник. Князь нетерпеливо заглянул через доски забора и увидел на дворе жалкое босоногое существо в лохмотьях, с красной полуистлевшей тряпкой на голове. Куд-Кудышка сидела на земле среди кур и цыплят, вытянув длинные загорелые ноги, и грелась на солнце, запрокинув голову. Князь не видел ее лица, но в тонких очертаниях ее фигуры с ужасом узнавал родное, знакомое…
— О нет, только не это! — шептал он. — Господи, ужели взаправду Ты отнял у нее разум?..
Он глядел, не отрываясь. Девушка точно почувствовала на себе его скрытый взгляд и вдруг оглянулась на забор. Ее покрасневшее от солнца, худое лицо, обрамленное тряпкою и космами нечесаных белокурых волос, было лицом Маши, его Маши! В светлых глазах ее не было безумия, лишь недоумение и опаска.
Различив за забором стоящего человека, она мигом вскочила и перемахнула тонкими ногами через забор с другой стороны. Три дня птичница искала свою «дурочку» и сокрушалась о ней:
— Верно, блаженная была! Ах, спугнула я ее! Допустила мущину видеть ее! Уж таперича она не вернется…
Князь ждал ее несколько дней, потом вновь и вновь возвращался в эту обитель. Но Маши—Куд-Кудышки там с тех пор не видели.

И вновь князь ездил по монастырям и искал ее, будучи не в силах найти другого пути в жизни. Образ униженной, опустившейся на самое дно Маши преследовал его. Он угадывал, что вина пред ним не давала ей покоя и заставляла «наказывать себя».
«Знает ли она, что еще большее горе причиняет этими подвигами родителям своим и… мне?» — думал князь, и вновь разыскивал ее.
— Да нужны ли мы ей? Не отступиться ли? Ведь вовсе истаяли-с… — порою выговаривался Степан в слух князя. Тот лишь вздыхал. Степан вспоминал, что сам-то он теперь — молодой отец счастливого семейства, и вздыхал в свою очередь.
Утешение князь обретал в охоте, а зимою — в чтении книг и свежих журналов. Так пролетело еще два года. Однажды весною князь получил приглашение от своего секунданта, отставного статского советника Романа Романовича Рамочкина, который зажил помещиком в своем Калужском именьице и недавно женился. Князь приехал к Рамочкину, где его приютили, обласкали и, главное, предложили поохотиться в собственном лесу Рамочкина. Князь для того и приехал к своему новому приятелю: из Великого он прихватил с собою верного старого Давинчи. Тяга была хорошая, князь и Степан в сопровождении спаньеля заходили все дальше и дальше в смешанный лес.
— Заблудимся, барин, лес незнакомый, — иногда высказывался Степан.
Но князь все шел вперед, до тех пор, пока вдали не послышался колокольный звон.
— Слышишь ли, Степан? К вечерне звонят! Здесь как раз должен быть *** монастырь.
— Точно-с, — подтвердил Степан. — Так вот куда ваше сиятельство поспешает! Да только монастырь этот мужской…
Они шли дальше; спаньель трусил впереди, прямо на колокольный звон. И вдруг Степана как осенило: вспомнился ему один весенний день, когда Маша пришла в усадьбу проведать Давинчи, — как раз тот день, когда Степан узнал о судьбе тетки своей Ульянии Лебедевой, скончавшейся в мужском монастыре под именем послушника Федора Лебядкина. Вспомнилось Степану волнение Маши, когда услышала она эту редкостную историю.
— Ах, ведь!.. Эко ж раньше не додумался!.. Правильно идёте, барин! — вскричал Степан. — Давно бы… Эх, давно бы не по женским монастырям ездить, а по мужским!..
— Вот как? — отозвался князь с тенью усмешки и безумной надежды в голосе. — Почему ты знаешь?
— Да вот знаю-с… Я тут с кобелем у леса погожу, а вы уж там помолитесь как следует.
Заросли подлеска начали редеть, сквозь листву уже проглядывала белая монастырская стена, вдоль которой к вечерне спешил народ. Монастырь этот, знаменитый на всю Россию, притягивал к своим святыням множество богомольцев. Убогие и калеки выстраивались вдоль монастырской стены в ожидании милостыни.
— Быть здесь и не посетить это святое место! — промолвил князь, попрощавшись со Степаном и оставив ему ружье и ягдташ с дичью. — Да я буду не я, если не помолюсь здесь Богу и не возвещу своей печали.
Степан и Давинчи устроились на лужайке в стороне от святых врат, откуда были хорошо видны все входящие, а также и выходящие, — коих теперь, под призывный звон колоколов, было немного. Но прошло три часа — и святые врата вновь ожили: из них потянулся народ. Вот показался и князь Николай Андреевич с каким-то проясневшим лицом, — таким давно его не видели. Давинчи, первым приметив хозяина, с визгом рванулся к нему и запрыгал у его ног, вихляя задом.
— Подальше, подальше бы кобеля от святых-то врат, — хмуро проговорил Степан, приближаясь к князю. — Фью, Давинчи, ко мне! Кому говорю? Ко мне!
Пес, послушавшись было Степана, опять отскочил в необъяснимом волнении к князю, затем вдруг оторвался и от него — прямо к святым вратам, чего так и боялся набожный Степан. Оттуда как раз выходили двое слепых калек с отроком-поводырем. Степан не успевал за стремительным псом и, когда тот был уже у самых ворот, Степан даже зажмурился от такого кощунства подлого кобеля. Но глаза пришлось сразу открыть: кобель визжал, точно его резали. Что было с ним? Почему так рьяно кидался он на подростка-странника со светлыми волосами до плеч, в поношенном длиннополом кафтане, подпоясанном старой веревкой? Почему отрок серебристым голосом вскричал:
— Давинчи! Это ты?.. Давинчи, милый Давинчи!
Отрок присел на корточки и обнял собаку, которая лизала его лицо, руки, тыкалась носом в кафтан и запутывалась мордой в волосах. Прошла минута, и отрок поднял голову и огляделся. Оба его спутника, старые калеки, глядели в пустоту незрячими глазами.
Степан начал было что-то понимать… Но прежде Степана всё уразумел князь.
— Маша, Машенька! — протянул он руки к отроку.
То была она, пыльная, стриженая, нечесаная, чумазая, с покрасневшим от ветра лицом, с обветренными губами, с потемневшими руками, тонкая как тростник, все-таки прекрасная — еще прекраснее, чем была в ранней юности. В глазах ее уже не было своенравия, экзальтации, тумана. Теперь она выглядела умудренным и разумным человеком, при всей ее хрупкости и тонкости черт. То, как она медленно поднялась и вытянулась пред князем, не выдавало уж необдуманной стремительности движений, свойственной ей прежде. То, как она склонила голову, не отрывая взора от его лица, открыло внутренний ее трепет, радость от чудесно исполнившейся надежды. Они молчали долго, потом она оглянулась на двух своих спутников, которые уж давно звали ее, да она не слышала:
— Федька, Федька, где ты? Куды ж ты запропастился, пострел? Куды ж мы без тебя?
Мари вернулась к ним, взяла их за руки и подвела к князю:
— Вот мои товарищи, Николай Андреевич: Савелий и Андриян. Мне бы их теперь до гостиницы отвести: без меня они никак.
Это было первое, что услышал князь от Маши. Как он счастлив был, что она заговорила с ним, что не убежала прочь, как от чумы! Этими словами она обещала вернуться, обещала видеть его! Он рад был на руках отнести ее спутников куда угодно. Мари подхватила стариков под руки, и вся процессия во главе с собакой направилась к монастырской гостиннице. Князь шел позади и пристально наблюдал за Машей, которая бережно вела слепых старцев. Он прислушался к их разговору:
— Братцы, простите меня, отселе нам не по пути будет, — говорила Мари. — Дальше вам без меня странствовать. Господь меня по другой дороге поведет.
Слепцы закивали:
— И то!.. Давеча Яков — Царство ему небесное! — предсказывал: вмале Федька вас покинет, вслед за мною. И то: ступай, Федор, Бог тебя благословит. Нам-то не привыкать: завсегда пошлет Пресвятая Богородица добрых людей.
В гостиннице Маша устроила своих спутников и тепло распрощалась с ними — со слезами, навсегда.

42.

В эту ночь, когда в усадьбе Романа Романовича Рамочкина все улеглись, Маша и Николай Андреевич и не думали почивать. Они сидели в гостиной, в двух больших креслах у приглушенной лампы, взявшись за руки. Маша была в голубом капоте помещицы Рамочкиной; светлые волосы ее, все еще влажные после бани, были покрыты батистовою косынкой, лицо раскраснелось и светилось радостию. После того как князь поведал ей о своей не угасающей любви, она доверительно рассказывала ему свою историю. С раскаянием поведала она о коварном обольстителе и самозванце Дюгардане, о чем князь оказался прекрасно осведомлен и избавил Машу от тяготившего ее мучения.
— А после того, как я прозрела его злой обман, — продолжала Маша, — поняла, в какой ад попала моя душа! Это отчаяние было невозможно терпеть. Я видела, что такая не могу отныне принадлежать вам… Что эта ошибка не может быть прощена мне скоро и просто. Надежда моя едва теплилась во мне. Я хотела уйти в монастырь навсегда, чтобы там каяться до конца своих дней. Сначала мне были безразличны и надменная суровость тетки, и лицемерие ядовитых сестер. Среди них я не нашла ни одной родной мне души, только самые простые, бесхитростные старушки согревали меня своею любовью, но им я не могла поведать о своей беде.
На душе моей было тяжело, сердце было разбито. Но это еще было полбеды! Скоро я поняла, что вот она, настоящая беда. Продолжились мои невидимые напасти, наказание за то, что поверила я однажды бесу в образе ангела — прямо в церкви прельстилась им. И вот, в монастыре, Успенским постом, вновь я заметила незнакомого молодого богомольца в нашей монастырской церкви. Он все смотрел на меня, заглядывая на крылос. И увидела я злого духа: как огненная молния, он коснулся незнакомца, обжег и мое сердце, и душа моя сделалась больна. Стало мне еще хуже, чем прежде. Не могу словами выразить, какой горечью, какой тоской и болью враг отравил мою душу! Я знала, что это его козни, но никак не могла отделаться от него, сколько ни плакала, ни молилась. Молитва моя теперь была во грех: всякий праздник юноша тот приходил в нашу церковь и глядел на меня, так что встал он как медная стена между мною и Богом. Я перестала ходить на крылос, — сказалась больною, тоска ж моя все росла и росла. Но не могла же я вовсе не приходить в церковь! К счастию, пред Филипповками тот юноша исчез наконец и перестал появляться у нас.
Но я была безутешна. Потом я поняла, что и не в юноше том дело: во время поста появился другой, и вновь я увидела духа злого и страшного, еще более сильного, еще более опасного, чем тот, прежний! Он обдал мое сердце своим адским огнем, прилепил его к другому. Еще более мучительно стало мне, и умирала я до самого Великого поста, сделавшись совсем больной. А Великим постом я исповедовалась и исцелела после говения. Но ненадолго: в тот же день новая напасть, еще более страшная, еще более глубокая.
Так я терпела одно за другим нападения огненного демона. Так узнала я, что я — величайшая из грешниц, что я хуже самого злодея Дон Гуана, Да, я оказалась Дон Гуаном в юбке, и никак не могла побороть свою природу. И никого, никого не было, кто мог бы мне подсказать, что со мною происходит! Так проходил год, другой, третий был на исходе, и отчаяние мое дошло до предела. Тетушка моя, игуменья, отталкивала меня своей холодной расчетливостью, в ней не было никакой родственной теплоты и любви ко мне.
С болью я вспоминала о вас, вы представлялись мне светлой, высокой вершиной, с которой я упала в самую преисподнюю. Это воспоминание, это безнадежное сожаление только еще боле углубляло отчаяние мое. И вдруг появились вы. Это было так неожиданно — вновь видеть вас, услышать ваш голос, увидеть прежнюю любовь и страдание в ваших глазах. Но я не могла вытерпеть вашего присутствия. В ту минуту я еще не сознавала, почему ваше прикосновение было для меня невыносимым. Когда я убежала и спряталась от вас, вся моя жизнь прошла предо мною, и мне представилось невозможным, чтоб низкая и оскверненная гадина соприкасалась с святыней. Вы были для меня святыней, недосягаемой высотой. Я увидела себя еще ниже, еще омерзительней! Нет, возвратиться к вам и к милым моим родителям, которых я так обманула, показалось мне немыслимым! И я умолила тетку спрятать меня в другом монастыре.
Я понимаю теперь: решение это было плодом моей чудовищной гордости. Я думала, что новое место изменит меня к лучшему. В Покровской обители весь уклад был более добрым и теплым, я сначала немного оттаяла, немного забылась… Напрасно! Бог и там преследовал меня Своею праведной яростию. Злой демон добрался до меня и там! Я не могла бороться с такою злою силою и, сама не зная почему, стала доходить до последних степеней унижения, чтобы победить ее. Все стали считать меня дурочкою, и они были правы: от действия этой злой силы ум мой как будто повредился, я не могла прочесть тогда даже Отче наш. Куда идти, у кого просить помощи и совета? Я не знала, не видела. Лишь надеялась на Бога, что когда-нибудь Он избавит меня от моих скорбей, если я с терпением перенесу насмешки и издевательства надо мною, если перетерплю все лишения, холод, голод, насекомых, грязь, лохмотья. Знали бы вы, как в то время я научилась ценить людскую доброту! Ее я видела немного, но она была такой глубокой, такой божественной, такой бесконечной добротой ко мне, существу, лишенному разума и облика человеческого! Добрая птичница берегла меня, кормила меня и согревала, искренне сожалея о моей участи.
Потом в городе появился у меня еще один добрый друг, купеческая вдова Авдотья Мироновна. Она встретила меня на улице под дождем и привела в свой дом, накормила и обогрела. Уж не знаю как, она увидела в моих глазах разум и говорила со мною, как с разумным человеком. Я поняла, что пред нею не имеет смысла изображать из себя существо бессловесное. Авдотья Мироновна в то время потеряла единственного сына, отрока: он утонул во время ледохода. Она была в отчаянии и считала, что жизнь и для нее кончена. Я же рассказала ей кратко свою историю. Так мы и поддерживали друг друга в скорбях наших. Если б не она, ах, не знаю, как бы я выжила! Авдотья Мироновна советовала мне вернуться к родителям, но я, гордая, не считала это возможным: слишком далеко я зашла по собственной дорожке!
А беспокойство мое росло всё боле. Мне казалось, что уж и лохмотья мои, и безумный вид не спасут меня от беды. Однажды я сильно напугалась: сидела я на птичьем дворе, как вдруг увидела, что сквозь забор глядит на меня какой-то человек. Глядел он на меня долго и внимательно; и мне стало страшно, что вот сей же час злой демон вернется и вновь поразит меня. Я оглянулась: мне показалось, что человек тот похож на вас. Так враг обманул меня, чтобы вновь затянуть в свою сеть…
— Это был я! — вскричал князь. — Я разыскал тебя, но ты ускользнула!
— Это действительно были вы? — повторила Маша. — Ах, если бы я знала! Нет… Если бы знала, все-таки не нашла б себя достойной говорить с вами, видеть вас! С каким испугом я бежала тогда! Ноги сами понесли меня в город, к Авдотье Мироновне. Я твердо решила уйти странствовать, чтобы не иметь никаких привязанностей на земле и освободить свое сердце. Как Авдотья Мироновна плакала, когда провожала меня! Она дала мне кафтан своего погибшего сына, его одежку, чтоб я могла скрыть красоту от нескромных глаз. Она же и отстригла мне косу. Да так она заливалась слезами, что руки ее не слушались. На прощанье она сказала: «Храни тебя Бог от всякого зла! Я верю, что ты найдешь покой своей душе!» Столько веры было в ее голосе! И я пошла легким шагом, так весело, как когда-то в детстве.
Я сразу вам и не расскажу о всех трудностях этого пути, когда-нибудь потом я буду вспоминать об этом… Но холод, боль, бесприютность, грязь, голод, усталость исцеляли мою душу и заставляли забывать о себе. В пути всегда есть те, кому надо помочь, кого надо поддержать. И всегда, всегда находились те, кто подставлял плечо мне и делился коркой хлеба. Я была счастлива, что я уж не Маша, а Федька, что я могу, ничего не боясь, смотреть людям в глаза и беседовать с ними… почесывать затылок… заламывать картуз… притопывать ногой в нелепом сапоге… лихо сплевывать сквозь зубы… вставлять грубоватые словечки…. Да, вот такой я стала за эти месяцы! Никто не догадывался, что я девица. Конечно, я остерегалась и прибивалась только к странницам. Это была для меня школа! Сколько смирения, простоты, самоотверженности я увидела в них! Правда, видела я и другое среди странников: сколько среди них ложных праведников, обманщиков, бездельников… Я незаметно научилась их различать, несколько раз столкнувшись с лукавством. Это было так горько… Знали б вы, Николай Андреевич, до чего может дойти человек из народа нашего, как излукавиться! Да что и говорить сейчас об этом? От нихже первая есмь аз!
Была у меня и еще одна настоящая скорбь: стоило мне войти в церковь, особенно в монастыре, всюду в воздухе я ощущала своего незримого врага, готового поразить меня и вновь поглотить. Как это было страшно! Спасало меня то, что всякий день бывали мы в новых местах, шли от святыни к святыне. Как же я Бога молила навеки избавить душу мою от страха вражия!
А три месяца назад прибилась я к трем странникам, слепым старичкам. У них как раз не было провожатого в тот день. Звали их Савелий, Андриян и Яков. Добрые такие старички, приветные. Так они были добры ко мне, так мило подшучивали... А Яков представлялся мне и вовсе человеком необыкновенным. Такой благообразный, светлый, всегда чистый, точно дорожная пыль нигде и никогда не приставала к нему. Это казалось мне просто чудесным, особенно рассказы его и речь его, журчащая, как полноводная река. Каждый день он что-нибудь рассказывал нам о Божественном… Я слушала его, точно пила живую воду. Сердце становилось бесконечно просторным и наполнялось, как сосуд. Савелий и Андриян уж семнадцать лет странствовали с ним и глубоко почитали его. «Мы-то, — они говорили, — грешники кающиеся, у нас Бог за грехи глаза отнял. А Яков — Божья душа, от юности своея равноангельское житие восприял. Никогда не видал он света солнечного, а светом премудрости просветился». Одна беда: был Яков сильно болен, чахотка его давно мучила. Стал он все боле и боле терять силы. Наконец, слег совсем недели три назад. Остановились мы у одной калужской купчихи в сарае, ходили за Яковом, но он все таял и таял. Я слезами заливалась, что не жилец он уже на белом свете.
А неделю назад говорит он Савелию и Андрияну: «Что там на дворе, чай тепло?» — «Тепло, ой как тепло, птицы заливаются», — отвечают. «Так пошли бы погрелись на солнышке, что вам тут в сырости сидеть со мною, — говорит Яков, — а Федька пусть при мне останется». Вышли Савелий с Андрияном на улицу, а Яков вдруг окликает меня: «Девонька, девонька, подит-ко ко мне!» Испугалась я не на шутку: то всё Федька да Федька, и вдруг… Подхожу к нему, сажусь подле, он мне и говорит: «Сразу узнал я, что никакой ты не Федька, а самая настоящая красна девица. Вот, ухожу я от вас. Так поведай мне, чья ты и откудова. Тайну твою я только Богу могу открыть, никому боле». И так тепло мне стало, душа так умилилась; я заплакала, как дитя, и все-все ему рассказала про себя. Ничего тайного не осталось во мне. Наконец-то нашелся тот, кому я могла поведать о злом демоне, который встал на моем пути, как стена огненная. Выслушал меня Яков и поведал: «Мучил тебя злой дух Асмодей, о котором в Писании сказано, потому как доверилась ты злому человеку». И просил меня Яков, чтобы, только-только схоронят его, я тотчас шла с Савелием и Андрияном в *** обитель и там поговела. «Тогда, сказал он, злой дух Асмодей потеряет над тобой всякую силу, и душа твоя прилепится к твоему суженому, как душа Ионафана прилепилась к душе Давида, и вы найдете друг друга». Так сказал он мне, и в тот же вечер сделалась с ним агония, так что мы позвали к нему батюшку. И умер он к утру на моих руках, попрощавшись с нами.
В тот же день добросердечная купчиха на свои средства схоронила его. Савелий и Андриян горевали, что потеряли такого благословенного товарища, а я, грешница, радовалась, точно невеста под венцом: таким счастьем он одарил меня, уходя из этого мира, такой мир передал мне в наследство! Я не знала, то ли на земле я, то ли на небе. Вы ожили в моей душе и заполнили ее, когда меня оставило отчаяние. Я знала, что сейчас случится какое-то чудо, которое все, все перевернет в моей жизни. И вот пошли мы с Савелием и Андрияном в *** монастырь, как заповедал Яков. Точно Ангел шел с нами: то и дело крестьяне подвозили нас на подводах, кормили, давали ночлег. В три дня добрались. И там провели мы три дня. А сегодня за обедней я причастилась. Пошли мы последний раз на вечерню, чтоб утром идти дальше, и вот, после службы у святых врат вижу я — родной мой Давинчи! А я даже не удивилась, что здесь, в сотнях верст от Великого, встречу я такого старого друга. А потом гляжу — вы, Николай Андреевич, мой родной, мой единственный, которого жаждала моя душа, к которому я всегда желала вернуться и которого желала быть достойной…
Князь опустился пред нею на колени и спрятал лицо в складках ее одежды.
— Маша, Маша, моя Маша, я бесконечно уважаю тебя, ты мне дороже чем когда бы то ни было. Я любил тебя еще в детстве, я люблю тебя так давно, так глубоко, так сильно... Не покидай меня!
— Никогда, — отвечала она.

Эпилог

Свадьба моих родителей была в Великом, через четыре месяца после этого дня, вскоре после Петра и Павла. Моя мать стала княгинею Кологривской, когда ей было двадцать четыре года. Она почти никогда не выезжала в Петербург, в высшем свете никто не знал ее. Зато в Великом и во всех окрестных деревнях родителей моих знали все: князь Николай Андреевич устроил больницу и школу в Великом, а к княгине можно было запросто подойти с любою просьбою. «Княгиня, да нашего рода!» — говорили о ней.
Мама до старости оставалась прекрасной и юной: природа одарила ее особенной неувядающей красотой. Она была молчалива, а если говорила, в словах ее светилась мудрость и высокий разум. Не знаю, был ли еще на земле муж, который бы столь почитал и уважал жену свою, как князь Николай Андреевич. Но матушка моя за десятки лет так и не приобрела княжеского лоску, и многое в ней оставалось от прежней поповны, при всем том, что она прекрасно музицировала и приучала детей своих говорить по-французски. Княгиня не прибегала к помощи модисток, но, как в старину, сама себе шила туалеты по журналам, выписанным из Парижа. Помню, ткани использовались самые прекрасные и не дешевые, оттого облик маменьки, помнится, был изысканным в своей простоте и незамысловатости.
Своих благочестивых обычаев, принятых в девичестве, маменька не оставляла до конца дней. Жизнь семейства нашего, сколько помню, постоянно сосредоточивалась вокруг храма, где служил дед. Особенную любовь маменька испытывала к странникам: и они отвечали ей тем же. Слухами земля полнится; об усадьбе Кологривских узнали далеко за пределами нашей губернии и потянулись сюда в надежде найти добрый приют, кров и хлеб-соль. Для странников был выстроен особый деревянный флигель в восточной части парка. Странноприимство занимало значительное место в жизни нашего семейства.
Помню, пришли к нам однажды на Масленице два совсем ветхих слепых старика с мальчиком-поводырем лет двенадцати. Один из стариков (помню, имя его было Савелий), сильно был болен, слёг и до весны пролежал у нас во флигеле в жестокой горячке. Маменька была чрезвычайно взволнована сим обстоятельством; она не отходила от страдальца и преданно служила ему, как сиделка. На Светлой седмице Савелий преставился. Погребли его на нашем погосте в Великом, у церкви. Поначалу маменька и второй слепец, Андриян, ходили на могилку Савелия каждый день. Потом Андриян с мальчиком ушли в Киев.
Но не ко всем убогим маменька была столь же внимательна. Встретив некоторых, она отдавала распоряжение прислуге угостить пришедших и проводить во флигель, сама же избегала разговоров с ними. «Не все странники истинные, — объясняла она нам. — Приютим их, накормим — и достаточно. А слушать некоторых мало пользы». Она как-то без слов могла увидеть, от кого из странников можно было получить еще и душевную пользу, а кто не мог изнести из сердца своего ничего, кроме лукавства.
Странников она жалела… Много услышала она от них печальных историй о погибших детях, утраченных семьях, злых свекровях, хитрых тестях, — сердце маменьки отзывалось на чужую скорбь как на свою. Сама она тоже узнала много скорбей: первенец ее Николенька, любимый светлоокий отрок, упал с дерева, когда из озорства хотел посмотреть на птенцов малиновки, кричащих в гнезде. Николенька пролежал два месяца со сломанным позвоночником, и на глазах маменьки жизнь покидала его неподвижные, омертвевшие члены. Родители знали, что он обречен, что медицина бессильна помочь ему, но до последней минуты надеялись на чудо. Поэтому конец отрока показался маменьке неожиданным и несправедливым: она несколько месяцев отказывалась верить в смерть Николеньки, столь живого и веселого мальчика. У нее оставались еще две маленькие дочки, но они не могли утолить ее скорби.
С весны до глубокой осени она всюду искала и звала своего мальчика, сетовала на то, что его зарыли в холодную землю. Когда выпал снег, она по ночам вскакивала с постели и бросалась на кладбище; ее пытались удержать, но это было почти невозможно. «Ему холодно, поглядите, сколько снегу навалило! А я ничем не могу ему помочь, ничем!» — вскрикивала она и падала без сил. И такое помешательство ее продлилось до тех пор, пока она не ощутила в себе биение новой жизни. То был я… Меня тоже окрестили в честь отца, и вся любовь маменьки обратилась на меня. Когда я начал помнить себя, от оспы умерла одна из моих сестричек. Другая, Оленька, выжила, но миловидное личико ее осталось обезображенным на всю жизнь.
С этих пор маменька моя словно родилась заново, совсем другим человеком. Она научилась смотреть в лицо любой беде без страха и горечи. Она все принимала с твердою душой, с готовностию и мудростию. Впрочем, таких тяжелых бед Господь с тех пор не посылал моим родителям. Но это не значит, что жизнь в усадьбе проходила как в раю…
Когда я был лет семи, однажды летним вечером к воротам парка подкатила крестьянская телега. Лошадью правил мужик из Кудинова, а в телеге сидела старуха в почти нищенских барских обносках, в измятой, неопределенного цвета шляпке с оборванными лентами. Она соскочила с телеги, громко ворча на мужика за то, что вся она забрызгалась водою из луж, что все платье ее в пыли и соломе. «Дык ведь, барыня, сами ж гнать заставили…» — оправдывался насмешливый мужик, на что барыня отвечала ему отборной бранью по-французски и ударами рваной омбрелькой по спине. Выцветшие тюки ее были выброшены из телеги к воротам парка, и мужик поспешил восвояси. Маменька вышла к воротам встретить новую странницу. Признаться, такой странницы видеть ей еще не приходилось, хотя за год своих странствий маменьки всякого навидалась. Что за вид был у нелепой старухи! Шелковое старомодное платье на кринолине, все в заплатах и заметных дырах, протертое на швах, с отгнившими оборками, было ей когда-то впору, но теперь болталось вокруг ее отощавшего стана, как рубаха. Седые редкие волосы небрежно выбивались из-под шляпки и прилипали к хмурому запыленному лицу. Однако брови старухи были подведены угольком, и видно было, что в молодости старуха была замечательной красавицей. Держалась она прямо и властно, как королева. Когда маменька приблизилась к ней, старуха развязно взяла ее за плечи и притянула к себе:
— Ну-ка, покажись-ка, какова невестушка? Да, недурна, недурна. Понимаю Николя. Слыхала, что и сердце у тебя доброе. Что ж, принимай меня, как положено у вас, — что называется, в среде народа… Верю, что не отомстишь мне по-княжески.
Маменька поначалу опешила, но из этакой приветственной речи начала понимать, что пред нею не просто сумасшедшая разорившаяся барыня, каковых, говорят, множество бродит по улицам Петербурга, а собственная ее свекровь, княгиня Кологривская. Но, Боже мой, что у нее за вид, что за маскарад? Уж не решила ли старуха устроить своей невестке испытание, как некогда король Лир своим дочерям?
Как бы то ни было, молодая княгиня ввела свою свекровь в дом, повелела привести ее в порядок, одела ее, накормила и упокоила. Тем временем отец мой узнал от старой княгини ее историю: много лет она знать ничего не хотела о своем сыне и не терпела, чтоб в свете при ней упоминали его имя. Общество несколько лет послушно выполняло ее условие, но вскоре это же общество совершенно исторгло стареющую княгиню из своих рядов. Лакей ее Никиша, став дворецким, взял над княгиней какую-то необъяснимую власть. Вскоре это стало заметно для всех. Он обобрал свою госпожу до нитки, интригами своими довел ее до полного разорения, так что та лишилась и имений своих, и столичного особняка, — все было изъято по иску кредиторов. Сам же Никиша с приобретенным капиталом скрылся в Америку. Итак, старой сластолюбивой княгине ничего иного не оставалось, как подавить свою фамильную гордость и отправиться едва ли не пешком к сыну и невестке-поповне, чтобы вымолить у них приют и покой в старости.
Родители мои с достоинством приняли на себя новый крест и выполняли долг перед старой княгинею со всяким терпением, ибо гордость свою она, буде и приглушила, но задушить ее окончательно не пожелала. Своими капризами и укоризнами она делала жизнь маменьки невыносимой. Мы, дети, боялись ее страшно, и самым любимым нашим временем стали послеобеденные часы, когда бабушка завела обычай предаваться отдыху. Мы старались не шуметь, чтобы прежде установленного часа не услыхать надтреснутого голоса старухи, то и дело сварливо журившей нас и называвшей «кутейным отродьем».
Лет через пять обнаружилось, что бабушка уж не помнит никого из нас по имени и не узнает даже собственного сына. За ней постоянно ходила горничная, ибо старушка частенько пыталась устроить пожар в доме или сбежать в Петербург. «Бабушка болеет, бабушку надобно жалеть», — говаривали нам родители, и мы прощали бабушке все ее великие недостатки. Когда она умерла, никто не проронил и слезинки, зато горестных, жалостных воздыханий над гробом ее было множество. Маменька не раз говорила мне, что после тяжелых скорбей ее юности — (виновницею коих, отчасти, лично я признаю бабушку, хотя маменька всегда это горячо отрицала и винила одну лишь себя), — после всех этих скорбей присутствие бабушки в нашем доме было поистине мелким испытанием маменькиного самолюбия…
Гораздо большим испытанием для маменьки стало появление в наших краях вечного студента Сельдереева, прибывшего из Сибири, подобно нашей бабушке-княгине, в обносках, без картуза, в разбитых очках. Маменька с трудом узнала в этом циничном оборванце товарища своих детских игр. Что сделала с ним жизнь! Мама плакала, когда узнала его историю. Долго Тимофей проповедовал в Петербурге социализм, пока не вступил в фиктивный брак с стриженой девкой, как делали в то время многие молодые люди из этой среды. Она его совершенно запутала: Тимофей стал рабом ее и вынужден был содержать и ее, и всех ее то и дело появлявшихся детей, коих он не имел никаких оснований считать своими. Но они были его детьми по закону, — он был обязан содержать все это возрастающее семейство, — и жена затаскала Тимофея по судам. Тимофей оказался никудышным кормильцем и содержателем семейства, до смерти надоел своей мнимой жене, так что она решила избавиться от него. Как ни был Тимофей осторожен, но попал-таки в глупую историю с печатным станком на конспиративной квартире. «Это она, булка сдобная, меня выдала, иудино отродье, будь она вовеки неладна!..» — ругался Тимофей. Еще бы! По этому делу он получил десять лет ссылки в Сибирь, а жена его обрела полную свободу. Тимофей прожил весь срок в Иркутской губернии, считая себя мучеником за правое дело. О Боге он и думать забыл. В ссылке он сумел сколотить некоторый капиталец, ибо там занялся мелким ростовщичеством и проявил деловую хватку не хуже любого жида. Тимофей хотел до конца дней своих остаться в уездном сибирском городке, но ненависть к нему жителей городка и ссыльных стала превосходить все границы. Он начал уже опасаться за свое имущество и даже за жизнь. Потому к концу срока ссылки Тимофей все чаще и чаще вспоминал свои детские годы в семинарии и Машеньку Чудотворскую. Он ничего не знал о ней, но, когда срок ссылки миновал, отправился в наши края. В Великом он узнал, что Марья Васильевна все-таки стала княгинею и здешнею помещицей, чему он даже обрадовался: здесь-то ему не откажут в крове и в некотором внимании. Так и поселился бывший социалист Сельдереев во флигельке для странников. Отец с матерью старались обратить его к честной жизни, но Тимофей раз и навсегда отверг для себя всякую мысль о Боге и Его законе. Живя во флигеле, он продолжал свою ростовщическую деятельность, хотя и не с таким размахом, как в Сибири. Но и здесь о нем ходили слухи, что этот неопрятный приживальщик богат, как Крез. Не раз Тимофей бывал бит разным темными личностями, которые пытались добиться от него признания, где он прячет свои тысячи. Да к тому же, глядя на домашнее счастье моих родителей, Тимофей стал все чаще наведываться в трактиры. Родителям моим такое соседство стоило многих нерв, хотя они и удерживались от того, чтобы указать Тимофею на дверь. В один прекрасный день Тимофей исчез. Родители мои использовали все возможности, чтобы разыскать его. Но нашли не Тимофея, а труп его в лесу под Кудиновым. В наших краях говорили, что все-таки враги Сельдереева избавились от своего ненавистного кредитора-процентщика!

Помню еще один знаменательный случай, который произошел, когда я был лет десяти. В знойный день после Петра и Павла мы с сестрою, прогуливаясь, шли проселочной дорогой в сторону Ведьминой рощи и сплетали себе венки из васильков. Слепящее солнце будоражило окрестные луга, которые уже звенели бескрайними песнями кузнечиков. Наша усадьба белела немного поодаль, впереди темнела роща. Позади нас на дороге показалось облачко пыли: со стороны Великого мчалась открытая коляска. Коляска поравнялась с нами, слегка замедлила, и мы успели разглядеть сидевшую в ней роскошно одетую даму в летнем дорожном костюме, в круглой шляпке, в шелковых перчатках. Дама обернулась к нам и проводила нас долгим взглядом.
– Ах, какая красавица! — вздохнула моя сестра и прикоснулась пальцами к своим щекам, испещренным оспинками.
– Наша маменька красавица, — лучше всех, — возразил я.
Когда мы подошли к роще, сестрица моя замешкалась на знойном лугу, собирая васильки, я же один вступил под сень деревьев, которые сами изнемогали в этот штиль, но дарили прохладу. Мне казалось, я вступил в древний высокий храм и застыл, удивленный: от старого дуба отделилась фигура проезжей дамы.
– Скажите, мальчик, это не усадьба князей Кологривских осталась по левую руку? — спросила она глубоким низким голосом.
Я кивнул.
– Вы, должно быть, сынком приходитесь князю Николаю Андреичу?
Я вновь кивнул.
– Здоров ли ваш папенька?
– В добром здравии, — смущенно отвечал я.
– И маменька ваша?
– И маменька...
Вдруг дама подошла ко мне вплотную, обняла меня за плечи и опустилась на колени. Она сняла с меня шляпу, ее руки в белых шелковых перчатках гладили мои волосы, убирая их со лба, ее агатовые глаза блестели от слез. «Как похож на него!» — едва слышно прошептали ее губы. Я замер от страха и восторга. Должно быть, она собиралась поцеловать меня в лоб, но внезапное появление сестры моей спугнуло ее. Оно ловко поднялась и стремительно скрылась за деревьями. Не успели мы опомниться, как раздался стук конских копыт и удаляющийся шум экипажа.
– Что ей нужно? — спросила сестра.
Я пересказал ей мой разговор со смуглой дамой.
– Какая она странная! Какая-то не наша... Должно быть, иностранка.
Мы с Оленькой условились ничего не рассказывать об этой встрече родителям: это навсегда осталось нашей маленькой детской тайной.

Большую роль в нашей детской жизни сыграл Степан и славная супруга его, Татьяна Пафнутьевна. Если маменьку мы с сестренкой Оленькой боготворили, отца уважали, бабушки боялись как пожара, — Татьяну Пафнутьевну мы любили до слез. Когда у маменьки стали появляться малыши, Татьяна Пафнутьевна помогала каждому из нас появиться на свет, с появлением же старшего она уговорила княгиню дать ей отставку от должности экономки и сделать ее нянюшкой. Так и вынянчила нас добрая Татьяна Пафнутьевна вместе с собственными детками: от нее первой мы узнавали о Маше и медведе, о Бове-королевиче, о Василисе Премудрой, о Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче. А когда подросли, она отчасти поведала нам историю бракосочетания наших родителей. Когда же я стал взрослым, отец и маменька рассказали мне обо всем. Их рассказы позволили мне восстановить всю историю в подробностях и изложить ее для потомства.