Избушка, которая учила тишине. часть 1

В самой глуши Заповедного бора, куда не ведут тропинки, а солнце заглядывает только по большим праздникам, жила-была Избушка. Не простая, а на курьих ножках. Только ножки у неё были не тонкими, как у цыплёнка, а крепкими, узловатыми, похожими на корни старого дуба. Мозолистые, в трещинах коры, они ступали по мху так тяжело, что земля под ними вздыхала: «Ох, опять переступила».

Избушка была ворчуньей. Она не просто танцевала по приказу, как в старых сказках. Если ей наступали на любимый корень-подножку, она фыркала, скрипела ставнями и могла замереть посреди поляны, повернувшись к обидчику — будь то ветер или заблудившийся грибник — самой тёмной стеной. Она умела обижаться.

Внутри Избушки всегда пахло по-особенному. Там смешивались запахи горячего ржаного теста, которое хозяйка пекла по утрам, старой-престарой бумаги, древесной смолы, сочащейся из щелей между брёвнами, и сушёных трав.

Хозяйкой была Баба Яга. Но не та, с костяной ногой, что в ступе летает и детей в печке жарит. Эта Яга была похожа на крепкий гриб-боровик: в платке, из-под которого выбивались седые космы, в жилетке . Она не пугала, а пыхтела самоваром и вечно что-то штопала.

Каждое утро к её крылечку прибегали лесные ученики. Не дети, а зверята.
Первым, стряхивая росу с ушей, прибегал Зайчонок-трусишка. За ним, переваливаясь и смешно косолапя, приходил Медвежонок, который вечно хотел спать. Третьей прилетала, тихо шурша крыльями, Сова-малышка, которая всё путала право и лево. А последним, оставляя на ступеньках мокрый след, Бобрёнок.

— Садись, неслухи, — басила Яга, разливая чай в кружки с отбитыми краями. — Будем грамоту учить.

Зайчонок сразу доставал из-за спины грифель, сделанный из острой веточки, и ждал букв. Но Яга букв не признавала.
— Брось деревяшку, — говорила она. — Настоящая грамота начинается там, где слова заканчиваются. Смотрите под лапы.

Она выводила зверят на поляну.
— Вот, — тыкала она клюкой в примятую траву. — Что видишь?
— Траву, — отвечал Медвежонок, почесывая ухо.
— Эх ты, соня. Это Лось на водопой ходил. Видишь, левая передняя глубже продавлена? Значит, нес в зубах тяжесть, ветку какую. А шаг короткий — торопился. Учись читать по следам. Жизнь — она не в книжке, она под ногами написана.

Сова-малышка сидела на ветке и смотрела на тени.
— А теперь глядите, — шептала Яга. — Солнце где?
— За спиной, — ухала Сова.
— А тень твоя куда смотрит?
— На пенёк.
— Вот тебе и буква. Тень — это твоя правда на земле. Если ты злилась и топала, тень будет корявая. Если бежала радостно — лёгкая. Читайте тени, пока солнце не село. Завтра они будут другими.

Бобрёнку доставалась водная грамота. Они шли к ручью.
— Рябь на воде — это чей-то разговор, — объясняла Яга. — Видишь, круги пересекаются? Две сороки сплетничают. А вон там вода гладкая, как стекло. Там сом спит. Хорошая вода — это когда в неё никто со зла не плюнул.

Закон в Избушке был всего один, но строгий: не перебивай того, кто рассказывает, и не бери чужого без спроса.
Когда Медвежонок хотел стащить со стола кусок мёда, Яга не кричала. Она просто брала его за пушистое ухо и говорила:
— Это не твой след. Чужой мёд горек, от него живот ворчит. Положи, где взял, и спроси. Просить — не стыдно. Стыдно — тащить.

А Зайчонок всего боялся. Он так дрожал, что у него стучали зубы, и он не мог слушать ни про следы, ни про тени.
— Чего трусишь? — спрашивала Яга.
— Вдруг Леший... Вдруг Болотник... — пищал Зайчонок.
Яга вздыхала, доставала из печи пирожок с капустой, делила его пополам и давала Зайчонку большую часть.
— Глупый. Самое страшное в лесу — это не Леший. Самое страшное — это когда ты потерялся и молчишь. Кричи, если страшно. Грамота страха — это громкий голос.

Избушка в такие моменты всегда стояла к ученикам передом. Она притворялась сердитой старухой. Скрипела, кряхтела, иногда специально выпускала из трубы лишний клуб дыма, чтобы Медвежонок чихал. Но на самом деле она была до смешного тщеславной.

Яга знала этот секрет. Если Избушка вдруг поворачивалась к поляне глухой стеной без окон и замирала, обиженно поджав свои курьи ножки, зверята уже знали, что делать.
— Эй, старая, — говорил Медвежонок, поглаживая бревенчатую стену. — У тебя на правом углу мох красивее всех в лесу вырос. Прямо изумрудный.
И Избушка тут же вздрагивала, кряхтела, но уже довольно, и медленно, со скрипом, поворачивалась к ним резным крыльцом.
— Или, — добавлял Бобрёнок, — у тебя ступенька сегодня совсем не скрипнула, когда я заходил. Крепкая ты!
Избушка от таких слов млела. Её стены теплели, смола начинала пахнуть мёдом, а из трубы шёл уютный запах яблочного дыма. Она любила, когда её хвалили.

Однажды в Заповедный бор забрёл мальчик. Не злой, просто любопытный. Он увидел Избушку, которая как раз обиделась на ветер и отвернулась к кустам можжевельника. Мальчик решил, что это просто старый шалаш, и полез в открытое окно.

Внутри пахло сказками. Мальчик схватил со стола серебряную ложку — она показалась ему такой красивой. И тут же из-за печи вышла Яга.
— Руки-то не распускай, — тихо сказала она. — Это не серебро, это береста, луной натертая. Рассыплется.
Мальчик испугался, ложку выронил.
— Грамоте учиться пришёл? — спросила Яга, прищурив глаз.
— Я буквы знаю! — выпалил мальчик. — Весь букварь!
— Буквы — это для счетоводов, — махнула рукой Яга. — А ну, глянь в окно. Видишь, Избушка моя дуется?
— Вижу. Она страшная.
— Сам ты страшный, — обиделась вдруг Избушка и топнула ножкой так, что мальчик подпрыгнул. — У меня наличники резные! Я в позапрошлом году на три вершка правее встала, чтобы молодой папоротник не помять! Грамотей.

Яга усмехнулась:
— Вот тебе урок, городской. Буквы твои — это только имена. А у всего живого есть характер. Видишь, ворчит? Скажи ей доброе слово.
Мальчик подошел к стене Избушки. Ему было стыдно за ложку и очень страшно. Он погладил шершавое, теплое дерево.
— Избушка... — прошептал он. — Ты очень красивая. И стоишь так, что папоротнику не темно. Прости, что я в окно полез.

Избушка замерла. Повернула одно ухо-ставню. Потом медленно, со вздохом, от которого пахнуло печёным тестом, повернулась к мальчику резным крыльцом. Дверь сама собой открылась.
— То-то же, — проворчала она. — Хвалить меня надо. Я это люблю.

Мальчик прожил у Яги три дня. Он не выучил ни одной новой буквы. Зато он научился отличать след волка от следа собаки по тому, как волк ставит когти — ровно, как по линейке. Он понял, что если муравьи бегут быстро и в одну сторону — быть дождю. И он узнал, что самое уютное место на земле — это крыльцо старой Избушки на закате, когда она перестаёт ворчать и просто греет свои старые, мозолистые бока о вечернее солнце.

Когда мальчик уходил, Яга дала ему в дорогу узелок с пирожками.
— Забудешь буквы — не беда, — сказала она на прощание. — А вот если забудешь, как пахнет смола после дождя и как вздыхает земля под доброй ногой — тогда пропал. Читай мир, неслух. В нём слов больше, чем во всех твоих букварях.

Мальчик шел домой . Он читал, как высоко в небе, не махая крыльями, читает дорогу канюк. Как белка читает шишку, выбирая самое вкусное зёрнышко. А далеко позади, в Заповедном бору, старая Избушка на курьих ножках переступала с ноги на ногу, вздыхала, но стояла к тропинке передом. На всякий случай. Вдруг кто-нибудь ещё придет и скажет ей, что у неё самый ровный мох во всём лесу.

продолжение ....